Запретный коктейль

В помещении пахнет абсентом и дорогим шоколадом. Легкий аромат, тревожный, тянущий, как послевкусие лжи. Кабинет Ли Минхо — это стекло, дерево и тишина. Он сидит, откинувшись в кресле, со стаканом воды в руке. Не виски. Сегодня он трезв. Опасно трезв. Стук в дверь. — Входи, — говорит он не глядя. Глубокий, спокойный голос. Лед, обернутый бархатом. Дверь приоткрывается, в кабинет заходит мужчина лет сорока, аккуратно одетый, с планшетом в руках. — Господин Ли, вы просили доложить, если появится что-то… из медийного поля. Минхо поворачивает голову, его взгляд — как нож. — И? — У нас журналист. Хан Джисон. Онлайн-портал, но с хорошей репутацией. У него был запрос в архив — два дня назад. И сегодня он говорил с твоим бывшим юрисконсультом. Минхо усмехается. Это даже не раздражает его — ещё. Он смотрит в окно, где под утренним солнцем тонет город. — Джисон, — медленно повторяет он. — Омега? — Да. Зарегистрированный. 29 лет. Ранее занимался делами против корпораций, сейчас свободный стрелок. Агрессивный стиль. Минхо откидывается в кресле, сцепляет пальцы. — Агрессивный… Прекрасно. Пусть копает. Дай ему немного корма — что-нибудь полуфальшивое. Старую историю, но с намёками на большее. — Вы хотите его… ввести в заблуждение? — Хочу поиграть, — прерывает Минхо, в голосе скользит едва заметная усмешка. — Он чувствует полынь и лимон. Острый, холодный запах. Значит, у него зубы. Посмотрим, как он их использует. Секретарь кивает, немного озадаченный, но уходит без лишних слов. Минхо остаётся один. Закрывает глаза. Легкое дуновение ветра за окном приносит чужой след. Полынь. Лимон. Он чувствует его уже. — Джисон, — шепчет он. — Посмотрим, кто из нас сорвётся первым. Кофейня в центре Сеула. Немного шумная, но с уютной атмосферой. Запах свежей выпечки, кофе и где-то в глубине — мед. Тёплый, терпкий мёд. Это Сынмин. Сидит с чашкой в руках, лениво размешивая латте. Рядом Джисон, в свитере с широким воротом, под которым прячется марлевая полоска — последствия недавно сорвавшегося цикла. Но не в этом дело. Сейчас его больше интересует другое. На планшете открыта папка с пометкой "ЛМ". — У меня ощущение, что он сам всё подчистил, — ворчит Джисон, постукивая ногтем по краю чашки. — У Ли Минхо ни одной трещины в биографии. Даже мать у него, чёрт побери, умерла благородно — спасая собаку. Сынмин хмыкает. — Ты уверен, что хочешь копать в его сторону? Это не просто рыбка, это, скорее, угорь с ядом. Джисон резко поднимает глаза. В них блеск. Опасный, цепкий. — Вот именно. Слишком гладко. А гладко — значит, где-то под кожей шевелится гниль. Я чувствую. Он... искусственный. Как вычищенный профиль перед свадьбой. А это значит — он что-то прячет. Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки. Его запах в воздухе — лимон с примесью горечи полыни. Не слабый, не умоляющий. Резкий. Неумолимый. — Я говорил с его бывшим юристом. Осторожный тип, но пару фраз проговорился. Был какой-то инцидент семь лет назад. Утихомирили быстро. Ни одной записи в судах. Но почему тогда Минхо сменил почти всю команду за одну неделю? — Может, потому что не любит лояльность, — предположил Сынмин. — Или боится её. Джисон усмехается, но в глазах холод. Он уже не просто журналист. Он охотник. — Я хочу увидеть, как он срывается. Знаешь, что странно? Я видел его один раз на благотворительном вечере. Случайно. Он тогда повернулся ко мне — и на секунду... он почувствовал мой запах. Не просто мимо прошёл. Он замер. Сынмин внимательно смотрит на него. — Он Альфа. Ты Омега. Это естественно. Джисон качает головой. — Это был не интерес. Это было узнавание. Как будто мы уже где-то пересекались. Только… не в жизни. Глубже. Он медленно закрывает планшет. — Я поймаю его. Или он меня. Но в любом случае — будет интересно. Сынмин, спокойно потягивая кофе, замечает: — Главное, чтобы ты сам не захотел, чтобы он тебя поймал. Джисон улыбается. Приятно. Мило. Но внутри этой улыбки — оскал. — А если захочу — он всё равно не справится. Поздний вечер. Офис Ли Минхо тонет в мягком приглушённом свете. Большие окна отражают город, как аквариум, в котором плавают огни. Минхо сидит у стола, листая отчёты. Не потому что нужно, а потому что не может заснуть. Его запах — абсент с шоколадом — сегодня особенно тихий, почти ласковый. В помещении уже нет никого, кроме него и Юнхо — его старого друга и по совместительству начальника службы безопасности. Юнхо молчит, стоя у окна. Через паузу говорит: — Ты правда хочешь дать этому журналисту след? Минхо кивает, не отрывая взгляда от монитора. — Он голодный. Если не покормить — начнёт копать вслепую. А если дать направление… он сделает остальное за меня. — Это рискованно. Джисон не просто очередной хищный омега. Он… странный. Минхо слегка улыбается. Эта улыбка — как тень на снегу. Ни тепла, ни холода. Только факт. — Я знаю. Он не из тех, кто просит разрешения. Но именно это мне и нужно. Если он доберётся до нужного места — значит, заслуживает знать. Юнхо хмыкает. — То есть ты играешь в открытое покерное шоу. Интересно, когда ты стал таким доверчивым? Минхо медленно закрывает ноутбук. Поднимает глаза. Его взгляд мягкий, но в глубине — что-то беспокойное. Как будто он не уверен, защищает себя — или заманивает. — Я не доверчивый, Юн. Я просто устал. И если кто-то сможет увидеть, кто я на самом деле, несмотря на то, что я прячу — я хочу посмотреть, что он сделает. Юнхо качает головой. Тихо. — Ты пугаешь даже когда говоришь о слабости. Это талант, Мин. Минхо отвечает почти шепотом: — Я не пугаю. Просто никто не верит, что мягкость может быть настоящей. Он встаёт и протягивает Юнхо тонкую папку. — Пусть эта информация случайно "попадёт" в руки Джисона. Архивные записи. Перевод средств на несуществующий счёт. Старое дело. Пыльное. Но... с интересным хвостом. Юнхо берёт папку, смотрит на неё, потом на Минхо. — А если он дойдёт до конца? Минхо отвечает не сразу. — Тогда, возможно, я впервые не буду один в этой шахматной партии. Ночь. Часы показывают 01:12. Комната тускло освещена настольной лампой. На столе: кружка с холодным чаем, планшет, записная книжка в кожаном переплёте, беспорядочно разбросанные флешки и бумажные заметки. Запах — полынь, лимон и усталость. Джисон сидит в кресле, ссутулившись, пальцы быстро перебирают документы. На экране всплывает уведомление: "Анонимная отправка: архивный файл_ОС7.rar" Джисон замирает. Не кликает сразу. Только смотрит. Полсекунды. Секунда. Глубокий вдох. Запах рядом меняется — появляется мёд. Мягкий, тёплый, беспокойный. Голос из спальни: — Джи… Ты ещё работаешь? Джисон не оборачивается. — Да. — Уже второй час. У тебя глаза красные. И… ну, может, тебе стоит сделать перерыв? [пауза] Ко мне? Он всё ещё не оборачивается. Тихо, но жёстко: — Не сейчас. Из спальни не доносится ответа. Только звук шагов, уходящих обратно. Тихо. Без скандала. Но с тем напряжением, которое накапливается, как в бутылке с газом. Джисон кликает по архиву. Открывает. Внутри — набор документов. Финансовые переводы. Фальшивые отчёты. Нечто странное: средства уходили через подставную компанию, связанной с проектом Ли Минхо, закрытым якобы "из-за недостатка инвестиций". Но в цифрах — явная фальшь. Джисон всматривается в экран. Долго. Запах вокруг становится тоньше, как будто он прячется внутри себя. — Слишком чисто, — шепчет он себе. — Слишком прямолинейно. Ты хочешь, чтобы я это увидел. Он откидывается на спинку кресла. В глаза возвращается блеск. Не гнев. Не азарт. А интерес. Хищный. — Ну что, Ли Минхо… ты хочешь поиграть? Он щёлкает пальцами — открывает заметки. Делает пометки рядом с названием "ОС7". Подчеркивает три раза. Подпись сбоку: "Кость, обвалянная в мёде. Пахнет заманчиво. Но сначала — понюхать." Утро. Мягкий свет скользит по полу спальни. Джисон стоит у зеркала, застёгивая рубашку. Никаких следов усталости, кроме едва заметных теней под глазами. Его взгляд в отражении — сосредоточен. На кровати, среди смятого белья, сидит Юджин, полуобнажённый, с растрёпанными волосами. Запах мёда и пыльцы стал гуще, с явной примесью возбуждения. Юджин потягивается, затем встаёт, подходит сзади и обнимает Джисона за талию. Его голос ленивый, с лёгкой каплей притворной обиды: — Ты даже не лёг. Ты что, теперь спишь с документами? Джисон не отстраняется, но и не отвечает. Просто продолжает застёгивать пуговицы. Юджин опускает голову, целует шею, горячо, с нажимом. Прошептывает прямо в кожу: — Может, мне нужно оставить пару отметин, чтобы ты вспомнил, с кем ты живёшь? Иначе ты скоро влюбишься в свою работу. Или… в кого-то в ней? Он делает попытку укусить, слишком игриво, чтобы было по-настоящему, но с ноткой давления. Джисон резко, но спокойно берёт его за запястье и отводит в сторону. Его голос — как лезвие, завернутое в вату: — Не надо. Юджин замолкает. Тишина повисает между ними. Джисон поворачивается, смотрит прямо в глаза. — Я не вещь. Не территория. Не организм, доступный по запаху. Ты хочешь со мной близости — начни с уважения. А не с укусов. Юджин сжимает челюсть, отступает на шаг. Его запах чуть меняется — от тёплого к уязвлённому. Он ищет глазами слабость в Джисоне, но не находит. Он тихо говорит: — Я просто... хочу чувствовать, что ты здесь. А не в этих твоих тенях и теориях. Джисон выдыхает. Смотрит на Юджина не с гневом — с пониманием. Но твёрдо: — Я здесь. Пока ты не начинаешь ломать меня. Не проверяй, где мои границы. Они крепче, чем ты привык думать. Он берёт планшет, сумку, ключи. Проходит мимо Юджина, не глядя, но в воздухе остаётся запах лимона — острый, холодный, как лёд после ожога. Юджин остаётся один. Садится обратно на край кровати. Смотрит в спину уходящего. Его взгляд впервые — не раздражённый, а настороженный. — Кто ты на самом деле, Джисон? Шесть месяцев назад. Ночной клуб. Музыка давит басами в грудную клетку. Пространство пульсирует, мигает светом, лица теряются в дыму и танцах. Хан Джисон стоит у барной стойки. Губы чуть влажные от лаймового шота. На нём рубашка, которую он когда-то хотел выбросить — слишком узкая, слишком откровенная. Но сегодня — плевать. Голос за спиной: — Он крепкий. Но ты крепче. Он поворачивает голову. Мужчина рядом. В темноте — только очертания. Пальцы с зажигалкой. Улыбка ленивая. Глаза… очень внимательные. Но Джисон чувствует раньше, чем видит: Запах. Абсент. Шоколад. Грех. Он улыбается в ответ. Пьяно. Осторожно. Они не обмениваются именами. Позже. Всё размыто. Кожа к коже. Дыхание в шею. Руки, которые держат, но не давят. Стон, которого он никогда не издавал раньше. Имя, которое никто не называл. Стук сердца — не его. Или его? Кто-то смеётся сквозь поцелуй. "Ты точно омега?" — голос. Не осуждение. Удивление. "А ты точно умеешь дышать без контроля?" — его ответ. Утро. Постель чужая. Джисон открывает глаза. Боль в висках. Свет режет. Он медленно поворачивает голову. Минхо лежит рядом. Полуголый. На спине. Дышит ровно. Внутренне спокоен. Даже во сне. И тогда — холод. Не от страха. От узнавания. Джисон смотрит на лицо и понимает, кого трахал. Ли Минхо. Бизнес-кукольник. Лицо корпораций. Имя, которое он собирался разоблачить. Он встаёт. Молча. Находит свои вещи. Уходит босиком, держа ботинки в руках. Позже, в тот же день. Уличное кафе. Джисон сидит в машине напротив офисного здания. Видит, как Минхо выходит, передаёт кому-то папку. Очень аккуратно. Без спешки. Он улыбается, но глаза не улыбаются. Джисон сжимает руль. Запах абсента всё ещё у него на коже. Мысленно: — Идеально. Просто идеально. Случайный трах и золотой компромат в одном лице. Но почему ты пахнешь так... правильно? два месяца спустя. Благотворительный вечер. Минхо в дорогом костюме, приветствует гостей. И вдруг — замирает. Одна секунда. Оборачивается. В толпе — Джисон. В строгом, почти чересчур приличном образе. Минхо улыбается. Почти привычно. Но внутри — вихрь. Он почувствовал. Узнал. Запах лимона с полынью. Резкий. Освежающий. Неподконтрольный. Он думает: — Вот ты где, мой призрак. Мой укус. Ты помнишь. Даже если молчишь. Начинается игра. Настоящее время. Благотворительный вечер. Новый зал, новые маски, но всё та же игра. Флешбеки закончились. Джисон больше не вспоминает — он действует. — Вы... не знакомы ли мы? Минхо стоит у стойки, в тени золотистого света, с бокалом в руке. Улыбается почти лениво, как будто правда не уверен, кого видит перед собой. — Не думаю. Хотя вы кажетесь… слишком узнаваемым. Голос Джисона ровный, с лёгкой вежливой усмешкой. Он держит бокал обеими руками, как будто таким образом создает между ними расстояние. — Удивительно. Обычно я запоминаю лица. Но с вами — только ощущение. Как будто мы уже пересекались, но не обменялись именами. Минхо делает шаг ближе. Не навязчиво — скорее, как будто просто хочет получше расслышать в шуме зала. — Может быть, в другой жизни. Или в другом клубе. Кто знает? Джисон не отводит взгляда. В глазах — безмятежность, но под ней прячется что-то острое. — Ваш запах… интересный. Полынь с лимоном? Не часто встретишь такую