Интуиция

— Мальборо, пожалуйста. Она перекинулась через стойку. Волосы упали ей на глаза, и она рассмеялась, откидывая их рукой. — Нацуко, все еще куришь женские сигареты? — Нет, курю сигареты ковбоев. — О Господи, ты пьяна! Она улыбалась. Он показательно закатил глаза, открывая навесной сигаретный шкаф. Нацуко ногтями прошлась по стойке. Это был маленький деревянный бар с лавкой, и все посетители, покупая сигареты, уходили к противоположному концу. Они были одни, Генри остановился. Стоя к ней спиной, ударил по барному шкафу. Затряслись бутылки. Он выкрикнул ругань в стену, оперся о шкаф рукой. Ее била дрожь, на мгновение стало смешно: «Догадался. Он догадался. И теперь нам больше не надо будет притворяться, что все осталось так же, как было раньше. До болезни», — рассеянно провела по волосам рукой, прикусила щеку. Когда они познакомились, Генри было двадцать восемь. Он еще не успел облысеть и исхудать, у него была рыжая борода и загорелое лицо, а она только переехала в Америку вместе с братом. Тогда казалось, что все возможно. Теперь ее брат мертв. Генри повернулся, вложил в ее руки пачку. Наклонившись, хрипло прошептал: — Что стряслось? Она спрятала от него глаза. — Он умер, Генри. В пятницу умер. Генри вздрогнул. Рука поднялась к лицу, опустилась на воротник рубашки. — Уже? — беззвучно переспросил он. Она кивнула. И разрыдалась. «Тушите свет», — думала она. Генри смотрел на нее, сквозь нее, подперев рукой голову, а она плакала, думая, что слишком долго держалась. Исход был очевиден. Для всех. В первую очередь — для Иоши. Но она держалась. Не за надежду, но за свое лицо. Он хотел запомнить ее счастливой. Она это знала и делала, что могла. Но теперь — тушите свет. Иоши умер. Надобность в улыбке исчезла вместе с ним. И разве она не надеялась на чудо сверху? «Мы не знаем, почему, но вы в ремиссии. Слава Иосифу и Деве Марии. Такое происходило раньше. Редко, а временами случалось. Думаю, вам стоит сходить в церковь и помолиться за свою душу», — дальше ее брат хлопает в ладоши, а она обнимает его, чувствуя, как слезы жгут уголки глаз. Растаяло, как угли в костре. Она смахнула остатки слез. Выдавила улыбку. Генри не улыбался. Накрыл ее руку своей ладонью. — Как ты? — Порядок. Нормально, все хорошо. Он бы не хотел, чтобы я размякла у твоей стойки? Он покачал головой. — Сходи, прогуляйся. Оставь сигареты. — Не оставлю, — голос осип от слез. Она отвернулась. Положила голову на сцепленные в замок руки и уставилась в телевизор — за деревянную перегородку в бар. Мужчины приходили туда, чтобы выпить пива и посмотреть бейсбол. Бородатый бэттер в кепке отбил удар. Повернув к себе ее подбородок, Генри оперся рукой о стойку. Плечи сутуло выступили вперед, он опустил голову под ее взгляд. Заговорил, прерываясь: — Поверь... Иоши бы не возражал против алкоголя и не схмурился, если бы знал, что ты рыдала у моей стойки. Но против этого, — он облизнул губы, пальцем стучал по пачке. «Как в песне Дорз», — подумала Нацуко, — «...девушка Лос-Анджелес или замкнутый круг или в ожидании солнца...». — ...Да. Он был бы против. Ты идешь по той же дорожке. Его убила работа. Тебя убьют они. «Крови все больше и больше, она преследует меня. Подумай о рассвете... и гитарное соло. Тремя пальцами он уходит на ноту ми, а после... Господи Боже мой. О Господи, черт» Она покачала головой, ощущая, как пересохли губы. Генри смотрел на стойку, опустив голову. — Просто подумай об этом. Если я заберу пачку, ты купишь их в соседнем магазине? Она кивнула, он убрал руку. — Кури. Но знай, что он был бы против. И я против. Все твои друзья и родители — против. Не забывай об этом... — Когда так же буду умирать от рака? Терять сознание от передозировки? Она смотрела ему в глаза. Он замялся. — Да... Да, именно это я и хотел сказать. Разве я не прав? — Нет, не прав, — выдержала паузу. Его кадык бегал вверх и вниз, губы беззвучно шевелились. Она его перебила. — Теперь ты будешь душить меня за двоих? Такое случается. Это как упасть с велосипеда... — Это намного серьезнее! — он кричал и она отпрянула. Генри вновь наклонился к ней. Взял ее руки в свои. Она опустила глаза, заметила, как поблескивает слезший местами лак. «Надо будет подкрасить», — отбросила мысль, встретилась с его взглядом. — Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Мне тебя не отговорить, я знаю. Иоши мог, не я. И это даже комично, учитывая, в каком мы месте... Просто подумай над моими словами. У каждого из нас ворох проблем! У тебя много проблем — не увеличивай. Легко начать, когда в дом стучится беда. Но ты же не такая. Не слабая? — Слабая, — она сделала еще несколько шагов назад. Схватилась за стену, чтобы не упасть. — Не понимаю, с чего ты все это начал? Займись собой, Генри. Тебе тридцать пять. Не пятнадцать. Развернулась к выходу. — Еще увидимся, Нацуко? — он резко осип. Она не обернулась. — Займись собой. Хлопнула дверь. Она приложилась к стене, отдышалась. Падал мокрый снег. Она стряхнула его с волос, убрала за ухо прядь со лба. Вспомнилось, как в детстве она также пряталась за углом дома при каждой ссоре. Ждала, когда прибегут друзья и Иоши. Всегда казалось, что бегут они слишком долго, и в ожидании она повторяла: «никому не нужна, никому из них не нужна, никому я не нужна» снова и снова. Псалмом. Она отошла от лавки. В сумке, зажатой между косметичкой, смятыми чеками и кожаным кошельком, нашла зиппо. Покрутила в руках. Та же, что три года назад — в силиконовом чехле с кошкой. Несколько секунд гонялась за кончиком сигареты, рука дрожала. Закурила. Горизонт прорезали огни чертового колеса. Она привалилась к фонарному столбу, выдыхая дым. Закашлявшись, рассмеялась. Потрясла вытянутой вперед рукой, смахивая пепел. «Я стою здесь, возвращаясь к тому, что