дерзость. Минхо чуть склоняет голову, будто внимает чему-то редкому. — У вас — шоколад с абсентом. Грех в обёртке. Очень... запоминается. Джисон приподнимает бровь и делает небольшой глоток шампанского. На секунду между ними возникает тишина. Их запахи почти не касаются — но оба их чувствуют. У обоих — мурашки. От памяти. От узнавания. — Вы здесь по делу? Минхо понижает голос. Его слова почти не слышны за чужими разговорами. — Всегда. А вы? Ответ звучит просто, почти небрежно. Но глаза Джисона следят за каждым движением. — Всегда играю. Минхо улыбается. Не дружелюбно — уверенно. Как человек, который уже знает исход, но хочет дотянуть удовольствие. — Приятно познакомиться, мистер…? Он поднимает бокал в вежливом жесте прощания. — Зовите меня Джей. Пока. Джисон разворачивается и уходит, не оборачиваясь. Его запах остаётся в воздухе, как клеймо. — Пока, Джей. Но ты вернёшься. Минхо говорит это почти шёпотом, больше себе, чем вслух. Его улыбка исчезает, и в глазах мелькает что-то хищное. Квартира Джисона. Поздний вечер. Свет в прихожей тёплый, мягкий. Он стягивает галстук, бросает его на спинку стула и замирает у зеркала. На лице — спокойствие. Внутри — буря. Он провёл рукой по шее. Тепло кожи будто хранило то, чего не должно было остаться. "Ты точно омега?" "Ты точно умеешь быть послушным?" "Чёрт, как же ты сжимаешься… ты создан для того, чтобы сводить с ума." — Твою мать… Тихо. Почти шёпотом. Джисон выпрямился, как будто хотел стряхнуть с себя чужой голос. Но не смог. Его щёки налились жаром. Даже если бы он хотел — он не мог забыть. Ни того, как Минхо прижимал его запястья к простыням. Ни того, как шептал, смеясь, какие звуки ему идут больше всего. Ни того, как целовал — сдержанно, почти уважительно. А потом терял контроль. Джисон провёл пальцами по губам. Улыбнулся сам себе — нервно, раздражённо. — Сколько месяцев прошло, а я всё ещё ведусь на этот грёбаный запах. Он повернулся — и едва не столкнулся с Юджином. — Долго? Юджин стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. На нём — домашняя футболка и шорты. Запах пыльцы и мёда сразу накрыл Джисона, и ему стало… душно. — Там много народа было. И журналистов, и инвесторов. Джисон прошёл мимо, направляясь к кухне. Не смотрел в глаза. Хотел — но не мог. — Ты красный. Юджин подошёл ближе, склонился к нему, вдыхая запах шеи. — Устал. Короткий, сухой ответ. — Или кто-то вызвал у тебя… воспоминания? Голос Юджина был лёгким, почти флиртующим. Но в нём что-то зазвенело — жёсткое, жгучее. Джисон молчал. Но щёки снова предали его. Юджин коснулся его подбородка пальцами и повернул лицо к себе. — Ты думаешь, я не чувствую? Он всё ещё на тебе. Не запах — ты. Он резко склонился и попытался поцеловать. Джисон отстранился, не грубо — твёрдо. — Не сейчас. — Снова не сейчас? Юджин чуть усмехнулся, но в глазах мелькнуло: он знал. — Мне нужно поработать. — Или подумать о нём? Джисон резко вдохнул. Задержал дыхание. Потом выдохнул. — Если ты хочешь драмы — выбрал не того омегу. — А если я хочу тебя — тоже? Юджин смотрел в упор, не отступая. — Тогда научись не пахнуть отчаянием. Голос Джисона был тихим. Без истерики. Просто укол. Острый. Юджин медленно отступил. Потом развернулся и вышел из кухни. Без слов. Джисон остался один, опёрся руками о столешницу, закрыл глаза. Минхо. Ты разрушил мне равновесие, даже не дотронувшись второй раз. Ночь. Офис Минхо. Полутемно. Рабочий стол залит светом от монитора. Остальное — тень. И в этой тени он смотрится особенно одиноким. — Это всё? Минхо листает фотографии на экране планшета. Фонд, инвесторы, сцена, пресс-волл… и потом, почти в случайном кадре — он. Джисон. Немного сбоку. С бокалом. Взгляд — не в камеру, а куда-то в сторону. Полынь с лимоном сквозь экран не чувствуется, но Минхо будто ощущает её — под языком. — Он не знает, что его снимали. Голос помощника звучит тихо. Понимающий. Почти виноватый. Минхо медленно мотает головой. — Знает. Он увеличивает фото. Проводит пальцем по экрану, точно по линии подбородка Хана. — Он всегда знает, когда за ним наблюдают. Он просто... позволяет. На губах появляется усмешка. Не открытая — ядовитая. Та, от которой даже старые партнёры начинают чувствовать себя неуютно. — Ты хочешь, чтобы я копнул дальше? Помощник ждёт на грани дыхания. Он знает, когда стоит остановиться. — Нет. Минхо поднимает взгляд, и в нём что-то странное. Как будто он сам себе не верит. — Я не охочусь на него. Он не жертва. Он… Он не заканчивает. Щёлкает пальцем, выключает экран. Откидывается на спинку кресла, закидывает руку за голову. — Он смотрит на меня, как будто я книга, в которой он уже всё прочёл. Он усмехается снова. — Но, чёрт возьми, я тоже умею читать между строк. Молчание. — Он не подпускает. Фраза звучит буднично, почти как отчёт. Но на последнем слове — голос едва заметно дрогнул. — Может, потому что боится? — Нет. Минхо резко поднимается, подходит к окну. Город внизу, свет в офисе отражает его лицо в стекле. В отражении он чужой сам себе. — Он не боится. Он просто не верит. Он смотрит вниз, словно ищет в огнях города что-то, что придаст смысл. — Он думает, я просто играю. — А ты не играешь? — Я устал играть. Снова тишина. Минхо разворачивается, кидает планшет на стол. Пальцы чуть дрожат. Он в бешенстве от самого себя. За то, что эта грёбаная ночь всё ещё не выходит из головы. За то, что он запомнил его до крика. До запаха. До кончиков пальцев. — Он — как чертова заноза под ногтем. Глубоко. Почти не видно. Но стоит сделать шаг — и всё внутри ноет. Он садится обратно, трет виски. — А я не умею просить. Только брать. И снова усмешка. На этот раз — почти с грустью. — И он это знает. Уютное кафе у парка. Витрина, деревянные столики, аромат эспрессо и мягкий свет. Джисон сидит у окна, в пальто, с ноутбуком. Пишет. Пьёт кофе. И не сразу замечает тень рядом. — Ты всегда так эффектно выглядишь, даже когда закапываешься в работу? Голос — знакомый. Голос — опасный. — Только когда чувствую, что за мной наблюдают. Джисон поднимает глаза, и там — спокойствие. Почти вежливость. Почти. — Я тебя отвлекаю? Минхо присаживается напротив, не дожидаясь приглашения. Улыбка — как всегда: лёгкая, ядовитая. Но глаза цепкие. — Смотря с какой целью. Джисон кладёт ладонь на чашку. Она тёплая. Как его щеки после фразы. — Разве я когда-то был невежлив? Минхо склоняет голову чуть вбок, будто намекает: "ты ведь знаешь". Он делает паузу — и добавляет тише, с едва заметным изгибом губ: — Хотя, говорят, в ту ночь я был не только вежливым. Но и… довольно изобретательным. — В ту ночь? Джисон делает вид, что не понял. Поворачивает голову, как будто вспоминает. Глупая улыбка на губах, почти детская. — Вы, наверное, меня с кем-то перепутали. — Полынь с лимоном сложно перепутать. Особенно, когда… Минхо чуть подаётся вперёд, склонившись ближе к уху. — …она шепчет тебе "быстрее" и царапает спину, оставляя следы на неделю. Он отстраняется. Усмехается. — Интересные фантазии, мистер Ли. Вы случайно не роман пишете? — Только автобиографию. — Тогда советую сменить жанр. И имя героини. — Почему? Тебе не идёт быть второстепенным персонажем. Молчание. Один глоток кофе. Один взгляд. Джисон улыбается. Почти искренне. Минхо тоже. Почти. Но они оба знают — никакого "почти" между ними больше нет. Снаружи, за углом, на мгновение замирает человек. Юджин. Он не идёт внутрь. Он не делает сцен. Он просто смотрит сквозь стекло — как Минхо улыбается, как Хан отводит взгляд, как их запахи переплетаются, пусть даже и через воздух. Он разворачивается. И уходит. Медленно. Тихо. Потому что больше нет смысла бороться с тем, чему ты не соперник. Квартира. Поздняя ночь. Джисон тихо закрывает дверь, снимает обувь. Проходит в гостиную. Свет включён. Юджин сидит на диване, руки сжаты в замок, глаза смотрят прямо. — Хорошо провёл вечер? Тон спокойный. Но это та тишина, перед которой хочется сбежать. Джисон замирает на секунду. Ставит ключи на полку. — Юджин… — Ты думал, я не увижу? — Это не… — Ты думал, я идиот? Тишина рвётся на куски, но всё ещё не доходит до истерики. Юджин встаёт. Проходит к нему ближе. Запах мёда с пыльцой сегодня горчит. — Я стоял за углом. И смотрел. Как ты флиртуешь с ним. Как краснеешь, как будто тебе снова двадцать. Он выдыхает, коротко. Резко. — Я не злюсь, Джи. Я… просто хочу понять. Почему? Хан долго молчит. Потом поднимает глаза. И на лице нет защиты. — Потому что… я не мог забыть. Юджин отступает на шаг. Садится обратно. В голосе уже нет силы. — Я чувствовал это. Месяцами. Как ты отдаляешься. Как не смотришь. Не касаешься. Он сжимает кулак. — Я думал, что могу это исправить. Шутками. Поцелуями. Засосами… — Не должен был. Хан говорит тихо. — Я должен был быть честным. Молчание. — Ты спал с ним? Вопрос острый, как лезвие. Хан не отводит взгляда. — Один раз. Шесть месяцев назад. До того, как я узнал, кто он. — Но ты помнил. Всё это время. — Да. Юджин сжимает губы. Он хотел бы закричать. Но кричать больше не на что. Он встаёт. — Я соберу вещи. — Нет. Джисон подходит к шкафу. — Это моя вина. Я уйду. — Хан. — Прости. Я правда… я правда пытался. Но врать — это хуже. Он выдыхает, сжимает пальцы в ткани пиджака. — Я перееду в отель. Найду квартиру через пару дней. Я не прошу прощения, чтобы ты меня простил. Я прошу, чтобы ты не ненавидел меня. Юджин стоит в проходе. Смотрит, как Хан складывает вещи в сумку. Тихо. Собрано. Без эмоций — только в глазах всё ещё боль. — Я не ненавижу. Юджин говорит это еле слышно. — Я просто… не хочу быть тем, кого любят меньше, чем призрак. Хан не отвечает. Он молча застёгивает молнию, берёт сумку и выходит. Дверь захлопывается без звука. Юджин остаётся стоять в тишине. Ночь. Парковка у отеля. Джисон стоит с сумкой у ног. В пальто, с опущенными плечами. Ветер треплет волосы. Под глазами тени от бессонных дней. Он ждет. Фары машины. Серебристый седан тормозит у обочины. Дверь приоткрывается, и оттуда выходит Сынмин — в сером худи и чёрной куртке, без пафоса. Он не спрашивает ничего. Просто идёт к нему. — Привет. Голос ровный. Ни капли осуждения. Ни капли удивления. И Хан не выдерживает. Он делает шаг. Потом второй. И просто обнимает его. Молча. Крепко. Сынмин вздыхает — почти незаметно — и обнимает в ответ. Не как любовник. Не как спасатель. А как единственный человек, перед кем можно быть сломанным. Он гладит Хана по спине. Медленно, успокаивающе. Будто тот дрожит — хотя Джисон стоит, как статуя. Не плачет. Не говорит. — Всё, я здесь. Тихо. Уверенно. Точно. — Я… Джисон хрипло выдыхает. — Я не знаю, как… как дальше. Мне не больно из-за него. Мне больно от себя. Я сделал больно хорошему человеку. Я… Сынмин не перебивает. Не говорит фраз, выдранных из мотивационных постов. — Ты не обязан быть сильным, Джи. — Я не сильный. Я просто… не умею плакать. — Знаю. Он сжимает его крепче. — Поэтому я обнимаю тебя за двоих. Хан замирает на пару секунд. А потом выдыхает. Почти незаметно. Как будто в первый раз за много дней. Не легче. Но — проще дышать. Утро. Лобби-кафе отеля. Пространство полупустое. Тихая фоновая музыка. Стеклянные стены пропускают серый дневной свет. Джисон сидит у окна, в свитере с высоким воротом и с чашкой черного кофе в руках. Рядом — Сынмин, со стаканом чая. Первые минуты — молчание. Ни один из них не спешит начать. Хан смотрит на тёмную поверхность напитка и, наконец, выдыхает: — Мы встретились в клубе. Шесть месяцев назад. Я был пьян. Он был пьян. Пауза. — Мы даже имён не спросили. Только запах… Я запомнил его. Проклятый абсент с шоколадом. Как яд в обёртке. — Минхо? — Ли Минхо. Да. Джисон кивает. — Я проснулся первым. Узнал, кто он. И сбежал. Тогда мне казалось, что поступил правильно. Сейчас — не знаю. Сынмин не двигается. Смотрит внимательно. Но спокойно. — Потом увидел его передающим документы. Вопросы. Сомнения. Я начал копать. Как журналист. Как... дурак. Он усмехается сам себе. Горько. — А потом — вечер. Благотворительный. Четыре месяца назад. Я думал, он не узнает. Но он запомнил. Мой запах. Моё лицо. Он отставляет чашку. — Я играл. Флиртовал. И знал, что это всё неправильно. У меня ведь был Юджин. Он сжимает руки. — Он не заслужил этого. Я… Я никогда его не любил так, как он хотел. Я просто... хотел быть рядом с кем-то, кто не опасен. Тишина. Сынмин не осуждает. Даже взглядом. — Я виноват. Во всём. Голос Джисона дрогнул, но не сломался. — Я ждал, что ты скажешь, какой я мудак. Что я предал. Что использовал. Что веду себя как омега без принципов. Он замирает. — Так скажи. Сынмин берёт чашку. Пьёт чай. Спокойно ставит её обратно. — Я не скажу. Просто. — Потому что ты и так это себе уже сказал. Он смотрит прямо. — Я вижу, что ты сгораешь изнутри. А я не друг, чтобы подлить масло в огонь. Я друг, чтобы стоять рядом, пока ты сам перестанешь гореть. Хан опускает глаза. Его пальцы слегка дрожат. Он не плачет. Но он снова может дышать. Сынмин улыбается краем губ. Тепло. Без поддёвки. — Хочешь — давай купим самый сладкий торт в этом чёртовом отеле. Слишком сладкий. Чтобы заглушить вкус этой правды. — И я его весь съем? — Нет. Половину я заберу домой. У меня стресс. Они оба смеются. По-настоящему. И в этом смехе — прощение, которое Хан сам себе пока не дал. Но Сынмин уже дал за него. Офис. Вечер. Просторный кабинет Минхо. Панорамные окна, мягкий свет, тонкий аромат — абсент с шоколадной горечью. Он сидит за столом, просматривает электронные документы, когда дверь приоткрывается. Заходит его помощник. — Господин Ли, небольшое обновление по прессе. Ваше имя снова всплыло в запросах. — Кто? Минхо отрывает взгляд от экрана. — Всё тот же — Хан Джисон. Журналист. — Активничает? — Не более обычного. Но... — Но? Помощник запинается, слегка нервничает. — Один из ребят из отдела заметил его сегодня в лобби отеля “Serene Park”. С вещами. Похоже, он теперь там живёт. Пауза. Минхо не двигается. Потом мягко, без выражения, произносит: — Не с Юджином? — Видимо, нет. Он откидывается на спинку кресла, сцепляет пальцы в замок. Глаза чуть прикрыты, как у зверя, унюхавшего кровь. — Интересно. Помощник осторожно ждет вопроса, но тот не следует. Минхо улыбается краем губ, легко, почти по-доброму: — Спасибо, можешь идти. — Конечно, господин Ли. Дверь закрывается. Тишина. Минхо остаётся один. Его пальцы стучат по подлокотнику кресла. — Один в отеле, да?.. Шепчет он себе. — Хан Джисон, ты делаешь шаг — и сам не замечаешь, как сбрасываешь броню. Он встаёт, направляется к окну. Смотрит на ночной город. — Пожалуй, пора немного… сузить дистанцию. Отель “Serene Park”. Утро. Лобби. Джисон стоит у стойки кафе, разбирает планшет и заказ. Короткий сон, лёгкий кофе, рубашка в тонких складках — всё говорит, что он не спал нормально. Занят. Как всегда. За его спиной открываются двери. И снова — запах. Тот самый. Горьковатый абсент. Шоколад с терпким оттенком чего-то, что сводит зубы. Хан замирает. На долю секунды. — Не ожидал вас тут увидеть. Голос звучит чуть хрипло. Теплее, чем нужно. Минхо. В классическом пальто, без галстука, с полуулыбкой и… тенью чего-то странного в глазах. Его кожа чуть влажная, дыхание глубокое. Почти незаметно — если не знать, что он альфа. Если не знать, что он на пороге го́на. Хан медленно оборачивается. — Я тоже вас. И улыбается. Почти невинно. — Подбираете себе новую прессу, господин Ли? — Не, что вы. Я просто... решил сменить обстановку. Мой дом слишком пахнет работой. Он подходит ближе. Очень ближе. Так, что Хан чувствует, как жар от его тела пробивается сквозь одежду. — Странно. — Что? — Обычно мужчины вашего статуса снимают этажи, а не номера. — А вы всегда так пристально наблюдаете за мужчинами моего статуса? Минхо улыбается. Но не расплывчато, а тихо. Почти утомлённо. Его взгляд на мгновение цепляется за Хана дольше, чем нужно. Взгляд, который говорит: Я помню, как ты звучал. Я помню, как ты дрожал. Хан чувствует, как щёки чуть горят. — Я просто наблюдательный. Работа такая. — Значит, вы знаете, что гон начинается не только с желания. А с… дискомфорта. — О, вы сейчас жалуетесь? — Я делюсь. Скажем, предупреждаю. Минхо наклоняется ближе, чтобы взять стакан кофе с соседнего столика. Но его голос касается самого уха Джисона: — Не волнуйся. Если я сорвусь — не на тебя. Пауза. — Не сразу. И вот тогда Хан делает то, что умеет лучше всего. Улыбается, как будто фраза была милой. Как будто сердце не ударилось лишний раз. — А я бы не возражал. Не сразу. Их глаза встречаются. Запахи смешиваются. Полынь с лимоном. Абсент с шоколадом. Запретный коктейль. Воспоминание, от которого оба не избавились. Минхо отступает. Медленно. — Увидимся на ужине, господин Хан. — Конечно. Я ведь в пресс-списке. Он уходит, оставляя после себя след жара. Но стоя в лифте, Минхо сжимает кулаки. Его дыхание уже сбито. Температура поднимается. Гон медленно, мучительно подбирается — и он знает, что если останется рядом с Ханом слишком долго, он сорвётся. Он должен быть один, когда это начнётся. Иначе — их игра закончится слишком быстро. Апартаменты. Тёмные, сдержанные. Всё слишком выверено, как и сам их обитатель. Только сейчас — не сдержанность, а хрупкое равновесие на краю. Минхо один. Уже почти сутки. И это тот самый день, когда его тело сдаёт. Он стоит босиком на холодном полу ванной. Ладони упёрты в раковину, а с подбородка капает вода — ледяная, как попытка удержаться в сознании. Он дрожит. Не от холода. От того, что внутри разрастается — гон. Гон — как пожар, медленный и алчный. Он не приходит резко. Он сочится по венам. Тепло. Жар. Ломота в мышцах, будто тело слишком тесное. Сердце стучит, как будто отбивает тревогу. Низ живота тянет, будто в нём поселилась тоска. Минхо смотрит в зеркало. Его глаза — покрасневшие, глянцевые. Он тяжело дышит. — Чёрт... Он сглатывает, пытается отойти от раковины, но сжимается. Стон вырывается непроизвольно, сорвавшись с языка: — ...не сейчас… не он… Он — это Хан. И вот запах Хана возвращается. В голове. Полынь. Лимон. Его плечи. Его пальцы. Его голос, охрипший от удовольствия. Его слова, тихие и развратные. Те, что Минхо помнил. Те, что он сейчас хочет слышать снова. Не должен — но хочет. До боли. Он сжимает кулаки. Ногти впиваются в ладони. Тело требует — но он не позволит себе. Не касаться. Ни разу. Ни секунды. Не поддаться. Не быть этим альфой, который срывается. Который трогает себя, шепча чужое имя. Он не хочет быть животным. Даже если внутри сейчас — вой. Он почти плачет. Без звука. Без слёз. Губы прикушены. Спина выгнута. Вся его сдержанность — на миллиметре от падения. Он падает на колени, лбом упираясь в край дивана. Жар накрывает. Стон — срывается снова, глухо, хрипло, и больно, почти как крик. А за стеной — тонкая перегородка. Квартира напротив. Там, где живёт Хан. И Хан слышит. Слышит — и узнаёт этот голос. Тот, что когда-то шептал ему на ухо, что он самый вкусный омега из всех, кого Минхо знал. Что его запах делает его сумасшедшим. Что он хочет сжать его бёдра так, чтобы они запомнили. Что он красивый, даже когда просит жёстче. Даже когда дрожит под ним. Джисон замирает. Его кофе остывает. Он не может не слушать. Не может не понять. И не может ничего с этим сделать. Завтрак в лобби-ресторане. Простая еда. Простые столовые приборы. Всё будто на автопилоте. Кроме мыслей. Джисон жует медленно. Даже чересчур медленно. Потому что напротив — Ли Минхо. В расстёгнутой на одну пуговицу рубашке. С легким следом усталости под глазами и таким спокойным видом, будто он не стонал в стену восемь часов назад, пытаясь пережить собственный гон. Будто он не сводил Хана с ума когда-то — в другом времени, в другой темноте. Джисон делает вид, что читает новости на телефоне. Но глаза всё равно скользят. Вниз. Бёдра. Чёртовы массивные бёдра. Сильные. Подвижные. Те, что вжимали его в матрас шесть месяцев назад. Резко, ритмично, без пощады и без пауз. Бёдра, что двигались с такой точностью, будто тело Джисона — его карта. Будто Минхо знал каждый угол, каждую чувствительную точку, каждый изгиб, где можно было выжечь его имя. Джисон прикусывает губу. Мысленно проклинает себя. Но воспоминания слишком яркие. — Его длина… — Его голос на ухо… — Как он выругался, когда Хан сжал его внутри себя. — Как сказал: «Ты сделан для меня. Ты не представляешь, как я сходил с ума, когда ты стонал моё имя…» И ведь тогда, по пьяни, Хан стонал. Краснел. Царапал. Обхватывал его за шею, как будто тонул. И это было самое настоящее, что с ним случалось за всю жизнь. Он моргает, возвращаясь к еде. Но выражение на его лице — выдаёт всё. Чуть расфокусированный взгляд. Кусочек губы между зубами. Слегка заломленные пальцы на вилке, как будто он во что-то вцепился. И тень розового румянца под скулой. Как будто на нём субтитры: «Я помню, как ты был внутри меня. До конца. Без остатка. И я снова этого хочу.» Минхо ставит чашку кофе на стол. Не громко. Но с таким звуком, будто чётко прочитал его мысли. Наклоняет голову. Ловит взгляд. — Ты сейчас о еде думаешь?.. Или о чём-то более… плотном? Голос низкий. Теплый. Тот самый. Хан отворачивается. Слишком резко. Но — улыбается, спрятав губы в ладони. — Всё-таки слишком очевиден, да? — Хани… Минхо наклоняется чуть ближе. Его дыхание касается воздуха рядом с ухом. — Если бы ты знал, что у тебя на лице… я бы давно отвёл тебя обратно в номер. Просто чтобы проверить, ты такой же сладкий, как в ту ночь. Сердце Хана пропускает удар. И он знает, что Минхо помнит. Всё. Тот же завтрак. Уже неуютно тихий. Запах кофе, яичницы и… чего-то другого. Натянутого, как струна. Хан чувствует это. Чует, точнее. У него ведь хороший нюх. Особенно на альф, переживающих гон. И особенно — на Минхо. Он специально делает глоток воды. Медленно. Специально облизывает каплю с губ. А потом наклоняется чуть ближе, словно хочет поделиться секретом. И говорит: — Ты знаешь… У меня есть одна точка на теле. Когда туда попадают — я сразу становлюсь очень сговорчивым. Минхо замирает. — Ну, ты её точно знаешь, — почти шепчет Хан, будто между делом. — Она где-то между поясницей и… ну, ты ж попадал. Без промаха. Звук, с которым Минхо втыкает нож в тост — слишком громкий. И сила, с которой он сжимает вилку, явно избыточна. Хан замечает. И это только подогревает его. — Ты в порядке? — невинно интересуется он, делая вид, что не замечает, как у Минхо напряглись скулы. — Просто... ты как будто держишься за стол, чтобы не соскользнуть под него. Или чтобы не швырнуть меня на него? Минхо молчит. Долго. Наконец, чуть хриплым голосом, чуть с надломом — как если бы он говорил сквозь плотную пелену жара: — Хан… Он поднимает на него взгляд. В нём — ярость, голод, и что-то почти отчаянное. — Ты играешь с огнём, и, блядь, знаешь это. Хан мягко улыбается, слегка поворачивая шею, как будто оголяя её нарочно. — А ты же вроде как всегда любил горячее? Пауза. Минхо буквально врастает в кресло, чтобы не податься вперёд. Чтобы не сорваться. Его пальцы белеют от напряжения. Губы плотно сжаты. Пахнет им обоим. И Хан знает, что запах его лимонно-полынного коктейля растворяется прямо в вене Минхо. — Если ты сейчас не встанешь и не уйдёшь, — выдыхает Минхо сквозь зубы, — я за тебя это сделаю. И я не обещаю, что дверь за нами закроется. Хан глотает. Медленно встаёт. Взгляд чуть насмешливый, но в глазах — вызов и дрожь. — Спасибо за завтрак, Минхо-си. И уходит, не оборачиваясь. Но на его губах — вкус победы. И, возможно, сожаления. Потому что он, сука, почти остался. Минхо открыл дверь с намерением сказать "нет", ещё до того, как увидел, кто там. Но вместо этого — замер. Потому что там стоял Хан Джисон. Без стука. Без предупреждения. Без блокаторов. Полынь и лимон. Чистые. Яркие. Почти ядовитые. Запах впился в мозг Минхо, как крюк. Хватил за шею и потянул внутрь. — Привет, Хён, — выдохнул Джисон. Он сказал это не просто так. Слишком мягко. Слишком близко к губам. Будто пробовал вкус. Будто просил, чтобы его наказали. Минхо сглотнул. Зрачки сузились. Гон ещё держал. Да, уже не как в пиковой фазе, но тело было натянуто, как струна. Любой неправильный взгляд — и он сгорит дотла. А тут — это. — Джисон… Он попытался предупредить. Серьёзно. Он хотел сказать, что нельзя. Что неправильно. Что он пахнет слишком… — Ты пришёл зачем? Джисон прошёл мимо него без приглашения. Словно квартира была его. Словно он хозяин, а Минхо — гость. Сел на диван. Перекинул ногу на ногу. Потянулся за пультом. — Фильм хочу посмотреть. Скучно одному. — И ты решил, что я — хорошая компания? — А что, нет? — взгляд Хана скользнул по нему. Прямо. Ни грамма стеснения. — Ты же мой хён, в конце концов. Опять. Это слово. На выдохе. С интонацией, которую Минхо знал по тем самым стонам из клуба. Он чувствовал, как у него начинают подрагивать пальцы. Как в груди растёт злое, сладкое напряжение. — Джисон, — он опёрся на спинку дивана, будто дистанция могла помочь. — Ты не на нейтралке. Ты без блокаторов. Ты… — А ты — в гоне, — спокойно перебил Хан. — Я знаю. Слышу по дыханию. И вижу, как ты вцепился в подлокотник, будто я — твоя последняя выдержка. Минхо резко обернулся. Взгляд — режущий. Но Хан не отступил. Только подался чуть ближе. Запах стал густым, как сироп. Минхо закрыл глаза на секунду — лишь бы не утонуть. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? Молчание. — Тогда скажи. Говори. Молчи. Сорвись. Или держись — мне всё равно. — Хан, — Минхо прохрипел. — Ты не знаешь, с кем играешь. — Ошибаешься, Хён, — Хан поднял взгляд. В нём была дикая смесь боли, злости, обиды и желания. — Я знаю. И именно поэтому я пришёл. Фильм шел уже сорок минут. Минхо не мог вспомнить название. И уж точно — не следил за сюжетом. Потому что у него на коленях сидел Хан Джисон. Своим изящным телом — как ключ к замку. Своим тёплым дыханием в его шею — как удар в грудную клетку. Своим запахом — полынь и лимон, насыщенный, густой, заливающий мозг — как вино. Минхо сидел на краю пропасти. Его тело, всё ещё в остаточном гоне, жаждало. Жаждало схватить, вжаться, втянуть. Но… Он смотрел, как Хан, полусонно прикрыв глаза, чуть поводит носом вдоль его шеи. Будто вдыхает не запах, а спокойствие. — Ты знал, что действуешь на меня вот так? — тихо прошептал Минхо, едва касаясь губами его виска. — Знал, — хрипло. Почти виновато. Но не отступая. — Но ещё больше я знал, что ты не поступишь со мной, как... как другие. Минхо затаил дыхание. Потом медленно обвёл руками талию Хана, нежно, сдержанно, будто удерживая не ради власти — а ради покоя. — Я мог бы, — прошептал он, уткнувшись лбом в затылок омеги. — Мог бы превратить ночь в мясо и жар. И ты бы не сказал «нет». Хан тихо хмыкнул, не открывая глаз. — Я бы не сказал. Но... я знал, что ты не станешь. Не сразу. Молчание. Пульс Минхо гудел в ушах. Он чувствовал, как Хан, удобно устроившись, немного шевельнулся, и бедрами нажал прямо туда, где у Минхо уже давно было туго. Минхо стиснул зубы. Выбор был простой. Почти инстинктивный. Но он всё ещё держал. Всё ещё был человеком, не зверем. — Тебе удобно? — спросил он хрипло. — Очень, — прошептал Хан, почти улыбаясь. — Ты тёплый… и пахнешь слишком хорошо. Спокойно. Как будто я в доме, где никто меня не тронет. — Никто тебя не тронет. Пока ты спишь у меня на коленях — ты в безопасности. И Хан уснул. На его губах — мирная, почти детская полуулыбка. Минхо остался смотреть фильм. Или, может, просто смотреть на него. В голове вертелся один вопрос: сколько ещё он сможет держаться? И зачем Хан даёт ему столько свободы не срываться? Хан проснулся первым. В комнате было тихо. На экране телевизора — застывший титр фильма, который они так и не досмотрели. Он сидел на коленях у Минхо. Голова — у того на плече. Его дыхание ровное, почти беззвучное. Одна рука всё ещё обвивала талию Хана. Будто даже во сне Минхо хотел убедиться: он здесь. Хан не шелохнулся. Не хотел. Но мысли, как всегда, просыпались раньше чувств. "Он даже не попытался. Не сорвался. Даже не поцеловал." Полынь внутри него скрутилась горьким клубком. "Может, я больше не возбуждаю его?.. Может, всё прошло. Гон — закончился. И теперь я — просто…" Он аккуратно поднялся, стараясь не разбудить. Пошёл в ванную. Холодная вода на ладонях не освежала — обнажала. Ощущение собственной нелепости. — Блять, — прошептал Хан себе в зеркало. На щеках всё ещё был лёгкий румянец сна. Волосы — растрёпаны. Глаза — с усталой злостью. На себя. Он вздохнул. Вытер руки. Готовился выйти… Но дверь неожиданно щёлкнула. Он не успел обернуться, как чьё-то тело прижалось к нему со спины. — Минхо? — только и выдохнул он. — Я думал, ты сбежал, — прозвучал хриплый голос у самого уха. Хан застыл. Его сердце будто перешло в режим тревоги, но… не от страха. От ожидания. Минхо не был груб. Но в его прикосновениях была сила. Настоящая. Он взял Хана за запястья, поднял их вверх, мягко прижал к холодной стене. Тело альфы окутывало, как щит. Как жара после холода. — Я слышал воду. Но ты долго не выходил. — Его губы почти касались шеи Хана. — И я начал думать, что ты… жалеешь. — Я думал, ты не хочешь меня, — честно. Без паузы. Хан не знал, откуда это вырвалось. Просто — вышло. — Что? — Ты даже не поцеловал меня. — Я пытался соблазнить тебя весь вечер… — он усмехнулся, но горько. — Сидел у тебя на коленях, вёл себя как шлюха… — А ты только держал меня, как ребёнка. Минхо молчал. Но руки на запястьях сжались чуть крепче. — Джисон, — наконец, выдохнул он. Голос дрожал. — Если бы я не хотел тебя, я бы не просыпался три ночи подряд от воспоминаний, как ты стонал в клубе. Если бы ты меня не привлекал — я бы не схватил подушку, когда ты уснул у меня на коленях, потому что был в полуобороте от того, чтобы сорваться. Если бы ты был просто "шлюха" — я бы уже трахал тебя вот здесь, на кафельной стене. Пауза. — Но я не сделал этого. Потому что ты… не просто ночная ошибка. Потому что ты — человек, которому я не хочу причинять боль. И потому что я… ждал, когда ты сам решишь. И тогда он поцеловал его. Не как альфа в гоне. Не как дикарь, решивший взять. А как кто-то, кто долго ждал, и теперь наконец получил право. Хан не ответил сразу. Он замер. А потом — расслабился. И медленно, почти с облегчением, потянулся навстречу. Губы нашли губы. Запахи смешались — полынь с абсентом, лимон с шоколадом. Запретный коктейль. Их дыхание сбилось. Поцелуй стал глубже. Теплее. Пальцы Минхо скользнули к талии Хана, и он позволил — позволил всему случаться так, как должно было. Хан почувствовал, как с плеч сходит груз. Впервые за долгое время он не чувствовал себя грязным, пошлым, навязчивым. Он чувствовал себя желанным. И… любимым, пусть пока никто не говорил этих слов. Поцелуй оборвался. Минхо отстранился ровно на вдох. — Ещё думаешь, что я тебя не хочу? — прошептал он. Хан улыбнулся. И, прикусив нижнюю губу, ответил: — Напомни мне об этом, если я снова начну думать глупости. — Обязательно, — ответил Минхо. — Каждый раз. Снова и снова. Минхо не делал пафосных признаний. Не устраивал драм. Он просто сидел рядом, с чашкой кофе в одной руке и пальцами другой — едва касался локтя Хана. — Мы могли бы… попробовать, — сказал он просто, будто обсуждая прогноз погоды. — Я не обещаю простоты. Я даже не обещаю, что не облажаюсь. — Но я хочу тебя. Каждый день. Без поводов. Без "после". Хан посмотрел на него. Молча. Несколько долгих секунд. И вдруг усмехнулся. Улыбка была тёплой. Но в глазах — всё ещё тень страха. — Ты только что сделал мне предложение на кухне, в трениках и с растрёпанными волосами. — Романтика умерла. Минхо фыркнул. — Романтика — переоценена. Хан потянулся ближе. Подпер голову рукой. — А если я скажу "да", ты не сбежишь? Не разочаруешься? Минхо склонился, легко коснулся его губ. — Только если ты не перестанешь называть меня Хёном таким тоном, как вчера. — Это моя слабость теперь. Официально. --- Позже, в том же кафе, где они уже не раз пересекались с Сынмином, Хан всё же решился. Он выдохнул, сел напротив, откинулся на спинку дивана и выдал: — Мы… с Минхо теперь вместе. Наверное. Пока что — просто вместе. Сынмин посмотрел на него спокойно. Отложил чашку. И, не дожидаясь подробностей, легко потрепал его по макушке. — Ну наконец-то, глупенький. — Ты же весь светился, даже когда его ненавидел. Хан замер. — Ты знал? Сынмин пожал плечами. — Я догадывался. Когда ты ненавидишь кого-то с такой страстью — это либо враг, либо потенциальный бойфренд. — Рад, что это второе. — Ты не… не думаешь, что я...? — Перестань, — Сынмин поднял брови. — Ты заслуживаешь счастья. Не потому что ты страдал. А потому что ты — ты. — А Минхо... Ну, он, по крайней мере, не идиот, если выбрал тебя. Хан засмеялся. Впервые за долгое время — без горечи. — Спасибо, Мин. — Всегда, Джисон. Всегда. Торговый центр шумел и переливался огнями, как гирлянда на Новый год. Люди с покупками, дети с мороженым, вспышки экранов и запах карамели — всё это несло в себе ощущение праздника, которого не было в груди Джисона. Он шёл рядом с Минхо. Рука альфы была замкнута на его запястье, тянула ближе, чтобы коснуться губами щеки. Джисон улыбнулся — тихо, будто для себя. Он не играл, не провоцировал. Он просто был… рядом. Только на мгновение Минхо прикоснулся губами к его щеке. Только на миг Джисон склонился к нему — и именно в это мгновение он увидел, как напротив, через аллею, их смотрят. Глаза Юджина. Мед и пыльца. Но сейчас они не пахли мягко. Запах был сжат, как яд в гневе. — Джисон. — Голос бывшего звякнул, как осколок. — Быстро же ты прыгнул в чужую постель. — Минхо, наверное, хорошенько тебя трахает, да? Тишина. Джисон почувствовал, как в груди сжимается что-то хрупкое. Как будто сердце — это стеклянный шар. Оно треснуло. От Юджина — человека, с которым он провёл годы. От того, кто когда-то целовал ему пальцы и называл «своим светом». Сейчас в его словах был яд, зависть и грязь. И хуже всего — презрение. Минхо не вырвался вперёд. Он просто выпрямился. Его рука сжала запястье Хана чуть крепче — защитно. Он шагнул вперёд, между ними. Тон стал холодным, ровным. Без лишнего напряжения — но с такой сталью в голосе, что Юджин будто отшатнулся на полшага, даже не осознав. — Ты закончил? — спросил Минхо. — Потому что, если это всё, что у тебя осталось — я бы посоветовал тратить остатки достоинства экономно. Юджин сжал челюсть. Минхо не поднимал голоса. Он не кричал. Но в его взгляде было достаточно силы, чтобы сбить пульс. — Я не знаю, кто научил тебя обращаться с омегами как с собственностью, — продолжил он, — но ты, кажется, забыл, что Джисон был с тобой не потому, что обязан. — А потому что хотел. — И теперь он с мной — по той же причине. Молчание. Юджин сглотнул. Плечи напряглись, будто он хотел что-то сказать, но так и не смог. Он посмотрел на Джисона. Но тот не ответил. Только отвёл взгляд, будто это было самое страшное предательство — встретиться с ним глазами. Он не плакал. Но Юджин знал: он ранил. — Удачи, — бросил он и ушёл, будто его выдернули из кадра. Минхо остался стоять молча. Затем повернулся. — Джисон? Тот качнул головой. — Я в порядке. Правда. Просто… — он вздохнул, но голос чуть дрожал. — Я не ожидал, что он скажет такое. От него. Никогда. Минхо сел рядом. Подтянул его ближе, не дожидаясь разрешения. — Я не позволю никому делать тебе больно, слышишь? Даже призракам из прошлого. Хан склонил голову к его плечу. И впервые за долгое время — даже с застывшей болью в груди — почувствовал себя в безопасности. — Ты уверен? — Минхо, сидя в кафе, огляделся, будто ждал допроса. — Уверен, — Джисон чуть нахмурился. — Если вы не поладите, я просто сбегу в горы и заведу себе кошку. Или двух. — Омега-отшельник? В горах? Не верю. — Тогда веди себя прилично, Ли Минхо. Минхо усмехнулся и отпил кофе. — А он уже знает, что я — тот самый? — Знает. И да, он сказал, что если ты будешь козлом — он мне подарит лопату. — Как мило. Через пару минут в кафе зашёл Сынмин — высокий, спокойный, с мягкой уверенностью в походке и запахом мёда, который будто гасил всё напряжение вокруг. Он заметил Джисона, направился к ним, и уже с первого взгляда Минхо понял — этот альфа не был «как все». В его глазах не было ревности. Только внимательность. — Сынмин, — Джисон встал и обнял его. — Это Минхо. Минхо, это Сынмин. — Очень приятно, — Сынмин протянул руку. — Взаимно, — Минхо пожал её, изучая взглядом. Не оценивая. Но... определяя границы. — Ты… совсем не такой, каким я себе тебя представлял, — сказал Сынмин, усаживаясь. — Хуже? — Наоборот. Я думал, ты будешь больше похож на пафосного CEO из дорамы. А ты — нормальный. Слишком нормальный. Минхо рассмеялся. — Прости, я оставил драму в другой рубашке. Джисон прикусил губу, стараясь не хихикнуть. Но Сынмин уже скрестил руки на груди, улыбаясь слишком мягко. — Но если серьёзно. Джисон — важен для меня. — И для меня тоже, — ровно ответил Минхо. — Хорошо. Тогда предупреждаю: если ты разобьёшь ему сердце, я приду ночью. Без блокаторов. С пирогом. — Пирогом? — Ядовитым. Очень вкусным, но с последствиями. Джисон не выдержал и засмеялся, уткнувшись в руку. Минхо покачал головой, но улыбался. — Я понял. Тест пройден? — Почти, — Сынмин щурится. — Последний вопрос. Сколько часов в день ты готов слушать, как Джисон жалуется на редакцию? — Сколько нужно. Пауза. Сынмин на секунду оценивает. Потом улыбается. — Ну ладно. Мне ты нравишься. — А я думал, будет дольше. — Джисон о тебе много рассказывал, — Сынмин переводит взгляд на друга. — Даже когда ещё отрицал, что ты ему нравишься. — Я ничего не отрицал! — возмутился Джисон. — Конечно. Именно поэтому ты случайно называл его "сладким абсентом" во сне. Минхо прикусил губу. Слишком довольный. А Джисон… ну, покраснел. Красиво так. До ушей. — И вот он, значит, стоит, на весь этаж орёт, что у него "психический гон", — Сынмин рассказывал, активно жестикулируя, а Джисон чуть не захлебнулся от смеха. — Стоп, это ты про ту встречу в редакции? — с хрипом спросил он. — Конечно! Джисон тогда такой: "Да вы просто не знаете, что такое настоящий гон!" — и хлопает дверью! — Это ложь! — фальшиво возмущается Хан, подливая себе чаю. — Я просто... очень выразительно ушёл. — С демонстрацией аромата, — вставил Минхо, закатывая глаза. — Пол редакции потом на блокаторы пересела. — А ты? — Хан прищурился. — А я? Мне понравилось, — Минхо склонил голову, голос опустился на полтона ниже, — Ты же знаешь, я обожаю, когда ты устраиваешь спектакли. Особенно, когда твой аромат... сладкий и злой. Хан глупо улыбнулся. Потом ещё глупее, когда Минхо провёл пальцем по его запястью, будто случайно. Сынмин фыркнул. — М-да. Вы просто сладкая катастрофа. Не знаю, радоваться или уехать в горы. — Можно с нами. Будешь обеспечивать моральную стабильность, — Хан с улыбкой ткнул его в плечо, — Ты ж у нас главный по поддержке пострадавших от любви. — Главное — не пострадай сам, — подмигнул Сынмин, и Минхо заметил это. Видел. Всё видел. И тихо выдохнул через нос. — Он флиртует со всеми, — буркнул он себе под нос. — Что ты там бурчишь? — спросил Хан. — Ничего, просто думаю, как тебе повезло. — Ах ты, — Хан рассмеялся и ткнул его в бок, а потом неожиданно — нагнулся и прошептал на ухо: — Ты же знаешь, со всеми я флиртую... Он