ненавижу, а завтра похороны Иоши», — она хотела согнать ее, но мысль повторилась вновь, — «завтра похороны Иоши? Завтра. Уже завтра». Коснулась уголка глаз. Подумала, что размазала тушь, и вспомнила, что не красилась третий день. Просто не подходила к зеркалу. Приложилась к сигарете. Покраснели костяшки пальцев, она зажала сигарету губами, коснулась своей руки. «Не плачь, милая. Эмигрантка с умершим братом — твое новое амплуа?» Вспомнила вечный слоган телевизионной рекламы: «выбери себе любой вкус». «Остается только перекрасить волосы или выйти замуж». Достала его фотографию из кошелька. Иоши, ее Иоши. Ее Иоши до болезни. До больниц и до рака. Ее брат, ее запечатленный двадцатишестилетний Иоши. Пригладив, спрятала его в кошелек. Закрыла глаза, поймав мысль: «Смогу я когда-нибудь смотреть на него без тоски?» Судорожно вдохнула. Вновь видела колесо. Когда-то брат говорил, что они будут гулять здесь с ее детьми. Нет ни детей, ни брата. «Ни детей, ни брата», — повторилась мысль, и она сжала губы. Сделала шаг вперед. Пошла к площади, ощущая, как ветер начинает дышать попкорном, сеном и мужским парфюмом. Слева нее заиграла скрипка. Она обернулась. Порыв воздуха едва не сбил с ног, разбросал волосы по лицу. Она смеялась. Пылающие фонари окрасили ее и улицу в ярко-желтый. В ногу врезался мальчик, не извиняясь, бежал назад. Она оперлась рукой о стол с игрушками. Мальчик в синем одергивал рукав мамы, говорящей по телефону. Пятилетняя девочка в пышном платье смеялась, кружась вокруг стола, сжимая плюшевого пони и смотря на нее, она бессвязно думала: «Я эта девочка. Я была ей». В детстве любимым развлечением брата были деревянные куклы, они играли в них вместе. Когда ей было пять — выучились шить свои из остатков одежды или порванных носков. Мать говорила, что таким куклам нельзя рисовать глаза: переживала, что в них вселится демон. Они рисовали карандашом или синей ручкой. Очень косые лица для очень косых кукл. Глядя на них действительно проскальзывала мысль об одержимости — они по старой привычке рисовали улыбку от уха до уха или ухмылки на половину всего лица. Когда ей было десять, девочка научила ее плести куклы из одуванчиков, но в ее руках стебельки ломались. Детьми они боялись белого сока в его стволе, говорили, что в нем есть яд, а фиолетовые фиалки вызывают слепоту. Ими пугал Иоши — заплетал в волосы, и она бегала и кричала, пытаясь их согнать. На языке цветов они означают заботу. До нее дошел запах гари и кукурузы. Она увидела, что еще держит в руке потухшую сигарету. Растоптала каблуком. Продавщица взяла ее за другую руку, фонарь и ее лицо окрасил в желтый. Она прошептала слова ей в ухо, и Нацуко окатило неприятной волной жара ее дыхания: — Все хорошо, мэм? Она кивнула. Посмотрела на руки. На бордовый лак. Пошла в сторону, озираясь назад, глядя на расстоптанную сигарету. Вошла в толпу. Стуком каблуков пробралась к чертовому колесу. На ней были розовые сапоги из кожзама под куртку. Очередь была оттянута красной лентой, она переступила ее. Обняла плечи. Взглядом встретилась с черной кошкой. Отдышалась. Услышала подростков за своей спиной. Они смеялись. Щелкнуло кольцо крышки — кто-то открыл банку газировки. Или пива. Или... Кошка пряталась в тени под сценой и разглядеть можно было только ее глаза. Зеленые. У нее были голубые. У Иоши карие. Он часто хвалил ее глаза. Рисовал в блокноте... Она опустилась на корточки, вытянула вперед руку. — Милая, иди сюда. Кошка сидела на месте. «Теперь ничего не получится. Если бы она отошла назад — был бы шанс. Не теперь», — она приложила ладонь к асфальту, поманила пальцами. — Кис, кис, кис, кис, кис... Спереди низким голосом зашептало эхо: — Кис, кис, кис... Она улыбнулась. Выдохнула. Закусила губу, огляделась. Встретив ее глаза, девушка рассмеялась. Она тоже сидела на корточках, тоже подзывала кошку своей рукой. — Извините, думала, вам не помешает помощь. «Мы с ней напоминаем уток в парке», — улыбнулась, снова закусила губу, встала. Девушка встала тоже. — Бесполезно. Здесь мы ее не достанем. — Можем обойти сцену и приманить едой. Нацуко кивнула. — Не ваша? — волосы у девушки были завязаны в хвост зеленым платком. — Нет. — Откуда вы? — Япония. — У вас хороший английский, — говоря, она наклонилась вперед. Ее волосы пахли мускусом. — Я давно переехала. — А выглядите очень молодо. — Мне двадцать четыре. — Мне двадцать пять, — девушка протянула руку. — Ширли. Нацуко пожала ее. — Нацуко. — Красивое имя. Ширли улыбнулась и желтый отсвет пробежал по ее лицу. Отошел к плечу. Попал на ладонь Нацуко. Ушел к асфальту. Нацуко спрятала руки в карманах куртки. — А вы? — спросила она. — Что? — Из Америки? — Да, из штатов... Индиана. Нацуко кивнула: — Никогда там не была. Ширли поймала ее взгляд, по лицу снова пробежал луч от фары. — Там проводят хорошие гонки — «пятьсот миль Индианаполиса». — Да, я слышала. — Вы любите фестивали? Ей снова захотелось закурить. — Люблю. — В Индиане они проходят каждый месяц. Или соревнования... Они еще чаще. Баскетбол или регби... Вы любите регби? — Мой брат любил. И некоторые мои друзья. Они играли... Ширли перебила. — А вы не любите? Она посмотрела вверх. На очертания колеса. Ширли тоже подняла голову. — Ни разу здесь не была, хотя каждый день прохожу мимо. Наверное, оттуда видно весь город? — Да, вид хороший. — Давно вы там были? — В последний раз со своим парнем, — Ширли осеклась, облизнула губы. — С бывшим парнем. Мы недавно расстались. — Мне очень жаль. — Придурок, — Ширли оглянулась на очередь. Улыбнулась, вернувшись к ней. — К черту... Вы знали, что в Индиане родился Гаррисон? — Нет, он там родился? Ширли кивнула, продела пальцы в шлевки на шортах. — Тот, что писатель? — Нет, президент США. Нацуко улыбнулась. — Где же