провёл губами почти касаясь. — …но только с тобой — грязно. Минхо подавился чаем. Сынмин сделал вид, что не заметил. Хотя заметил. И сделал ход в ответ. — Кстати, Минхо, — с лёгким прищуром начал он. — У тебя такие пальцы. Как ты подписываешь документы с такими красивыми руками? — Эм, ручкой? — А я думал — шепчет словам бумаге. Джисон замер. Поднял голову. Посмотрел на Сынмина. Потом на Минхо. Потом снова на Сынмина. — Что это сейчас было? — Шутка, — невинно сказал Сынмин. — Ага, конечно. Шутка. Ты ещё скажи, что в глаза ему смотрел из вежливости. — Так и было, — отрезал Сынмин. — Минхо! — Джисон уставился на него. — Ты тоже мне изменяешь? Минхо откинулся на спинку дивана. — Я? Да я чуть не расплавился от твоего флирта пять минут назад. Ты меня довёл до внутреннего перегрева. Позволь мне отдохнуть. — Ага. С ним? — Ты хочешь, чтобы я приревновал? — Я хочу, чтобы ты перестал флиртовать с моими друзьями! — Хан, — вмешался Сынмин, не сдерживая смех. — Это ты флиртуешь с нами обоими, мы просто терпим. Хан уткнулся лицом в ладони. — Господи, я не справлюсь с этим треугольником. — Тогда иди на ручки, — сказал Минхо. — Только если на колени. — Аромат включи, и я сам тебя туда посажу. Сынмин поднял руки: — Всё, я понял. Я тут третий лишний. Отступаю. Но если завтра вы оба придёте в кафе с засосами — я брошу в вас хлебом. Минхо и Джисон рассмеялись в унисон. И Хан почувствовал это — это и было счастье. Бесстыдное, слегка токсичное, но своё. Парк был мягко подсвечен фонарями, прохлада не мешала — наоборот, делала вечер уютным. Сынмин шёл с одной стороны от Джисона, Минхо — с другой. Они ввалились в круглосуточный маркет почти как команда, но каждый знал — тут начинается турнир. — О! Печеньки с шоколадной начинкой! — Джисон наклонился к полке, доставая упаковку. — Помнишь, я тебе говорил, что в детстве ел такие только по праздникам? Минхо тут же, не дожидаясь, выхватил вторую упаковку и протянул ему. — Тогда сегодня праздник. — Ммм, ну раз так… — Джисон прикусил губу и посмотрел снизу вверх, — Может, ещё и йогурт возьмёшь? Для меня, конечно. — Я уже у холодильника, сладкий, — Минхо ловко перехватил баночку. — Клубничный! — прокомментировал Джисон, слегка поигрывая голосом. Сынмин смотрел на эту сцену с выражением «я сейчас усну прямо здесь», а потом молча взял Джисона за руку, переплёл пальцы. — Пошли, покажу тебе лимонад с гранатом. Для таких сладких — идеально. — Эй… — Джисон на секунду замер, но пошёл за ним, при этом слегка покраснев. Минхо замер тоже. Он точно видел их пальцы. И его бровь дёрнулась. — Ну ты и... — пробормотал он и потянулся за упаковкой с карамельками. Руки сжались крепче, чем следовало. Пока Джисон и Сынмин флиртовали у холодильника с газировкой, шепча друг другу какие-то дурацкие вещи, Минхо шёл за ними как тень. На кассе начался бой без правил. — Я заплачу, — сказал Минхо, выкладывая покупки. — Серьёзно? — фыркнул Сынмин. — Я его друг сто лет. Я плачу. — Ты его друг, а я — парень. По всем законам жанра, я выигрываю. — По всем законам этикета, платит тот, кто стоит ближе к кассе. А это я. — Этикет — не повод лишать меня романтического жеста. — Может, вы ещё дуэль устроите за меня? — Джисон встал между ними, прижимая к груди йогурт. — С пистолетами на рассвете? — Или с вареными сосисками, — добавил кассир, не отрываясь от терминала. Джисон покраснел, вскинул руки и резким движением провёл своей картой. — Всё. Оплатил. Конец шоу. — Джисон... — начал Минхо. — Не хочу быть ни чьей «наградой». Спасибо за печеньки, но я всё-таки взрослый мальчик, — Хан ухмыльнулся, выходя с пакетом. На улице он снова оказался между двух Альф. — Знаете, — сказал он, глядя вперёд, — Вы оба милые. — Только милые? — одновременно спросили оба. — Очень милые. Очень горячие. Очень… странные. — Ты сам нас такими сделал, — буркнул Сынмин. — Ещё и шантажируешь своим лицом, — добавил Минхо. Джисон вскинул голову. — Так и запишем: Альфа в обиде, потому что Омега отказался быть призом в супермаркете. И всё равно… когда Минхо взял его за руку чуть позже, крепко, уверенно, Хан не вырвался. А Сынмин лишь закатил глаза и сказал: — Сладкие вы, конечно. Но в следующий раз я покупаю леденцы. И только себе. Джисон шёл рядом с Минхо, не отпуская его руки с того самого момента, как они вышли из магазина. Пакеты висели на запястьях, но никто не спешил домой — воздух был тёплый, ночь вкусно пахла цветущим жасмином, и город будто замедлился, оставляя им пространство только друг для друга. — Знаешь, — начал Минхо, глядя на Джисона сбоку, — Если Сынмин ещё раз возьмёт тебя за руку, я, возможно, выкушу ему плечо. — Я скажу ему, что ты кусаешь. Только не плечо, а шею. Вон там, где след от твоего поцелуя ещё еле заметен. — Джисон, — голос Минхо стал ниже, хрипловат, — Не провоцируй. У меня по-прежнему чуткий нюх и больная фантазия. — Фантазия? — Джисон поднёс палец к губам, изобразив удивление. — А что ты там себе фантазируешь, Минхо-хён? Минхо склонился чуть ближе. — Например, как ты выглядишь в моей рубашке… без всего под ней. — Ах… классика. — Хан усмехнулся. — А может, ты просто хочешь меня обратно на своих коленях? Там, где мне было мягко и... тепло. Минхо остановился. — Ты издеваешься? После такого ты думаешь, что я просто отпущу тебя домой? — Хочу, чтобы ты проводил. — Не боишься? — С тобой? — Хан медленно наклонился к его уху. — Или с собой? Минхо втянул воздух, и это было слышно. — Сегодня ты мне нужен. Рядом. Только рядом. — Тогда пошли, — Хан кивнул вперёд. — У меня как раз осталась одна свободная ложка. Только не рассчитывай, что я позволю себе уснуть неприлично. Он открыл дверь, включил свет. Минхо вошёл следом, тихо, как будто боялся нарушить что-то хрупкое. В комнате всё было просто, но уютно: приглушённый свет, плед на диване, книги на столе, аромат лимонной свечи. — Удобно у тебя, — сказал Минхо, снимая куртку. — А у тебя удобно на мне. — Хан бросил взгляд через плечо. — Помнишь? Минхо не ответил. Он подошёл ближе и медленно обнял его со спины. Руки легли на талию, тепло скользнуло вверх по коже под рубашкой. — Не бойся, — прошептал Минхо, — Я всё ещё могу быть сдержанным. Если ты скажешь «стоп» — я остановлюсь. — А если скажу «ещё»? Минхо засмеялся тихо. — Тогда мне придётся остаться до утра. — Тогда останься, Минхо-хён, — сказал Хан и повернулся лицом. — Я... — Минхо сглотнул. — Чёрт, я слишком влюбляюсь в твои губы, чтобы просто целовать их. Но всё равно целую. Поцелуй был долгим. Без спешки. Без давления. Только их дыхание, их сердца, их молчаливое «мы есть». Минхо не торопился. Он изучал. Наслаждался каждым движением Джисона, каждым вдохом, каждым дрожащим пальцем, что сжимался в простынях. — Ты всегда такой горячий… или только со мной? — его голос скользнул по коже Хана, как масляный след. — Ты знаешь ответ, хён, — Хан ухмыльнулся, облизал пересохшие губы. — Только с тобой. Минхо улыбнулся. Грязно. Обожающе. Его ладони уверенно скользнули вниз по животу, затем сильные пальцы легли на внутреннюю поверхность бёдер, чуть раздвигая их. Джисон не сопротивлялся. Он смотрел прямо в глаза, дерзко, но с лёгким румянцем на щеках — краснея от воспоминаний и ожиданий. — Широко, Ханни. Позволь мне подготовить тебя как следует. Пальцы Минхо, покрытые щедрым слоем прозрачной смазки, коснулись чувствительной кожи. Он сначала ласкал внешне, разогревая, давая привыкнуть к контакту. Потом — глубже. Один. Потом два. Он знал, как надо. Где надо. Как медленно двигать, как подкручивать. Джисон запрокинул голову, тихо задыхаясь. Спина выгибалась к Минхо, а пальцы впивались в подушки. — Чёрт, Минхо… ты… — — Я знаю, — он прижался лбом к его шее. — Чувствую, как ты меня хочешь. Всё дрожит. Он извлёк пальцы, мягко, почти с сожалением, затем разорвал упаковку. — Не хочу рисковать, — прошептал, надевая презерватив, — ещё не время, чтобы ты нёс моих детей. Хан рассмеялся, слабо, запыхавшись. — Когда-нибудь?.. — Кто знает, Ханни. Но сейчас… я просто хочу тебя. Он вошёл медленно. Плавно. Двигаясь сантиметр за сантиметром, давая Хану время привыкнуть, дышать, чувствовать. Тот выгнулся, крепче сжав бёдра вокруг его талии. — Ты... большой, — выдохнул Джисон, губы чуть дрожали, — но всё равно идеально… идеально подходишь… — Потому что ты мой, — рыкнул Минхо, начиная двигаться. Ритмично. С силой. Каждое движение сопровождалось стонами, глухими всхлипами удовольствия, поцелуями, укушенными фразами: — Мой сладкий… — Мой омега… — Боже, как ты сжимаешься… — Ты создан для меня. Пальцы Минхо сжали его соски — слегка, потом сильнее. Джисон вскинулся, застонал, а в глазах мелькнул блеск. Удовольствие было настоящим. Вызывающим. Кричащим. Они сменили позу. Минхо сел, посадив Хана на себя, обвив руками его талию. Джисон упирался ладонями в его грудь, снова и снова опускаясь на него, а Минхо ловил каждый стон, каждый румянец губами и взглядом. — Ты с ума сводишь меня, — прошипел Минхо, скользнув рукой к его пояснице, — я почти не держусь. — Держись ещё чуть-чуть… я почти… И это «почти» взорвалось вместе с ними. Тела дрожали. Дыхание сбивалось. Джисон остался сидеть на нём, прижавшись лбом к его плечу, медленно приходя в себя. — Думаешь, у нас получилось не разбудить соседей? — хрипло прошептал он. Минхо фыркнул. — Надеюсь, что нет. Хан тихо рассмеялся. — Ты ужасен. — А ты мой, — мягко ответил Минхо, целуя его в висок. — От этого всё и начинается. Свет пробивался сквозь полупрозрачные шторы, рисуя на полу полосы, похожие на тонкие ленты. В комнате пахло свежесваренным кофе и чем-то... сладким. Может, булочки. Может, Минхо. Кто знает. Хан стоял у плиты в футболке Минхо, едва прикрывавшей зад. Волосы взъерошены, следы от поцелуев и укусов всё ещё украшали шею, но на лице — спокойствие. Лёгкое смущение пряталось в уголках губ, но он делал вид, что всё нормально. Почти получилось. Минхо появился на кухне босиком, всё ещё сонный, но красивый до боли. Его рубашка была застёгнута криво, а взгляд скользнул по фигуре Хана с ленивой жадностью. — Доброе утро, — прохрипел он, потянувшись. — Доброе, хён, — усмехнулся Джисон, не оборачиваясь. — У тебя пресс как у скульптуры. А грудь… ты уверен, что она не из гранита? Минхо ухмыльнулся и подошёл ближе, обняв его сзади. — А у тебя, Ханни, — он сжал ладонью мягкую округлость под футболкой, — задница, как произведение искусства. — Эй! — Хан шлёпнул его по руке, развернулся, смеясь. — Нельзя трогать искусство без разрешения. — А я думал, после вчерашнего у меня пожизненный абонемент, — Минхо прищурился, но в глазах плескалась теплая нежность. Хан закатил глаза, но не отстранился. — Только если сваришь кофе. — Уже стоит. Я тебе насыпал сахара побольше. Ты у нас сладкий. — Ты безнадёжный, — фыркнул Хан, забирая кружку. — А ты — мой, — ответил Минхо, неторопливо. С тихим акцентом на "мой", будто это слово он выговаривал особенно бережно. И в этой фразе не было тяжести. Только спокойная уверенность. Минхо откинулся на спинку стула, держа в зубах ложку. Хан, развалившись в кресле напротив, потягивал кофе и смотрел на него с полуприкрытыми глазами. — Слушай, а Сынмину пора кого-нибудь найти. — Хан задумчиво ткнул ложкой в остатки омлета. — Он слишком часто остаётся один. Даже его мёд уже не такой тёплый, как раньше. Минхо фыркнул, отложив ложку. — Думаешь, у него запах выветривается от одиночества? — Я серьёзно. Он же шикарный альфа. Надо его кому-нибудь склеить, пока кто-то его не увёл в какую-нибудь секту любителей одиночества. Минхо хмыкнул и сделал вид, что задумался. — У меня есть знакомый. Омега. Свободен. Неординарный, но милый. Хван Хёнджин. Ты бы видел, как он спорит с баристой из-за того, что в латте слишком много молока. Сынмин точно застрянет с ним в одной фразе. — Или в постели. — Хан хитро посмотрел. — Кто такой? — Красивый, высокий, волосы крашенные. Вечно драматизирует. Живёт на эмоциях. Идеально, если хочешь жить как в дораме, но с матами. Хан рассмеялся, закидывая голову. — Да! Вот именно такого ему и надо. Чтобы было весело, а не «я альфа, и это моя кружка». — Давай устроим им встречу. Типа «ой, случайно». Как думаешь, Сынмин поверит? — Если я не начну ржать с порога — поверит. Минхо потянулся к Хану, поймал его пальцы и поцеловал в костяшки. — Ты у меня коварный. — А ты у меня покладистый. — Хан улыбнулся, мягко. — Но серьёзно. Сынмин заслуживает кого-то рядом. — Ты тоже заслуживаешь. — Минхо произнёс это спокойно, без лишнего пафоса. Просто факт. — Так у меня теперь есть, — Хан пожал плечами. — Правда, с комплексом защитника и грудью из гранита. Минхо усмехнулся, встал и подошёл к нему. — А у меня — сладкий омега, с ядовитым языком и неприлично красивой попкой. — И лицом как с рекламного баннера. — Спасибо, что оценил. Они снова рассмеялись, и в этой тишине — лёгкость. Никакой тяжести. Никаких масок. Только двое, которые научились рядом быть — не играя. — Напоминаю, он слегка колкий, — шепчет Хан, поправляя ворот рубашки Сынмину. — А ты слегка подлый, — бурчит тот в ответ, открывая дверь кафе. Хёнджин уже сидит за столиком. Чёрная водолазка, изящные пальцы на чашке с латте и бровь, поднятая настолько высоко, будто он уже оценил всех и разочаровался. — Ты и есть Сынмин? — лениво оглядывает его снизу вверх. — Тебя точно не по госпрограмме выдали? Альфа для народа? Сынмин молча садится напротив. — А ты Хёнджин? Надеялся, что у тебя хотя бы голос потише. Уши щадил. — О, ты разговариваешь! А я думал, ты типа... красивый оберег для Хана. Молчит, стоит рядом, отпугивает идиотов. Минхо уже фыркает, таща Джисона за руку и усаживая рядом. — Только не бейте друг друга стульями. Я ещё хочу съесть десерт. — Они не подерутся, — лениво говорит Джисон, кладя голову на плечо Минхо. — Они так флиртуют. Или пробуют, по крайней мере. Хёнджин с усмешкой наклоняется вперёд. — Кстати, ты всегда такой высокий или только когда возбужден? Сынмин моргнул. Один раз. Второй. Медленно сделал глоток кофе. — Ты всегда такой прямолинейный или просто тестируешь, сколько людей сможешь довести до инфаркта? — Только тех, кто мне интересен, — в голосе Хёнджина сладкое ядро. — А ты, между прочим, уже на грани. — Грани моего терпения, — пробормотал Сынмин. — А у меня — твоей молнии, — Хёнджин подмигивает и делает глоток латте, будто невинный зайчик. — Господи, вы слышите это? — простонал Минхо. — У них, походу, свидание, а мы на подтанцовке. — Это кара небесная, — хихикает Хан. — Теперь ты понимаешь, каково мне, когда ты начинаешь говорить грязно, сидя на встрече с моими коллегами? — Ты не выглядишь страдающим, когда я шепчу тебе в ухо, как хочу тебя прямо под столом. — Минхо! — Хан краснеет и хлопает его по бедру. — Люди! Дети! Сынмин! — Сынмин сейчас занят тем, чтобы не задушить Хёнджина салфеткой. — Да ладно вам, — Хёнджин оборачивается и тянется к Сынмину. — Ты меня ещё не знаешь. Я могу быть милым. Сынмин не успевает ответить, потому что Хёнджин уже берёт его за руку и переплетает пальцы. — Видишь? Вот так. Теперь мы почти пара. — Мы почти на стадии, где мне придётся вызвать охрану, — сухо говорит Сынмин. — Флирт уровня "разреши сделать тебе клизму", — шепчет Минхо в ухо Хану. — Молчи, я хочу это видеть, — отвечает тот, пряча улыбку. Вся касса замирает, когда двое альф встают и начинают спорить, кто заплатит за Хана. Минхо и Сынмин, лоб в лоб. Джисон хихикает. Хёнджин в восторге. В итоге Хан плюёт на всё, протягивает карту и говорит: — Я взрослый. Я зарабатываю. Не бейте друг друга. — Это ещё не конец, — хмурится Сынмин, косясь на Хёнджина. — Конечно, нет, — довольно отвечает тот. — Я ещё не видел тебя в спортивках. — Ну и? — Хан сидит на подоконнике, потягивает сок из трубочки. — Как тебе Хёнджин? Сынмин стоит, прислонившись к стене, задумчиво гладит затылок. — Это омега? — Да, — весело тянет Хан. — Аромат у него — кардамон и чёрная вишня. Жаркий, да? — Это... — Сынмин нахмурился. — Это не аромат. Это атака. Я не знал, что омеги бывают такими. Ему плевать на чужие границы. Он говорил, как будто я его любовник с трёхлетним стажем. А потом ещё эта сцена с переплетёнными пальцами... — Но ведь ты не отдёрнул руку, — ухмыляется Хан. — Прямо держал, Сынмин-ши. — Я... — тот запнулся, отвёл взгляд в сторону. — Он был маленький. В смысле, по росту. Неудобно дёргать. — Ты хоть сам слышал, как нелепо звучишь? — хохочет Хан, падая назад на кровать. — Признайся, тебе понравилось. Сынмин отводит взгляд. — Он странный. И дерзкий. И провокационный. Он... раздражает. — Но? — Но... — Сынмин поджимает губы. — У него язык длиннее, чем список моих принципов. И он улыбался так, будто точно знал, что я не уйду. — Угу, — Хан кивает. — Ты вляпался. — Я не вляпался. Я просто... Я в недоумении. — Конечно, конечно. А ещё ты в смятении. И возбуждении. И, может, в небольшой панике. Сынмин криво улыбается. — Хёнджин — как острый соус. Страшно есть, но невозможно оторваться. Хан снова смеётся. — А Минхо в это время с кем? — Сказал, что у него встреча с каким-то старым другом, — небрежно бросает Хан. — Я подумал не мешать. Но раз уж ты свободен — может, наберёшь Хёнджину? — Я что, похож на самоубийцу? — Ты похож на мужчину, которому понравилось, когда омега спросил про ширинку прямо в кафе. Сынмин вздыхает. — Господи, я реально вляпался... — Добро пожаловать в клуб, — улыбается Хан. — У нас тут весело. Иногда с пощёчинами и поцелуями. Иногда с угрозами и пирожными. — Звучит как свидание с Хёнджином, — мрачно бормочет Сынмин. — Ага. Он такой. Острый. Но если его съесть — точно не забудешь вкус. Кофейня в центре города. Вечер. Сынмин пришёл первым. Он выбрал столик у окна, заказал себе фильтр-кофе и сидел с видом человека, который либо сбежал с деловой встречи, либо сейчас кого-то уволит. Появление Хёнджина он заметил ещё издалека — лёгкая походка, яркий шарф и выражение лица «сейчас я тут устрою». — О, ты живой, — бросил Хёнджин, даже не поздоровавшись. — Уже прогресс. Он садится напротив, шумно снимает шарф, и запах кардамона с вишнёвым акцентом будто ударяет в нос. Сынмин моргает. Один раз. Второй. — У тебя... довольно выразительный аромат. — Привыкай, альфа, — усмехается Хёнджин. — Кстати, я на шесть минут раньше, чем планировал. Так что считай, ты мне уже должен. Сынмин только вздыхает. — Что именно? — Всё. Вплоть до кофе. И хорошего настроения. Хотя с твоей рожей, подозреваю, со вторым будет сложнее. Пауза. Сынмин смотрит на него в упор. — У тебя всегда такой... характер? — Только с теми, кто выше меня на пятнадцать сантиметров и думает, что это им даёт моральное превосходство. — Я ничего не думал. — Вот теперь подумай. Например, большой ли ты не только ростом? Сынмин поперхнулся кофе. — Шучу! Ну... почти. Хёнджин прикрывает рот пальцами, делая вид, что это была невинная шутка. Но глаза — слишком внимательные. Он явно изучает реакцию. Сынмин отставляет чашку и наклоняется чуть ближе. — Это твой способ флиртовать? — А ты завёлся? — Нет. — Значит, плохо флиртую. Исправлюсь. Несколько минут они молча пьют. Сынмин удивляется, насколько быстро Хёнджин его раздражает. И одновременно — насколько ему не скучно. — Почему ты пришёл? — спрашивает Сынмин. Хёнджин пожимает плечами. — Потому что ты альфа с глазами как у уставшего хаски, и мне стало интересно. А ты? — Потому что Минхо пригрозил, что если не приду, он притащит тебя ко мне домой и закроет нас на кухне. — О, это так романтично. У тебя есть кухня? — Хёнджин делает вид, что поражён. — Значит, ты ещё и взрослый мужчина. Какой сексапил. Сынмин смеётся. Впервые за весь вечер. — Ты реально с другой планеты. — Слишком красивой, чтобы тебя сюда пускать? — Слишком шумной. Но… не так уж плохо. Пауза. Хёнджин слегка улыбается и опирается локтями о стол. — Ну что, утомлённый жизнью альфа. Проводишь меня после свидания или только дашь денег на такси? — Пожалуй, провожу. Хотя бы до угла. Чтобы убедиться, что ты не украдёшь чей-нибудь мотоцикл. Хёнджин довольно кивает. — А ты милый, когда пытаешься быть грубым. Ночь была мягкая и тёплая, улица почти безлюдная, и Сынмин шёл чуть позади, провожая Хёнджина к подъезду. Ветра не было, но его запах всё равно бил в голову — терпкая вишня с пряным оттенком кардамона. — Ну что, старик, — Хёнджин оборачивается у двери, приподнимая бровь. — Свидание ты не завалил. Почти. Сынмин закатывает глаза, но без раздражения. Он уже понял: Хёнджин — это вечная словесная война с редкими вспышками чистого очарования. Хёнджин вдруг встаёт на носочки, легко целует его в щёку, почти невесомо. И тут же хочет убежать — разворачивается, будто смутившись собственному поступку. Но не успевает. Сынмин рефлекторно хватает его за запястье, чуть тянет на себя, прижимает спиной к холодной стене подъезда. И смотрит. Просто смотрит. Близко. Глубоко. Так, что по спине Хёнджина пробегает мурашка. Несколько секунд — а кажется, вечность. — Что ты делаешь, — шепчет Хёнджин, но голос не звучит уверенно. — Думаю. — О чём? — Почему ещё не поцеловал тебя. — Так поцелуй. Сынмин не двигается. — Разрешаешь? Хёнджин улыбается — дерзко, но дыхание уже сбилось. — Я тебе не начальник. Бери, если хочешь. Ответом был поцелуй. С жадностью, с горячим нажимом, без тени нерешительности. Сынмин накрывает его губы, сразу углубляя поцелуй, языки встречаются, как будто давно знают друг друга. Как будто хотят больше. Хёнджин сжимает его шею, скользит в волосы, слегка тянет — пальцы сжимаются, будто хочет утонуть в нём. Сынмин нависает над ним, обнимая одной рукой за талию, другой уверенно скользит ниже, подхватывая ляжку Хёнджина, прижимая его бедром к себе. Теперь тот стоит на одной ноге, обвивая его бедро второй — всё ещё целуясь, всё ещё тяжело дыша. — Вот так ты... провожаешь? — выдыхает Хёнджин, когда Сынмин наконец отрывается от его губ, прижав лоб к его лбу. — Нет. Обычно я просто киваю и ухожу. — Мне нравится этот новый стиль. Он снова тянется за поцелуем — и получает его. Хёнджин тяжело дышит, щеки алые, глаза блестят от желания. Он всё ещё обвивает Сынмина ногой, не спеша отпускать его, когда вдруг, словно осознав что-то, хмыкает, опускаясь на полную ступню. — Знаешь… — Он смотрит в глаза Сынмину, резко дергает его за галстук, заставляя наклониться чуть ближе. — Мы, между прочим, у моего подъезда. А я, кажется, забыл пригласить тебя на чай. Или... на что покрепче. Сынмин приподнимает бровь, но уже позволяет вести себя за галстук. Его голос опускается на опасно низкие ноты: — Ты уверен? — Я тянул тебя за галстук, а не за поводок, Сынмин. Ты сам выбираешь, идти или нет. Ответа не потребовалось. Сынмин поднимает руку, укладывает её на тонкую талию омеги, позволяя себе мимолётно прижать ладонь к спине, чуть ниже поясницы. Хёнджин ведёт его внутрь — и не оглядывается. Лишь мельком поворачивает голову, ухмыляясь через плечо: — Надеюсь, ты не слишком стеснительный. У меня тонкие стены. Сынмин усмехается. — Надеюсь, ты не слишком громкий. Я всё-таки скромный гость. Хёнджин открывает дверь квартиры. Поворачивается. Его пальцы всё ещё держат галстук, но взгляд — уже жадный, изголодавшийся. — Проверим? И галстук исчезает в его руках, когда дверь закрывается за ними. Дверь захлопнулась. Галстук Сынмина уже валялся у порога, а сам альфа прижимал Хёнджина к стене, крепко, намеренно. Их дыхание было тяжелым, губы снова встретились — уже не в поцелуе, а в голодной, нетерпеливой стычке. Сынмин не говорил много. Ему не нужно было. Его руки говорили за него: одна раздвигала полы рубашки Хёнджина, другая уже с силой вжималась в бедро, будто хотел запомнить каждую линию. Хёнджин извивался, но не сопротивлялся — он этого ждал. Ему нравилось, когда его терзают. Когда его сильнее, когда на нём оставляют следы. — Сними это, — тихо, но с придавленным рычанием произнёс Сынмин, указав на штаны Хёнджина. — Или мне помочь? — А если я хочу, чтобы ты помог? — с издевкой бросает омега, но руки уже на ремне. Ответом стал резкий толчок — Сынмин наклонил его через ближайшую поверхность и прошептал на ухо: — Ты будешь умолять, Хёнджин. Я хочу слышать, как ты плачешь и всё равно просишь ещё. --- Он не был нежным. Он был точным. Пальцы — сначала один, потом два — вошли в него с достаточной щедростью смазки, но без лишнего времени на ласки. Хёнджин дёрнулся, всхлипнул — больше от напряжения, чем от боли. Сынмин следил за выражением его лица, за тем, как омега кусал губу, как слёзы выступили в уголках глаз. — Не прячь это. Я хочу видеть, как ты плачешь. — Ты… ублюдок, — сквозь всхлип выдыхает Хёнджин, а Сынмин только усмехается, целуя его мокрую щёку. Он знал, что делает. Знал, когда сжал сосок, когда оставил засос на горле, когда с силой втолкнулся в него — уже в презервативе, конечно, сдержанный до грани, но не нежный. Знал, когда пошептать: — Ты весь мой сейчас. Плачь громче. И Хёнджин плакал. Но не от боли — от переполнения, от дикого, хищного удовольствия, которое будто сжигало изнутри. А Сынмин только вгрызался в шею, запоминая вкус, звук, тепло. Когда всё закончилось — не один раз — Хёнджин лежал, тяжело дыша, с заплаканными глазами и вспухшими губами, а Сынмин гладил его по спине, впервые за ночь молча. — Урод, — простонал Хёнджин. — Ты же любишь уродов, — спокойно ответил Сынмин, сжимая его за бедро. — Завтра ты будешь весь в следах. — Завтра я захочу ещё. Сынмин усмехнулся и поцеловал его в затылок. — Тогда тебе придётся снова плакать, Хёнджин. Утро выдалось ленивым. Горячая вода окутывала тело лёгким паром, капли скатывались по плечам Сынмина, когда он притянул Хёнджина ближе. Омега удобно устроился, положив голову на его грудь, блаженно зарывшись носом в кожу. — Ты невероятно тёплый, — пробормотал Хёнджин, касаясь губами ключицы. — У тебя просто холодный нос, — усмехнулся Сынмин, сжимая пальцами округлость его ягодиц под водой. Мир был далёк, неважен — пока не раздался звонок. — Хан, — сухо заметил Сынмин, приподняв бровь. — Видео. — Ну... бери. Хочешь — я спрячусь под водой, — прошептал Хёнджин, едва сдерживая смех. Сынмин отключил видео, переключился на обычный звонок. — Йо, — отозвался он спокойно, как