тогда родился писатель? Ширли рассмеялась. — Точно не в Индиане. Зато у нас родился Воннегут, он написал «Бойню номер пять». Читали? — Нет. — Тоже. Говорят, чертовски хорошая книга... Для меня слишком тяжелая. — Сколько весит? Ширли молча подняла на нее глаза. Скрестив руки, пальцами обхватила локти. — Извините. Очень плохая шутка. Ширли повела плечом. — Когда я спрашивала из какой вы страны, я хотела пошутить про корейцев, которые едят собак... Поэтому я вас прощаю. — Я бы ответила, что такие шутки двусмысленны в месте, где сосиску в булке назвали горячей собакой. Кожа Ширли перелилась бронзой под вспыхнувшим светом опустившейся к ним кабинки. Стукнула дверь, кабина пошла вверх. Они одновременно подняли головы, смотря за ее полетом. Одновременно опустили их. Ширли улыбалась. «Мы словно в большом аквариуме», — Нацуко обхватила плечи, закрыла глаза. Ее трясло. — Кошка... — начала Ширли, — вы собираетесь ее забрать? — Да, — услышала свой голос, точно со стороны. «Как из приемника — к съемке готов, Си-Би». — Я работаю в кошачьем приюте. Если не сможете — позвоните мне, я пристрою. Нацуко переступила с ноги на ногу. — В приюте? Как волонтер? — Нет... Не совсем, — Ширли выдержала паузу. — Кем вы работаете? — Журналистка. — Да? — она тянула гласные. — Интересно? — Выматывает. — Вам холодно? Нацуко огляделась вокруг себя, повернулась к Ширли. — Немного. — Ждете кого-то? Она рассмеялась. Провела по волосам рукой, пряча за ухо. — Простите... Нет, никого не жду. А вы? — Тоже. — Цените одиночество? — Если бы... Нацуко отвернулась. Поднимаясь на носках, всматривалась в пристань. — В общем, нет. Не ценю, — договорила Ширли. Обернувшись, Нацуко встретилась с ее взглядом. Улыбнулась. — Не хотите поехать вместе? Ширли повела плечом: — Ничего не имею против. — Думаете, мы сможем достать кошку с другого входа? — Уверена. — Сегодня я вам поверю. — Давай перейдем на ты? — Да, давай... Ширли улыбнулась. В свете улицы ее глаза отливали желтым. «Я рассматриваю ее. Нахожу красивой», — бессвязная мысль. Нацуко коснулась пачки в кармане куртки. Открыла. Пальцами пересчитала оставшиеся в ней сигареты. Ширли взяла ее за другую руку. — Кабинка приехала, — тихо сказала она. Они зашли внутрь. Ширли села первой, вытянув, как могла, длинные ноги. Кабина дернулась и пошла вверх. Она повернулась к Нацуко, держа одну руку в сумке. Нацуко взяла ее за запястье, Ширли подняла на нее глаза. — Доставать телефон, как только мы перешли на ты? Ширли рассмеялась. — Хотела посмотреть час... Извините за правила плохого тона. — Но один вечер можно прожить без времени. Верно? Ширли пожала плечами, закрыла сумку. За ее спиной пробежала карусель с пластиковыми лошадьми. Черные и белые. «Черные и белые. Инь и янь и декларация независимости» Она каталась на таких в детстве. И они с Иоши давали имя лошадям. Крест-накрест: Иоши называл лошадь Нацуко, Нацуко называла лошадь Иоши. В итоге она каталась на Сильвере, а он на Тони. Тони это лошадь... Кого? Она махнула головой — не могла вспомнить. — Выглядишь уставшей, — Ширли прижалась к окну, спиной закрыв карусель. — Бывают плохие дни. — А вечера? Лампочка, закрученная в потолок кабины, светила желтым. Через стекло на них падали красные и синие блики. Ширли улыбалась. Она повернулась к ней: — Мир, кажется, немного сошел с ума? — затылком Нацуко приложилась к стеклу. Ширли коснулась ее щеки. — Тебя привлекают девушки? Она рассмеялась. Ширли поймала ее взгляд, убрала руку. Нацуко кивнула. — Здесь не хватает звуков. В этой кабине. Нет ощущения города... Первым делом нужно было установить здесь динамик, как в торговом центре, — сказала она. Ширли гладила ее запястье. Нацуко смотрела за ее рукой, повторяя про себя движения: «запястье-рука-пальцы, запястье-рука-пальцы», — рассмеялась. Закусила щеку, чтобы не расплакаться. Отвернулась к окну. Ширли снова убрала руку. «Что-то случилось с тобой сегодня? Сегодня, хотя он мертв уже второй день?» «Поздно доходит, да?» — в горле пересохло, она прикрыла глаза. Сглотнула. Ощутила, как немеет язык. Ширли откинулась на спинку кресла, рассмеялась мыслям. — Знаешь, я сегодня читала статью про кошек в литературе и искусстве... — Да? — Нацуко открыла глаза. — Да. Несколько фраз запомнила. Например, — она улыбнулась, Нацуко видела ее отражение в стекле. Видела, как она опускает голову, прикрывает глаза. — Бог создал кошку, чтобы у человека был тигр, которого можно погладить. Виктор Гюго. Нацуко повернулась к ней. — Любопытство сгубило кошку, осведомленность воскресила ее. — В последний раз слышала это продолжение... лет двадцать назад. От мамы. — И еще... в темноте все кошки серы. — Это я тоже помню, — Ширли наклонилась к ней, — не успела сказать. Нацуко провела по ее щеке. Поцеловала. Ширли закрыла глаза. Кабину тряхнуло. Она отстранилась, начала смеяться. Ширли улыбнулась ей: — Ты пахнешь коньяком, — прошептала, открыв глаза. — Да... Кабинка опускается. Почти опустилась. — Мы едем медленнее, — Ширли заглянула в окно. — Скоро выходить. Нацуко огляделась. Ширли все еще улыбалась. — Что-то потеряла? — Сумку, — она заглянула под сиденье. Достала, отряхивая ее рукой. — Помочь? — Нет, нет... Подожди, — кабина остановилась. — Я достану свой телефон, секунду. Отсвет с площади кривой линией упал на ее лицо. — Ты такая красивая. — Что? — Нацуко подняла на нее глаза. Ширли рассмеялась. Нацуко вернулась к сумке, остановилась. Они вышли из кабинки, держась за руки, и она ощущала на себе запах ее духов. Вместе зашли в «валмарт». Ее мутило от освещения, в висках стучало. Проходя по отделам, встретили только мать с ребенком и старика, в потрепанном пальто. Его кожа отливала желтым — словно он болел. Болел ...и болел. Долго искали нужную полку. Купили влажный корм, Нацуко вчитывалась в состав. Голова гудела. Подходя к выходу, Ширли наклонилась к ней, прошептала на ухо: «Похоже на больницу, да?» — Нацуко кивнула. Сплюнула в салфетку металлический вкус во рту. Они вышли в темную свежесть улицы. Кошку приманили, обойдя сцену. Пока она ела, Нацуко перекладывала вещи со своей сумки к Ширли, коснулась деревянного гребешка. Взяла его в обе руки. Подарок Иоши. Ширли шептала ей в ухо неприличные анекдоты. Она не слышала слов. Кивала и улыбалась. Кошку спрятали внутри сумки и закрыли молнией. Быстро успокоившись, она молчала. Втроем они направились к пустой пристани, на руке Ширли появились царапины: глубокая, от запястья до костяшек пальцев, и одна короткая вдоль левой ладони. — Стоит придумать имя. Ширли кивнула. — Имя, которое ей подходит, — повторила Нацуко, Ширли опять смолчала. Сзади вскричал гудок, они обернулись. Мимо руки Нацуко пролетел желтый велосипед. Ширли отшатнулась. — Урод! — крикнула ему в спину. Нацуко смеялась. — Можно назвать ее Лили, — сказала Нацуко. Ширли повела плечом. — Может по-японски? — Нет, — Нацуко передала ей сумку, Ширли прижала ее к груди. — Устала. Хочешь возьму твою? Там столько моих вещей. — Не надо, справлюсь. Ширли опустила ладонь в просвет между молнией и стенкой сумки. Отдернула руку. — Я ей не нравлюсь? — спросила Ширли. Нацуко достала сигарету с пачки. Зажала пальцами. — Не знаю. Она напугана, — подняла на нее глаза. — Куришь? — Нет. — Против? Ширли покачала головой. Помолчав, добавила: — Если это сигареты, — она улыбалась. Нацуко улыбнулась в ответ. Подошли к колонне фонарей, свет снова залил их лица. Нацуко закашлялась, разбивая дым рукой. Ширли рассматривала ее, держа руки в карманах шорт. — Пускай будет Лаффи, — голос охрип от кашля. — Как? — Лаффи. Французское слово. Не помню, что оно означает... Ему нас учили в школе. — Красиво. Налетевший ветер потушил сигарету, Нацуко несколько раз рассекла ей воздух, кинула в мусорное ведро. Забрала от Ширли сумку, поставила на скамейку. Ширли села рядом. Нацуко оглянулась на нее. Встала, пошла к реке. — Куда ты? — крикнула Ширли. — Посмотреть. Охраняй маленькую Лаффи. Ширли было видно только ее спину. Она дошла до ступеней вниз, взялась за перила. Металл охладил кожу, осадил мысли. «В детстве мама запрещала браться за поручни. Говорила, так может передаться СПИД», — она закусила губу, чтобы не рассмеяться, подумала, — «...некоторые бедолаги не смогут разделить твой смех. Некоторые бедолаги уже мертвы. И как им было — доживать свои деньки в этих слухах?», — она дернулась, испугавшись всплеска воды. — «Если бы здесь был Иоши... Иоши, опять Иоши» Со ступеней сошла на бревенчатый пол, подошла к краю. Они часто ходили сюда втроем: Нацуко, Иоши, Генри. Тогда они только познакомились. Она помнила, что ночью здесь никого нет. Тогда они пили пиво, курили... пару раз перелезали через перила и купались в воде. Никто не брал с собой плавок, она не брала купальник. Тогда молодой рыжеватый Генри сказал: «Не знаю, чего нам стоит бояться больше: полиции или пневмонии». В последний раз она простудилась и неделю была в постели. С ней сидел Иоши. И больше они никогда сюда не приходили, Иоши был слишком требователен к случайностям: «Пока все хорошо — я закрываю на все глаза. Но стоит чему-то случиться... Я просто понимаю, что в следующий раз мы с тобой огребем с новой силой» — вот и все. Весь Иоши. Прямая цитата с его слов. И она любила его. Любила и всегда будет. Генри был прав — Иоши бы смог, не он. Иоши мог все для всех и никогда для себя. Однажды каждому приходиться выбирать между эгоизмом и добродетелью, и он выбрал второе. Если на свете есть рай — он попадет туда в независимости от того, что не верил в бога. Но она считала, что рая нет. Очень хотелось верить в вечную жизнь души, «смерть — только начало пути» и все им подобное, но она не могла. Поверить не могла. И что-либо с этим сделать тоже, хотя и очень хотела. Решила, что в последний раз всматривается в эту воду. Подумала: «Я больше сюда не приду. Никогда». Повторила вслух: — Я больше сюда не приду. Больше не приду. Слышишь? — он не ответил, и она повторила вновь. — Иоши, я больше сюда не приду... Продолжила всматриваться вдаль, Иоши не появился. Она развернулась к лестнице. Поднялась по ступеням, не касаясь перил. Ширли сидела на скамейке, нашептывая что-то кошке. Может, неприличные анекдоты. «Только она у меня и осталась — маленькая новообретенная Лаффи», — вспомнилось, что в детстве она верила в переселение душ. Создала собственную теорию после смерти кошки: она умерла, значит, ее душа переселилась в только что родившегося котенка. Нужно только найти котенка, родившегося в день смерти кошки с нужными тебе повадками, и можно всю жизнь иметь одного-вечного кота. Правда, правила не окончательно сформировались в ее голове — она не смогла решить, котенок рождается в тот же день или в любой другой после самой смерти. Может душа находиться в трансе десятилетиями перед следующим рождением или нет? Она считала, что может. Но если признаться в этом — теория пойдет под хвост, поэтому она притворялась, что правила другие. Или их вовсе нет. Не всему нужно объяснение. Если признаться — объяснение упрощает: сотни лет и молния уже не воля бога, а электрический заряд. И где здесь налет таинственности? Она понимала всех верующих в призраков, астрологию и гадание на кофейной гуще — беззаботно (счастливо?) без этого не прожить. — Все хорошо? — спросила Ширли. Она остановилась. Глазами нашла ее глаза, кивнула. — В порядке. — Ты словно разом постарела на десять лет. Она села к ней на скамейку, по другую сторону от сумки с кошкой. — Правда? Надеюсь, тебя не пугают мои морщины. Ширли улыбнулась. — Теперь вижу, что соврала. На пять. — С каждым