будто не сидел с обнажённым телом, полностью погружённым в ванну, с омегой в объятиях. — Эм… странно. Обычно ты отвечаешь с камерой. — Хан явно что-то заподозрил, но голос оставался невозмутим. — Просто… не особо удобно. Горячая вода, я случайно обжёгся. — Сынмин сделал паузу. И тут — не вовремя, но слишком точно — Хёнджин провёл рукой по животу Сынмина, скользя вниз, ловко и уверенно. Пальцы обхватили его достоинство, начали двигаться в замедленном темпе, будто наслаждаясь каждым мгновением. Сынмин выдохнул — тихо, но срываясь. — Ты в порядке? — голос Хана стал чуть более настороженным. — Ага… просто, эм, горячо. Реально горячо. — Он покосился вниз, а там — самодовольная, блестящими глазами, наглая моська Хёнджина, который нарочно ускорил движение, не отводя взгляда. — Ладно, не буду мешать. Потом поговорим? — Хан явно всё понял. — Потом, — быстро отрезал Сынмин и завершил звонок. — Ты с ума сошёл, — прохрипел он, глядя на омегу. — Возможно, — с самым ангельским выражением на лице произнёс Хёнджин и медленно опустился на колени в воде, прижавшись губами к тому самому месту, которое ещё минуту назад держал в руке. Сынмин откинул голову назад, провёл пальцами по мокрым волосам омеги и выдохнул: — Утро стало ещё лучше. Хан сидел на кровати, телефон всё ещё в руке. Он уставился в чёрный экран, где секунду назад был голос его лучшего друга. — "Просто горячо…" — передразнил он себе под нос и закатил глаза. Секунда тишины. Потом он прыснул в кулак от сдержанного смеха. — Да ты что, Сынмин… нашёл себе проблемку, да ещё какую. Он шлёпнулся обратно на подушки, размышляя. Если кто и мог довести такого спокойного, невозмутимого Сынмина до состояния «простонал в трубку» — это, конечно, только Хёнджин. Хан не чувствовал ревности. Нет. Он чувствовал гордость. — Вот они, мои мальчики… — пробормотал он и отправил Минхо сообщение: "Твой друг сейчас испортил психику моему лучшему другу. Я горжусь им." Вода всё ещё тёплая, но уже не так сильно парила. Сынмин приподнялся немного, глядя на Хёнджина сверху вниз. Омега был весь в мыле, волосы прилипли к щекам. Он выглядел невинно. Но действия… определённо, нет. — Ты понимаешь, что творишь со мной? — прорычал Сынмин, пальцы обхватили подбородок омеги. — Прекрасно. И, если честно, наслаждаюсь этим, — усмехнулся Хёнджин, облизнув губы. Сынмин потянул его вверх за талию, усадив на себя, вода разлилась через край ванны. Хёнджин прижался лбом к его лбу, дыхание сбилось. — В следующий раз… если снова ответишь на звонок, когда я рядом, я устрою тебе концерт погромче. — А если я специально позвоню Хану во время?.. Сынмин в ответ сжал бёдра омеги, поднимая его и снова опуская — хоть без продолжения, но с точным посылом. — Не испытывай меня, Хёнджин. — Испытываю. Ещё как. Утро. Кафе. Один столик, две пары ошарашенных глаз. Хан смотрел на экран телефона, потом на Минхо, потом снова на экран. Минхо, с кружкой в руке, будто пытался осознать, что только что услышал от Сынмина — голос дрожал, а потом резко оборвался. — Он… простонал в трубку? — медленно переспросил Минхо, прищурившись. — Простонал, — сдавленно подтвердил Хан, почти в шоке. — Когда я просто спросил: "Ты где?" Минхо осторожно поставил кружку на блюдце, как будто боялся расплескать не только кофе, но и здравый смысл. — А потом? — А потом извинился, мол, «обжёгся». Брат, он там явно обжёгся… телом об Хёнджина. — Святое пламя страсти, — хмыкнул Минхо и потёр висок. — Я знал, что Хёнджин флиртует на грани, но чтобы довести Сынмина до стона во время звонка?.. Это надо уметь. Хан покачал головой, откинувшись на спинку стула. — И этот человек мне в глаза говорил: «Омеги меня бесят». Мин… он держал лицо, как будто его шмот забрызгали дождём, а не феромонами. А теперь… теперь, кажется, ему нравится. Минхо прикрыл рот рукой, будто скрывал смех, и наклонился к Хану. — А ты знал, что у Сынмина фетиш на слёзы? — ЧТО?! — Ну… так. По секрету сказал. Наверное, надеялся, что я не проболтаюсь. — Минхо! — Хан шлёпнул его по плечу. — Это объясняет, почему он с таким наслаждением сжимал кулаки, когда Хёнджин начинал свой флирт. Минхо покачал головой, вздохнул. — Это будет огонь и бензин. И, видимо, ванна. Хан закрыл лицо ладонями. — Мне страшно. Мне реально страшно. Эти двое, если начнут встречаться, у них либо будет бурная любовь, либо на кухне появятся наручники. — Уже есть, — невозмутимо сказал Минхо. — Что?.. — Я подарил им набор. На случай, если будет скучно. — ТЫ ЧТО?! — Романтик же. Хан медленно потянулся к своей остывшей кружке кофе и только прошептал: — Даже кофе охуел. Поздний вечер. Парк, залитый жёлтыми огнями. Они шли вчетвером: два альфы, два омеги. С виду — идеальные пары, гуляющие на расслабоне. Минхо держал Хана за руку, нежно перехватывая пальцы. Хан хихикал над какой-то шуткой, которую шептал ему в ухо Минхо, будто ничего странного не происходило. Но, о боги, происходило. Позади них Сынмин и Хёнджин держались чуть ближе, чем это можно было бы назвать «случайным сближением». Казалось, они просто беседовали — Хёнджин что-то язвительное бросал в сторону фонарей, а Сынмин отвечал сухим «угу». Всё выглядело бы безобидно… если бы не одна деталь. Сынмин думал, что никто не заметит, как его ладонь скользнула на упругую задницу Хёнджина. Сжал. Сдержанно. Уверенно. Привычно. Хёнджин едва не сбился с шага, бросил на него взгляд — губы прикусаны, глаза сверкают. Он тоже подумал, что никто не видит. Он тоже ошибался. Пока Минхо увлечённо рассказывал Хану, как правильно выбирать вино к морепродуктам, Хан краем глаза заметил, как рука Хёнджина опустилась на пах Сынмина. И начала медленно, как бы лениво, но точно, сжимать и разжимать. Пальцы двигались в ритме абсолютно невинной прогулки. И только лёгкое дергание брови Сынмина выдавало, что он не такой уж и невозмутимый. Хан подавился воздухом. Минхо прищурился. — Видел? — прошептал он. — ВИЖУ. Мин, я вижу всё. — А они уверены, что мы не видим. — Уверены, блин. Думают, гуляют, как невинные цветочки. Минхо обнял его за плечи и, не прекращая идти, наклонился. — Знаешь, что самое смешное? — Что? — Они оба думают, что контролируют ситуацию. Хан рассмеялся. — Ага. Только я один шаг влево — и Сынмин застонет на весь парк. — А если Хёнджин решит быть чуть смелее, Сынмин его в ближайший куст отнесёт. — Гуляем, блин, называется. Спереди пара альфа-омега продолжала «невинную» прогулку. Хёнджин хихикал над каким-то сарказмом, а Сынмин, глядя прямо перед собой, незаметно прикусил губу. Минхо с Ханом синхронно посмотрели друг на друга. — Ставлю на то, что максимум через час они или ссорятся, или… — Или трахаются, — закончил Хан. — Ну, что ж… следим за эфиром. Минхо с Ханом сидели рядышком на диване, склонив головы друг к другу, как будто обсуждали что-то очень важное — хотя на деле спорили, какой пирог брать на двоих. — Я за малиновый, он эстетичный, — настаивал Минхо, крутя меню. — А я за шоколадный, он отражает мою душу, — театрально вздыхал Хан, закинув ногу на ногу. — Твоя душа скорее как чизкейк. С виду мягкая, но потом — хоп, кисленький удар в сердце. — Прекрати, я влюбляюсь в тебя снова. И всё было прекрасно. Пока напротив них, за соседним столиком, Хёнджин буквально вёл словесную охоту на Сынмина. — Ты такой высокий… — начал он, потягивая через трубочку коктейль. — Интересно, а в ширинке у тебя тоже пропорционально? Сынмин отпил кофе, будто не услышал. — А ты, я смотрю, любишь на провокации нарываться. — Только на те, на которые мне хочется, чтобы меня поймали. И тут. Всё изменилось. Сынмин подался вперёд, чтобы что-то сказать… и его футболка едва съехала с плеча. Всего на секунду. Всего чуть-чуть. Но достаточно. Минхо, сидевший как раз напротив, выронил вилку в тарелку. Звук звонко отдался по всей кафешке. — Э… эм. Сынмин. — Что? — У тебя там… это… укус? — Минхо показал пальцем на область ключицы. Все головы повернулись. И увидели. Словно кто-то в порыве страсти вгрызался в Сынмина, как в любимое блюдо. Метка. Огромная. Тёмная. Прямая. Метка. И россыпь засосов ниже — будто ночное небо на коже. — ЧТО. ЭТО. — Хан посмотрел на Сынмина, потом на Хёнджина. — СЫНМИН. — Это… — ТЫ ПОШЕЛ НА СВИДАНИЕ И ВЕРНУЛСЯ ВОТ ТАК?! — Ну… — ХЁНДЖИН?! — Что? — фыркнул тот, невинно прикрыв рот трубочкой. — Я просто творчески выразился. Минхо, который за всё это время успел восемь раз моргнуть и трижды вздохнуть, наконец издал звук: — Вы трахались, да? Сынмин опустил глаза. Хёнджин залип на пирожное, будто оно внезапно стало самым интересным в мире. Хан закрыл лицо руками: — Господи, я был рядом всё это время и не догадался! — Мы были аккуратными, — выдал Сынмин. Хан: — АККУРАТНЫМИ?! У ТЕБЯ КЛЮЧИЦА ВЫГЛЯДИТ, КАК СЛАДКИЙ БУРГЕР, ПОКОЦАННЫЙ ЗА 3 МИНУТЫ ДО СМЕРТИ! Минхо засмеялся. — Ну… хотя бы теперь мы уверены, что искра у них точно появилась. Хан, сквозь пальцы: — Искра? Мин, это был ядерный взрыв! И как назло, официантка в этот момент ставит перед ними десерт — малиновый. Сочный. Яркий. И… подозрительно напоминающий свежий засос. — Нет, я не буду это есть, — сказал Хан. — У меня флэшбеки. — Мне нужно уехать. — На сколько? — Хан застыл в полуповороте, с чашкой кофе в руках, на нём только рубашка Минхо. — Две недели. Командировка. Срочная. Слишком важная, чтобы отказаться. Хан делает глоток. Медленно. Опускает чашку. — Ага. Минхо замечает, как тот упрямо сжимает губы, не показывая эмоций. Но он его уже знает. Слишком хорошо. — Хан… — Всё нормально. Две недели — это ничего. Он усмехается, старается, чтобы голос был лёгким. Но в голове у него одно единственное слово бьётся, как сердце: Течка. Она должна начаться на следующей неделе. Он чувствует приближение — запахи обостряются, кожа становится слишком чувствительной, сон нарушен. Он хотел провести это время с Минхо. Под его запахом. В его объятиях. Без него — будет ад. — Я могу попробовать перенести, — говорит Минхо, делая шаг ближе. — Нет, — Хан поднимает взгляд. — Это твоя работа. Я справлюсь. Минхо, как всегда, не задаёт лишних вопросов. Но видно по глазам — он волнуется. — Ты уверен? — Уверен, — Хан кивает, подходя ближе. Поднимается на носки, целует угол его губ. — Ты же вернёшься? — Всегда. Минхо целует его крепче. С нажимом. Задерживая пальцы на затылке. Как будто хочет запомнить этот запах, тепло, прикосновение. Как будто он боится, что за две недели что-то изменится. И когда Минхо уходит, с чемоданом и строгостью в взгляде, Хан остаётся на пороге. Один. Он обнимает себя за плечи, вдохнув в ткань футболки его запах. И чувствует, как гормоны внутри начинают подниматься. Готовя почву. К началу. Чёрт. — Две недели… Это ведь немного, правда?.. На восьмой день без Минхо всё пошло к чёрту. Течка накрыла, как шторм — стремительно, болезненно, одиноко. Горло саднило от всхлипов. В теле — ломота, будто его вывернули изнутри. Кожа горячая, всё раздражало. Он то стонал, то дрожал, то шептал Минхо по памяти, будто это поможет. Он забрался в постель, свернувшись, как ребёнок, прижимая подушку к груди. Она уже почти не пахла Минхо. Именно это и стало последней каплей. Слёзы начали течь сами — не истерично, а медленно, жгуче. Он задыхался от пустоты, от безысходности, от того, что единственный, кто мог бы это остановить — далеко. Так близко, и так… не рядом. Вдруг где-то на тумбочке затрепетал телефон. Минхо. Видеозвонок. Хан уставился на экран, сердце пропустило удар. Он боялся. Не хотел, чтобы его видели таким. Таким слабым. Уязвимым. Расплавленным течкой и тоской. Звонок почти закончился, когда он дрожащим пальцем всё же провёл по экрану. Картинка дрогнула. — Хан?.. — Минхо выглядел усталым, но глаза у него сразу застыли. — Ты плакал? Хан пытался ответить. Но вместо слов — всхлип. Протяжный, надломленный. И шепот, почти невнятный, словно он был в бреду: — Хён… Минхо-хён… не оставляй меня… Он уткнулся в подушку, дрожащими пальцами сжимая ткань. — Ты ведь вернёшься, да?.. Я тебя так… так сильно… люблю… Пожалуйста… будь рядом… Минхо на экране замолчал. И даже через видео было слышно, как он тяжело дышит, как крепко сжал челюсть, чтобы не сорваться. Он прошептал его имя. Не громко. Но с такой силой, будто мог дотянуться сквозь расстояние. — Я с тобой, — его голос был хриплым, — слышишь, Хан? Я с тобой. Всегда. Хан кивнул, всхлипывая сильнее. — Мне… так плохо… — Я знаю. Прости, что не рядом. Ещё чуть-чуть. Терпи, малыш. Я вернусь. Скоро. С каждым словом голос Минхо становился мягче. Теплее. Увереннее. Хан закрыл глаза. Он ещё рыдал, но дыхание стало ровнее. Его тело дрожало — но внутри становилось чуточку спокойнее. Потому что даже в этом адском одиночестве… Хён был с ним. Прошло пять часов. Всего пять. Для Минхо — как вечность. Он вылетел первым же рейсом. Его никто не отпускал — он сам вырвался. Как только в трубке услышал, как его омега в истерике просит не оставлять. Плевать на работу. Плевать на срочность. Он нужен был Хану. Ключ повернулся в замке. Дверь тихо открылась. Квартира встретила его тишиной. Но воздух… он был густой. Наполненный