шагом все моложе и моложе, скоро нельзя мне будет пить и иметь права... Фицджеральд был бы рад. — Придется забрать у тебя кошку, чтобы ты не повязала на ее хвост бантик. Нацуко откинулась на спинку скамьи, головой повернулась к ней. Ширли сделала то же самое. — Ты знала, что раньше во Франции в какой-то день, — она прикрыла глаза, — что-то около хэллоуина... Всех черных кошек сбрасывали с огромной башни. — Правда? — спросила Ширли. — Да. И если не могли найти достаточное количество черных кошек — брали черно-белых. Отрубали им белые части... — Боже мой! Не говори дальше! Нацуко улыбнулась. — Ладно. Иногда они выживали после падения и убегали прочь. Это считалось плохим знаком. — Просто ужасно. Нацуко смеялась. — Пожалуй, что так. — И чего смеешься? Она пожала плечами. — Не знаю... Я всегда смеюсь над тем, что нельзя понять. Что же с ним еще делать? — Проклинать. — Инквизиция думала точно так же. Какое-то время они молчали. В тишине ревел гул дороги. — Ты хорошо целуешься, — начала Ширли. Нацуко улыбнулась, взяла ее за руку. Ладонь Ширли была сухой и приятной, она пригладила ее пальцы. Подняла на нее глаза. — Ты ведешь себя так, словно сейчас меня пошлешь. Так всегда делают перед расставанием. — Как? — спросила Нацуко. — По-приятельски гладят руку, — Ширли повернулась к ступеням. Приподнялась на скамейке, чтобы заглянуть в воду. — Что там было? — А что должно было быть? — Зачем опускалась? Она пожала плечами, отпустила ее руку. — Ты с кем-то там говорила? — спросила Ширли. Нацуко сняла туфли, прижала сложенные ноги к груди. Она все еще сидела боком, как Ширли: — Боишься, что я тебя брошу? Давай напьемся и пойдем ко мне. — Плохой день? — Чертовски плохой. Моя мама говорила, что за плохим днем следует хорошая ночь или отличное утро. Ширли рассмеялась. — Она была умной женщиной. — Была, — Нацуко кивнула. — И сейчас есть. Я вся в нее. — Хотелось бы верить. Ширли перегнулась через сумку с кошкой и поцеловала ее в губы. Отстранилась. Провела рукой по ее щеке. Нацуко убрала ее прядь за ухо, и Ширли поцеловала ее в шею. «До чего же глупо», — она рассмеялась глухим смехом, и Ширли вынырнула из-под ее волос. Нацуко ей улыбнулась. — Все хорошо. Целоваться в парке очень по-подростковому. — Это плохо? — Нет, это по-подростковому. — Ну тебя. Она рассмеялась. Ширли села на прежнее место. — У тебя помада на шее, — бросила Ширли. Нацуко поводила по горлу ногтем. — Теперь? — спросила она. — Ничего нет. — Замечательно, — она оглянулась. — Пойдем гулять? Не будем же мы сидеть здесь вечно. — Мне снова придется таскать твою кошку? — Ширли улыбнулась. — Это большая честь, но я могу поволочить ее сама, если ты так хочешь. — У меня сегодня хорошее настроение, не буду тебя напрягать. — Я очень рада, — она встала. — Ты знаешь хорошее местечко рядом? — Нет, — Ширли поднялась тоже. — Мой знакомый говорил, что здесь есть неплохой бар, но собираются там в основном мужчины и, кажется, смотрят бейсбол или какую другую спортивную игру... Ты что-нибудь смыслишь в спорте? Нацуко оглянулась. — Нет, ничего — обернулась через плечо, показала рукой в сторону. — Думаю, там мы сможем что-нибудь найти. Она убрала руку в карман куртки. Ширли подошла к ней. — Все хорошо? — Да, а почему должно быть плохо? Ширли промолчала. Они пошли в сторону, указанную Нацуко. — Отец говорил, что мужчина, которого не интересует бейсбол, не может считаться мужчиной, — сказала Ширли. Нацуко пожала плечами. — Кто же он тогда? — Он просил меня с такими не общаться. И тем более не выходить замуж. Он пил. Наверное, поэтому я решила никогда не следовать его советам. Точнее, следовать в обратную им сторону... — Пил? А сейчас как? — Умер, когда мне было пятнадцать. Производственная ошибка. Он работал на заводе, — она повела плечом. — Случается. — Мне жаль. — Он был подонком. — Разве от этого легче? — Что? — переспросила Ширли. — От того, каким человеком был твой отец. Ты его знала. Помнила с детства. Разве его смерть становится менее значимой, если он подонок? — Я не хочу об этом думать. И говорить. — Как скажешь. Улица повернула за угол, они встали у светофора. Стемнело. Нацуко подняла глаза. Увидела темные облака в сером небе. Вспомнила, как знакомый под ЛСД сказал, что Иисус в аду. Тогда она подумала, что это хорошее название для музыкальной группы. Шелест листьев, ветер, скопом взлетели птицы. Ширли сморщилась, Нацуко обхватила плечи руками. Они смотрели друг на друга. Рассмеялись. Из машины, застрявшей в пробке, играл старый джаз. «Кофе и сигареты», — пришла мысль. Это была единственная джазовая песня, которую она знала. Или почти джазовая. Ее иногда включал отец, — «Все отцы любят джаз. Это аксиома». Они взялись за руки. Перешли дорогу, вбежали за угол — к флуоресцентной вывеске «У Билла». Ширли открыла дверь, и лампочка окрасила ее лицо в зеленый. — Названия неприметнее в жизни не видела. Если бы всех «у» надо было собрать в одном месте, Америке пришлось бы открыть для них новый штат, — прошептала Нацуко ей на ухо, Ширли засмеялась. — Иди уже, — шепнула она, и Нацуко зашла внутрь. Музыкальный автомат пел голосами восьмидесятых. Рок и дорожная романтика. Голоса покинутых и скончавшихся, если это не одно и то же. Она отошла к стене, пропуская Ширли на словах «мое разбитое сердце может говорить», и взяла ее за руку на тенере «не думай, что я не могу кричать». Они обменялись смешками. Нацуко подошла к стойке, Ширли тянулась за ней. Бармен-Билл взглянул на них с другого конца, почесал щетину. Подходя, разминал локти. — Вам чего? Она обернулась к Ширли. — Мне джин со льдом, а тебе? — Мартини. — С водкой? — спросил Билл. Ширли кивнула. Он наклонился к прилавку за стойкой, опустил голову. Кто-то кинул в автомат пару центов, женский голос вывел:

Сладкие сны сделаны из этого. Кто я такая, чтобы не соглашаться?

Билл придвинул коктейли. — Еще что-то? — Пока нет. — Позовете, если понадоблюсь. Ширли наклонилась к ее плечу, прошептала в ухо. — Мы пьем и идем к тебе? Ее волосы упали на плечи Нацуко. Она вновь уловила мускус, улыбнулась. Положила руки на стойку. — Да. — Платишь ты? — Не знаю. Думаю нет.

Путешествуй по миру и семи морям, каждый что-то ищет...

Ширли выпрямилась. Поставила локоть на стойку, подперев голову. — Каждый сам за себя? — переспросила она. — Именно. Человек человеку волк, моя милая незнакомка. Ширли отпила из бокала. Нацуко постучала по своему ногтем.

Я хочу использовать тебя и оскорблять. Я хочу знать, что внутри.

— Интересная песня. Редко ее слышу. — Неплохая. — Играла на моем выпускном в начальных классах. — Эта? — Да. Наверное, они не смотрели перевод? — Нацуко рассмеялась, смотря вдаль. — Что-то напоминает? — спросила Ширли. — Нет. Нет, пока ничего... Эти места похожи: можно побывать в одном и узнавать все. Ширли отпила из бокала. Нацуко допила свой одним глотком. — Пьянеешь? — Ширли улыбалась. Нацуко покачала головой. Подняла руку, чтобы повторить заказ. Парфюм ударил в лицо. Мускус, кедр, ваниль... запахи лавки сладостей. Они с Иоши ходили в трехэтажную школу, выкрашенную синей краской. Когда она была маленькой, дожидалась окончания его занятий в библиотеке... Ширли сжала ее бедро, поцеловала в губы, она чувствовала вкус помады, размазывающейся по губам... делала уроки. Он приходил, брал ее за руку, и они шли домой. Она всегда показывала на магазин пальцем, а он говорил, что это неприлично и показывать надо ладонью. Она говорила, что это глупость... Ширли повалила ее на кровать, и она рассмеялась в ее плечо, вжалась в простынь... Он говорил, что ей было бы неприятно, если бы на нее кто-то тыкал пальцем. Она ничего не отвечала, хотя в мыслях думала... ладонь Ширли разжала бедра... что в этом нет ничего такого. Она чувствовала ее дыхание и ее руку и куда-то падала: падала, падала, падала. Ширли сжимала ее плечо свободной рукой, и она поняла, что видит ее обнаженную грудь. Кожа выглядела бронзовой в свете электрической лампы, и ей на мгновение показалось, что перед ней дикая амазонка. Ширли поцеловала ее шею. И она выплыла из этого короткого момента сознания и снова падала, падала, падала... и чувствовала запах ее духов и жар комнаты, ощущала, как кружится голова, и что перед ней только белый потолок и свет от лампы и откуда-то сверху играет гаражный рок. Кажется, «Woman» Wolfmother. На гитаре. Ее всегда смешило название. И она продолжала падать, а голос пел — тихо, она могла слышать только обрывки:

Она — женщина, ты знаешь, что я имею ввиду.

...И когда она повзрослела, стала ходить домой без Иоши. У них совершенно не совпадало расписание, и она каждый день проходила мимо конфетной лавки. Оттуда пахло корицей и мускатом и кедром...

Выслушать меня, она хочет освободить тебя.

И она часто заходила внутрь. И покупала конфеты. И... Иоши ненавидел сладкое. Он никогда не заходил внутрь, да, никогда не заходил внутрь, и она вспомнила бумажные пакеты, которые ей давала продавщица, кажется, ее все звали Момоко, ребенок-персик, и как-то она шепнула ей на ухо, что ее имя на самом деле совсем другое, и она смеялась, и падала и...

Что ж ты по-своему смотришь на меня

как будто я должен освободить тебя

ты знаешь, что я не могу быть никем.

Ширли тяжело дышала. Они лежали рядом. Она ощутила, как не хватает воздуха, и упала.

***

Она закурила, обнаженной, прижала холодные колени к груди. Выдыхала в сгустившийся жар рассвета — часто и быстро. Утро утопало в тумане. Она заглянула вниз, сидя на открытом балконе своей съемной квартиры. Сирена скорой помощи смешалась с группой «Радио Хэд» и неисправной выхлопной трубой, она уловила распевку: она снова уходит, она уходит, она уходит, уходит, уходит... Прикрыла глаза: «Я хотя бы помню ее имя, — закусила губы, чтобы не застонать от боли, осторожно коснулась лба, — Ширли, Ширли, Ширли. Ее правда так зовут? Как певицу в баре?.. Боже мой». Ширли приоткрыла балконную дверь, зашла внутрь одной ногой — второй оставалась в комнате. Плечом оперлась о дверной косяк. — Есть что новенькое? — На улице? — Ага. — Только любители классики и старый-добрый катафалк с крестом. — Я приготовила завтрак. Нацуко разбила дым рукой, рассмеялась, вскинула на нее глаза. — Было из чего? — Я сбегала в магазин, — сказала, отойдя на шаг. Теперь обеими ногами стояла в комнате. — Не стоило. — Пустяки. Она потушила сигарету о балконное ограждение, встала с табурета. Ширли отвернулась. — Не боишься, что тебя было видно с улицы? — Уверена, все желающие успели рассмотреть меня и до этого дня. —А если сфотографируют? — Ширли отошла на пару шагов назад, давая ей отступ к комнате. Нацуко вышла с балкона, прикрыв дверь. — Я неплохо смотрюсь на фото. Ширли рассмеялась, села на кровать. Нацуко подошла к шкафу. — Что за завтрак? — спросила, влезая в майку. — Яичница, кофе, тосты. — Неплохо. — Золотой стандарт. Тебе не надо на работу сегодня? — Нет, у меня отпуск. Ты? — Уволилась неделю назад. Ищу варианты... — Уволилась из приюта? — она застегнула джинсы. Спиной приложилась к шкафу, чтобы надеть носки. — Нет... Приют — другое. — Тебе в нем хоть платят? — одевшись, Нацуко подошла к кровати. Села к ней. Ширли отвернулась к стене. — И да и нет. — Вселенская тайна? На самом деле ты агент разведки? ФБР-овец под прикрытием? — Ничего такого, — она опустила голову набок, — но это грустно, и я не хочу это обсуждать. — Хорошо. Ширли встретила ее взгляд. — Пойдем на кухню? Кофе, наверное, уже остыл. Она кивнула. Ширли вышла с комнаты. Нацуко расправила смятую ими ночью простынь, встала, вслушиваясь в гудение городской дороги. Подумала, — «Я схожу с ума. Просто схожу с ума», — рассмеялась. Сев на кровать, провела рукой по щеке. «Мы должны были забыть это. Взять и забыть. Она должна была уйти до захода солнца, не вспомнив моего имени, но в итоге сделала мне завтрак», — она снова рассмеялась, покачала головой, встала. Прошла к тесной и блеклой кухне. Ширли сидела за столом с распущенными волосами. Открыв ящик, Нацуко стала перебирать лекарства. Выдавила таблетку с блистера, проглотила, не запивая водой. — Все хорошо? — спросила Ширли. — Мигрень, — она повела плечом. В молчании подошла к окну, подняла жалюзи. В комнату вошел пыльный свет. Она оглянулась вокруг себя, закрыла кухонный шкафчик над раковиной и села напротив Ширли. Стены у гарнитуры были обложены желтой плиткой, другие остались в шероховато выцветший одуванчик. Нацуко перегнулась через стол, включила радио — по кухне разлился мужской голос о любви, машине и проведенной ночи. Она сбавила звук. — Кажется ты любишь музыку? — спросила Ширли. — Играла в группе, — она села набок, чтобы свободно держать приемник. — На чем? — Гитара и барабаны, — Нацуко переключила станцию.

Почему ты звонишь мне только когда под кайфом? Почему ты звонишь мне только когда под кайфом?

Она поставила его на середину стола, увеличила громкость. Заглянув в чашку с кофе, услышала ее голос: — Тебе нравится эта группа? И свой, словно со стороны: — Да, а тебе нет? — Часто их слышу, — Ширли разрезала глазунью в своей тарелке. Нацуко услышала лязг ножа. — Это моя любимая группа. Какая нравится тебе? Она отпила кофе. Ширли повернулась к окну под строки:

Я не могу увидеть тебя здесь, интересно, а где мог бы? Такое ощущение, что моё время на исходе, я не нашел то, что надеялся найти.

Нацуко поставила пустую чашку на стол, подумала, — «Сегодня вечером похороны. Хотел бы он, чтобы я пришла?» Вспомнила, что не приходила на выпускной, хотя заранее купила платье. Оно быстро мялось и, наверно, до сих пор висело в шкафу родителей. Она ни разу его не надела. Часто слышала про тоску по родине. Про потерянность в Америке, про страхи и сожаления, не соглашаясь. Она не любила Японию. Иоши было от нее тошно, он чувствовал, что рожден для большего, она — нет. Для нее все просто было чужим. Она ходила по улицам, общалась с людьми, посещала праздники, фестивали и думала: «Все это не для меня. Я здесь чужая». Она могла остаться и стать другой: кем-то подходящим под описание. Или уехать и спасти себя. И ни разу не пожалела о своем выборе. Как легенда про президента, сохранившего себя в арахисовом масле. У Иоши были друзья, хотя он не считал их друзьями. Они этого не знали, он не обо всем говорил прямо. Мама говорила, он из тех людей, что летом ждут зиму, а зимой лето. Она могла с этим согласиться — именно таким он и был и решение о переезде принял раньше нее. На своем выпускном, под светом софит, стоя в темно-сером костюме, он называл этот день эпохальной традицией и, когда она через четыре года сказала, что не хочет идти на свой — обрадовался, что они так близки друг к другу. Перед окончательным решением она спросила отца. Тогда он сказал, что она вправе поступать так, как считает нужным. Нацуко послушалась. И теперь одна ее часть сидит в Японии, готовясь к экзаменам, и будет сидеть всегда. Не было ритуала — ее часть в школе, ждет конца и ее оттуда уже не выгнать. Хочет ли она, чтобы одна ее часть вечно ждала Иоши? И что тогда останется ей самой? Ошметки прежней Нацуко — от каждого периода по кусочку? — Наверное, «JAWNY». — Что? — «JAWNY» мне нравятся, — сказала Ширли. Перевела взгляд с окна к ней и ее тарелке. — Ты ничего не съела. Не вкусно? — Нет. Не знаю... Я задумалась о своем. Прости. Она осмотрела руки. В детстве занималась на фортепиано... и при каждой сдаче крови, садясь в кресло, слушала комплименты. Врачи менялись, а слова оставались прежними: руки пианистки — так они говорили, и с того момента она привыкла присматриваться к своим рукам. Перестала носить перчатки. Иногда мама говорила, что ее ногти слишком грязные для рук пианистки, и она стала носить салфетки. Иногда они были недостаточно ухожены, и она начала пользоваться пилочкой для ногтей. После они стали недостаточно интересны, и она купила свой первый лак. Кольца ей носить запрещалось. Однажды мама сказала, что единственное, что ей осталось — выйти замуж до тридцати, но тогда нужно выбрать мужа с хорошим вкусом или уметь намекнуть на хороший выбор. Руки пианистки. Она рассмеялась. Ширли подняла на нее глаза. Нацуко улыбнулась ей, снова окинула взглядом ногти, — «Отлетел лак, я еще не красила», — глупая мысль. Вспомнила, что самым частым подарком от мамы на любой праздник были перчатки. Она никогда не носила их, не могла пересилить себя и при матери, а та думала, что она их теряет. Под тусклым светом окна ее кожа приняла серый вид, покраснели костяшки пальцев — многие считали это красивым. Она встречала девушек, которые красили их блеском или губной помадой. Она все еще улыбалась. Прошла в комнату, за своим телефоном с сумки. Ширли допила свой остывший кофе. Нацуко села, вернувшись на кухню, зажала кнопку включения телефона. Музыку приемника сменили голоса ведущих. Ширли отнесла кружки в раковину. Она смотрела на Нацуко со стороны окна, и тень от ее фигуры закрыла ее и часть их стола. Вернулась, снова сев напротив нее, поправила волосы. «7:45 AM». Телефон прогрузился, пошел входящий вызов. Нацуко приложила динамик к уху. Голос сипло прорезался через помехи, как в игрушечной рации: — Ох, Боже мой, Ната... Я так волновалась. Как ты? Она молчала, прижав телефон к уху. — Ты здесь?... — голос прикрывал трубку рукой, пропадая и возвращаясь через шум дороги. Помехи заставляли его вскрикивать и дрожать. Сзади смеялись люди. Глазами она нашла сигареты. — Я звонила тебе тысячу раз. Все из наших. Почему ты не брала трубку? — голос сломался на последнем слоге, сделал паузу. — Ты никогда не отвечаешь. Что-то со связью? В висках застучало, она прикрыла глаза. Голос смолк. Бросила трубку, кинула телефон на стол. — Все нормально? — Ширли коснулась шеи, поправляя вырез майки. — Все в порядке. — Ладно. Нацуко закрыла лицо руками. Она плакала. За окном прорезались огни сирены. Отбрасывая блики на стены, окрасили ее руки. Ширли заглянула в окно. Смотря в пол, встала, чтобы подойти. Нацуко выставила перед ней руку. — Все хорошо. Все в порядке, — голос сдавили слезы. Ширли села. Нацуко подняла телефон. Экран расплывался, она зашла в плеер. Кусала щеку. Не попала по кнопке. Вытерла экран о джинсы, выругавшись.

Если у меня нет тебя, у меня нет любви. Если у меня нет тебя, у меня нет любви.

Встав, подошла к раковине. Включила воду.

Ломаю спину — я слишком много работаю. Посмотрю в твои глаза, ты делаешь меня сильнее.

Руками уперлась в столешницу, опустив голову. Чуть подавшись к столу, Ширли слышала, как она выругалась. Она наклонилась, чтобы умыть лицо. Побледнев, вернулась. Села на стул, кинула взгляд на Ширли. — Как песня?

Просто хочу любить тебя каждый день. Отдай мне свое сердце и будь в безопасности, давай...

— Это намек? Нацуко хрипло рассмеялась, откинулась на спинку стула. Достала сигарету с пачки. — Не намек. Просто думала, что тебе понравится. Я изначально хотела ее включить, — она судорожно вдохнула, бегая по столу глазами. Песня прервалась звонком. Нацуко сморщилась. Отклонила. «Генри. Это опять Генри», — руки дрожали. Кончиком сигареты гналась за спичкой. Обожглась, разжала пальцы. — Черт.

Если у меня нет тебя, у меня нет любви. Если у меня нет тебя, у меня нет любви.

Она подняла потухшую спичку с пола. Ширли наклонилась к ней через стол. Нацуко вложила в ее руку спичечный коробок, Ширли зажгла огонь.

Если у меня нет тебя, у меня нет любви. Если у меня нет тебя, у меня нет любви.

Потрясла спичкой, выкинула ее на стол. Нацуко приложилась к сигарете. Затянулась. Взмахнула рукой. Ширли смотрела на нее, сложив руки на груди. — Мы будем говорить об этом? — Нет, — Нацуко покачала головой, повторила тише, — нет. Ширли ногтями прошлась по столу, постукивала в такт песне. Нацуко улыбнулась. — Знаешь, — она почти шептала, — в детстве я играла на фортепиано. Брат на гитаре. Мы учились в музыкальной школе, — она приложилась к сигарете. Выдохнула в душный жар комнаты. — Наша мать хотела стать музыканткой. Не смогла. Ее родители считали это глупым занятием. Она рассмеялась, разбивая дым рукой. — Как сейчас твой брат? — Умер в пятницу. — Мне очень жаль. Нацуко сморщилась. Затянулась. — Музыканткой она так и не стала. Считала стыдным учебу в преклонном возрасте и решила отдать в жертву своих детей... Нам уроки никогда не нравились, — она пересела набок, бросив ногу на ногу, спиной упиралась в стену. — Иоши прогуливал. Копил деньги с обедов и вместо занятий катался в автобусе. Смотря в окно, пересаживался с места на место, чтобы выбрать, где лучше вид... Иногда мы ездили вместе. Я редко прогуливала. Когда наступили экзамены, он сломал себе руку. Ширли рассмеялась. Нацуко прикрыла глаза. Бросила окурок на стол — давно передарила пепельницу, чтобы не искушаться. — Сколько ему было? — Что? — Твоему брату. Она рассеяно осмотрела ее лицо, цепляясь от черты к другой. Заметила выцветшие волосы, родинку у щеки. Она улыбнулась. Ширли улыбнулась в ответ. — Двадцать восемь. Но тебе не должно быть до этого никакого дела. — Прости. Было любопытно. — Узнать в каком возрасте умирают люди? — Я думала, ты хочешь выговориться, разве нет? — Нет. — Ладно, — Ширли пожала плечами. Откинулась на спинку стула, приподняв голову. Нацуко смотрела в окно. Вспомнила голос с трубки, подумала, — «Никто из них его не знал. Никто». «И ни для кого это ничего не значит». — Знаешь, что я думаю? — спросила она. Ширли нашла ее взгляд, повела плечом. Она смотрела в окно, на солнце и на дорогу. — Всем плевать, но все боятся в этом себе признаться. Соблюдают гребаный этикет. Это же не вежливо — не обсудить погибшего... Не посочувствовать твоей утрате, не сказать, что он в лучшем мире. Нет никакого другого мира, в котором только начинается жизнь. С сегодняшнего дня он начнет гнить в земле, потому что раковая опухоль решила, что его чресла — отличный дом, а я не уговорила его вовремя пойти к врачу. Ширли молчала. Нацуко встала, подошла к окну. Ее трясло. Она сжала глаза и губы, чтобы не заплакать, но уже плакала: «Мне сложнее вспоминать его голос, лицо, а прошло всего пару дней... Я столько раз прокручивала его в памяти, похоронив при жизни, что не могу отличить его слов от своих мыслей. Я его забываю. И скоро единственное, что будет его хранить — могила», — услышала собственные рыдания со стороны, сжала губы. «Я не ощущаю его присутствия, я чувствую, что одна» «И он один» — Не вини себя, — Ширли говорила тихо. Нацуко рассмеялась. — Ты в этом не виновата. Она оперлась о раму одной рукой, припала лицом к окну. Ширли вскочила к ней. В глазах потемнело, она скользила по раме, пытаясь схватиться пальцами. Взялась за стену другой рукой, хрипло вдохнула. Ширли стояла рядом. Нацуко дрожала. Упала на подоконник, дорога размылась ее слезами. Ширли положила руку ей на плечо, она дернулась. — Уйди. Ради Бога. Уйди. Ширли качнула головой, промолчав. Снова пошел звонок. Ширли повернулась к телефону. — Ты будешь отвечать Генри? Нацуко молчала. — Это значит нет? — Почему ты не уходишь? Ширли встала в дверях. — Хочу тебе помочь. — Мне не нужна помощь. Не нужна. К чертовой матери не нужна. Ширли молчала. Под пыльным окном ее лицо приняло серый свет. Размывалось. Нацуко словно заглядывала сквозь туман, пришла мысль, — «Протяни руку и она растает». Она вспомнила хайку с урока литературы: Огонь Перед нами Мы на распутье стоим? Спиной приложилась к подоконнику, чтобы смотреть на Ширли. Протянула руку под батарею. Солнце Отблеском прошлось по тебе Я видел твои глаза. И еще одно, отрывком: Чтоб не делить запал с другими Как спичке выгореть дотла. Рассмеявшись, села на подоконник. Ширли хотела что-то сказать, не решившись спросила: — Когда похороны? — В три часа. — Не хочешь ответить Генри? Нацуко покачала головой. — Что за Генри? Вы не встречаетесь? Снова покачала головой. Прислонилась к окну. Ручка впилась в ребро, она двинулась влево. — Это опасно. Седьмой этаж. Она пожала плечами: — Люди умирают. Спиной Нацуко закрыла свет. Ширли снова стала прозрачной. Казалось, она не сможет разглядеть ее сквозь туман. Нацуко протянула руку. Ширли поймала ее пальцы, поцеловала запястье. Нацуко выдернула руку назад, обняла плечо. Ширли качнула головой, сев на стул Нацуко, напротив окна. — Как ты? Ее тошнило. Она встала с подоконника, сплюнула в раковину. Умыла лицо водой. — Так неприятно? — спросила Ширли. У нее не было сил смеяться. Некоторые люди не осознают смерть. Она осознала. Снова захотелось закурить с пачки или выпить бренди. Она облизнула губы. Включила кран, наполнила стакан водой. — Подхватишь кишечную палочку. Нацуко на нее не смотрела. Выпила залпом. Взялась за столешницу одной рукой, спрятала упавшие на лоб волосы. Рука дрогнула, и она поддалась вперед, вовремя подставила вторую руку. «Опять» — тупо подумала она. Мысль повторилась эхом, потеряв смысл, — «опять». Ширли молчала, она обернулась к ней: — Я хочу, чтобы ты ушла. Ширли встала. — Почему? Нацуко прикрыла глаза, осторожно коснулась лба. — Почему? Скажи мне — почему? — Не видишь? — в горле пересохло, она беззвучно шептала. Ширли услышала, сделала шаг вперед. — Возможно, мне стоит перестать быть такой дурой? Нацуко ей не ответила. Ширли спросила, понизив голос: — Кошку ты также выкинешь? Она дернулась. — Нет. Кошку не выкину... — И чем я хуже? — выждала паузу. — Что во мне такого поверхностного? Ты подошла ко мне. Ты завязала разговор. Ты пригласила к себе домой. Я старалась тебя поддерживать! — она кричала, Нацуко смотрела в пол. — Так почему я — на одну ночь? Почему? Ширли — гребаный Лас-Вегас: оставь ей все дерьмо и уедь назад? Почему?! Нацуко молчала. Ширли взяла стакан со столешницы, кинула в стену. Она дернулась. — Удачных похорон, — хлопнула входной дверью. Нацуко оперлась о столешницу, плакала, закрыла глаза. «Опять», — повторилась мысль. Выругавшись, тыльной стороной ладони стерла слезы, шумно набрала воздух. И черная кошка лежала у ее ног.