запахом Хана — горьковатым, лимонным, немного резким. Такой, каким он становился во время течки. Такой, каким становился, когда страдал. Минхо быстро сбросил куртку, сумку и прошёл в спальню. И замер. Хан лежал в центре кровати, окутанный одеялами и вещами. Его худое тело было сжато в комок, щёки блестели от недавних слёз. Рядом — футболка Минхо. Та, в которой он обычно ходит дома. Он обнимал её, уткнувшись носом, будто в неё. Будто в него. Он даже во сне подрагивал. И хныкал. Тихо. Жалобно. Минхо опустился на колени у кровати. Несколько секунд смотрел на него, глядя, как его омега тянется за ним даже во сне. Он осторожно склонился и крепко обнял его. — Я здесь… малыш… я дома. Хан не проснулся. Но всхлипнул тише, прижался ближе. Минхо лёг рядом, закинув ногу на его бёдра, одной рукой притягивая к себе за талию, второй — сжимая пальцы Хана в своих. — Всё хорошо, — прошептал он в его волосы. — Я с тобой. Всё. Хорошо. И впервые за последние часы, тело Хана перестало дрожать. Хан проснулся в липком жару. В груди всё пылало, тело будто наливалось тёплым медом и тревогой. Он чуть приоткрыл глаза, ожидая увидеть потолок, одинокие стены… может, телефон, чтобы набрать Минхо и снова услышать его голос. Но он не был один. Он лежал в объятиях. В знакомых, крепких объятиях. Чужой аромат перебил его собственный — абсент, тёмный шоколад… терпкий, родной… любимый. Хан резко поднял голову. — Х-хён?.. — голос сорвался, полушёпотом. Он даже не верил, что говорит это вслух. Минхо открыл глаза, уже глядя на него. — Доброе утро, — голос его был хриплым, немного сонным. — Я обещал, что не оставлю тебя. — Но… ты же в командировке… — Был. До того как мой зайка начал плакать в телефон и просить меня остаться навсегда. Хан тут же спрятал лицо в его шею. — Не называй меня так… — пробормотал он, краснея до кончиков ушей. Минхо рассмеялся. — А что, мне не нравится, как ты на это реагируешь? У тебя даже уши горят. Он сжал Хана крепче, ладонью медленно скользнув по его спине. Хан задрожал, отчасти от жара, отчасти от возбуждения, вспыхнувшего мгновенно. — Ты горячий… — пробормотал Минхо, прижимая его ближе. — Температура держится? Хан кивнул. Он был в пекле течки. И каждый его нерв кричал о том, что альфа рядом. — Мне так жарко… — Мм, я знаю. Всё тело пылает. Хочешь, я помогу тебе расслабиться? Хан захныкал, чуть выгнувшись. — Только если… ты пообещаешь остаться до конца течки… Минхо прижался губами к его виску. — Обещаю. Я здесь, малыш. Пока ты не станешь снова капризным и вредным, как всегда. — Я не вредный… — Нет, конечно. Ты у меня пушистый котёнок… с когтями. Они рассмеялись. И Хан, наконец, полностью позволил себе расслабиться. Впервые за эти дни он чувствовал себя в безопасности. В нужных руках. Он прильнул к губам Минхо, требовательно целуя. Течка продолжалась. Но теперь — она была не одиночной пыткой, а волной желания между двумя, кто нужен друг другу. Минхо выдохнул тяжело и глубоко, закрывая за собой дверь квартиры. Его костюм был чуть мят, пальцы всё ещё дрожали от напряжения — телефонный звонок с работы прозвучал как финальный выстрел. Всё решено. Компания — его. Плевать, что стоило это ссор, криков, бессонных ночей. Плевать, что он поссорился с некоторыми "друзьями". Плевать. Потому что дома его ждал самое главное. — Хан, я дома. Из глубины квартиры донеслось сонное, но живое: — Хён?.. Он появился в дверях гостиной, в том самом красном свитшоте, который подчёркивал его талию и задирался чуть выше, стоило поднять руки. Волосы мягко спадали на лоб, глаза были чуть затуманены. Течка не прошла полностью, но жара уже поутихла. — Ты... рано, — пробормотал Хан, будто не веря. Минхо молча подошёл и заключил его в объятия. — Я дома. Навсегда. Позже они сидели в гостиной. Фильм шёл на фоне, какой-то старый, с налётом драмы и вечной романтики. Хан вначале сел на диван, завернувшись в плед. Минхо — на полу, опираясь на спинку дивана. Но через десять минут... Хан соскользнул на пол. Потом — ближе. Ещё ближе. Пока, в какой-то момент, он не устроился прямо между ног Минхо, облокотившись спиной на его грудь, словно это было самым естественным решением в мире. — Ты не против?.. — тихо, почти шепотом. Минхо усмехнулся и обнял его, проводя рукой по бокам. — Если бы был, давно бы уже отодвинул тебя. — Не отодвинешь? — Даже если будешь ерзать... только притяну ближе. Хан улыбнулся, уютно устроившись, уткнувшись затылком в его ключицу. Пальцы Минхо легли на живот, поглаживая его лениво, будто напоминая: "ты в безопасности". Он был в чёрной толстовке, с закатанными рукавами. Хан обернулся, посмотрел на него снизу вверх — и не смог не поцеловать в подбородок. — Ты пахнешь победой. — Это пахнешь ты. А я просто рядом. — Ты тупо романтичный ублюдок. — Только для тебя, Хани. Фильм продолжал идти. Но им уже было плевать, чем он закончится. Их история была куда важнее. Фильм был давно фоном. То, что на экране, давно перестало иметь значение, потому что весь смысл вечера был сосредоточен в двух людях, сплетённых тёплыми касаниями, в дыхании и тишине. Минхо обнял Хана чуть крепче, его подбородок легко опирался на макушку. В комнате пахло лимоном, шоколадом и их общим теплом. Хан устроился так удобно, будто его кто-то подогнал под форму Минхо специально. Нога перекинута через его бедро, руки спрятаны под его руками, и голова точно легла в выемку между ключицей и шеей альфы. — Я скучал, — глухо сказал Хан, не открывая глаз. — Я знаю. — Правда. Так сильно скучал, что даже... — он замолчал. Минхо не настаивал. Он просто продолжил поглаживать его по боку, по пояснице, по тонкой ткани свитшота. — Мне без тебя холодно, — наконец сказал омега. — А ты у меня горячий. Сам справляешься. — Минхо... — в голосе была мягкая упрёка. — Я серьёзно. — Я тоже. Потому и вернулся. Мне тоже холодно без тебя. Даже кофе не греет. Хан тихо фыркнул, ткнувшись носом в его шею. Минхо чуть отодвинулся, чтобы посмотреть на него сверху. Глаза Хана были полуприкрыты, ресницы касались щёк, дыхание ровное, но губы были приоткрыты. Он был спокоен. Настоящее гнездо — не из подушек и одеял, а из теплых рук, знакомого запаха и любви. — Может, пойдём в кровать? — мягко предложил Минхо. — Ещё чуть-чуть. — Замёрзнешь. — Нет... сейчас тепло. Потому что ты рядом. Минхо ничего не сказал. Он просто крепче обнял его, не двигаясь. На экране сменились кадры, за окном начинал моросить лёгкий дождь. А в комнате стояла тишина, наполненная самыми важными словами — теми, что не нужно произносить. Минхо тихо приглушил звук телевизора. Тепло от тела Хана согревало его колени, и он даже не хотел двигаться. Но тот совсем обмяк — дышал ровно, губы чуть приоткрыты, ресницы дрожали во сне. Минхо с нежностью посмотрел на своего котёнка и осторожно провёл пальцами по его щеке. — Спи, малыш, — прошептал он, легко подхватывая Хана на руки. Он отнёс его в спальню. Осторожно опустил на кровать, поправил плед, убрал со лба волосы. Минхо ещё пару секунд смотрел на него — такой родной, тёплый, даже во сне будто тянется к нему. И всё же альфа аккуратно выскользнул из комнаты и направился в ванную. Горячая вода уже стекала по его телу, смывая усталость, эмоции, напряжение последних дней. Он закрыл глаза, опершись лбом о прохладную плитку. Минуты текли, как вода — медленно и тягуче. Он не услышал, как открылась дверь. Но почувствовал. Рука легла ему на поясницу, тёплая, чуть дрожащая. Он развернулся — и перед ним стоял Хан. Его глаза были полусонные, волосы взъерошены, а губы всё ещё пухлые от сна. — Почему не разбудил? — спросил Хан, тихо, почти обиженно. — Хотел, чтобы ты выспался. — Без тебя — не могу. Минхо собирался что-то ответить, но замер — потому что Хан уже стягивал с себя футболку. Без спешки. Без стыда. Его тело чуть подрагивало от прохлады, но он шагнул под струи воды и встал к Минхо вплотную. — Я соскучился по твоим рукам. — Они всегда рядом. — Докажи. Минхо не стал медлить. Он наклонился, прижимая губы к его шее, скользя ладонями по спине, затем ниже — к бёдрам, к ягодицам, притягивая ближе, будто боялся снова потерять. Хан закинул руки ему на плечи, прижимаясь всем телом, позволяя воде стекать по ним, соединяя в единое дыхание. — Минхо... — голос сорвался, когда альфа прикусил ему мочку уха. — Хочу, чтобы ты чувствовал меня. Здесь. Сейчас. — Я чувствую. Всегда. Он повёл Хана спиной к стенке душевой, обхватив его под бёдра, приподнял, прижимая к себе. Хан обвил его ногами, руки сцепились за шеей Минхо. Их поцелуй был глубоким, влажным, тёплым. Минхо не торопился — он знал, как любит Хан, когда его медленно разбирают на дыхание, прикосновения, стоны. Знал, где его чувствительные точки, как надавить губами у ключицы, чтобы он всхлипнул, или провести по пояснице, чтобы он выгнулся. Пальцы нашли путь вниз. Смазка была рядом — Минхо всегда держал её в душе. Он обильно подготовил, нежно, терпеливо, пока Хан не начал сам извиваться, шепча ему на ухо: — Прошу... Не тяни... И Минхо не потянул. Он вошёл в него, всё ещё держа на весу, чувствуя, как Хан сжал его плечи и зашептал имя. Их тела двигались в ритме воды и желания. Влажная кожа скользила, стоны сливались с шумом душа, а в груди разгоралось то самое чувство, которое невозможно описать словами. Только чувствовать. Минхо чувствовал. Всем телом. Всем сердцем. Каждую дрожь, каждый стон, каждую каплю — он впитывал в себя, оставляя следы на шее, груди, душе. И когда всё закончилось, они так и стояли, слипшиеся телами, дыша друг в друга. Хан шепнул: — Теперь я точно смогу заснуть. Минхо только усмехнулся и поцеловал его в лоб: — А я — точно нет. Спасибо, Хани. Минхо проснулся первым — Хан сладко посапывал у него на груди, прижимаясь, как плюшевый котёнок. Волосы растрёпаны, губы чуть припухли от поцелуев, кожа тёплая от сна. Минхо с улыбкой провёл пальцами по его спине, и в этот момент на прикроватной тумбе завибрировал телефон. Сынмин. Минхо тихо освободил руку, чтобы не разбудить Хана, и принял вызов, встав и выйдя в коридор. — Чё ты так рано... — пробормотал он, зевая. — Минхо... — голос Сынмина был странно напряжённый. — Что? — Ты, эм… сидишь? — Нет, стою, но, блин, уже начинаю нервничать. Что случилось? — Хёнджин… Он переехал ко мне. — …Чего? — Вчера вечером. Просто стоял у двери с чемоданом. Сказал, что его сосед делал ремонт с утра до вечера и у него сорвало нервы, и он «не может спать в аду». — И ты его пустил? — Мин, он стоял в тонкой рубашке, без куртки, с глазами как у кота из Шрека. — Так. И? — А потом... — Сынмин замолчал. — Потом он сказал: «Я соскучился по твоей постели». Минхо. МОЕЙ. Минхо на мгновение потерял дар речи, потом рассмеялся. — Ну, поздравляю, теперь ты не просто альфа — ты арендодатель и бойфренд в одном лице. — Минхо. Он спит у меня. В моей рубашке. На моей груди. И ПИНАЕТСЯ. Минхо чуть не уронил телефон от смеха. — Ты это Хану скажи, он обожает такие повороты. — Нет-нет-нет, — в голосе Сынмина зазвучала паника. — Только не говори Хану! Он же меня потом добъёт вопросами. Он как акула — учует кровь и не отпустит! — Ладно, ладно, молчу. Но, блин, ты влип. — Я знаю, — обречённо выдохнул Сынмин. — Но знаешь, самое страшное? — Что? — Мне, кажется, это нравится… Минхо усмехнулся и, заглянув в комнату, увидел, как Хан сладко потягивается и сонно тянет руку в его сторону. — Добро пожаловать в клуб, бро, — сказал Минхо. — В клуб «влип по уши». Солнце пробивалось сквозь полуприкрытые шторы, заливая спальню мягким светом. Хёнджин, укрывшись одеялом до носа, мирно сопел на подушке. Огромная рубашка Сынмина, надетая на голое тело, сбилась к плечам, обнажив тонкую ключицу с легким следом от вчерашних поцелуев. Волосы растрепались, выбиваясь пушистыми прядями в разные стороны. Сынмин стоял у кухонной стойки в одной футболке и с серьёзным видом вынимал круассаны из духовки. Рядом дымился кофе в любимой кружке — та, что Хёнджин облюбовал ещё в первое утро, когда остался на ночёвку. На столе стоял букет — яркие жёлтые хризантемы, простые и живые, как сам Хёнджин. — Господи, что ты со мной делаешь, — пробормотал Сынмин с улыбкой, глядя на всё это. Он аккуратно сложил всё на поднос, вдохнул аромат кофе и пошёл в спальню. — Просыпайся, воробушек, — мягко сказал он, ставя поднос на прикроватную тумбу. Хёнджин шевельнулся, зарываясь глубже в подушку. — Угу... ещё пять лет... — Пять минут, максимум, — Сынмин рассмеялся. — Я принес тебе круассаны. И кофе. — ...Сынмин? — Угу. — Ты… купил цветы? Сынмин молча протянул букет. Хёнджин посмотрел на него с заспанным, но искренне тронутым выражением, затем подтянулся, скинув одеяло. Рубашка на нём болталась почти до колен, оголяя стройные бёдра, и Сынмин на секунду потерял дар речи. — Ты… выглядишь слишком мило для этого мира, — хрипло сказал он. Хёнджин зевнул, потянулся, потом, с довольной моськой, ткнулся носом в букет. — Хризантемы. Ты не представляешь, как я их люблю… — Я знаю. — Сынмин пожал плечами. — Я читаю твои посты. Тайно. — Ты сталкер? — Заботливый. — Придётся тебя оставить, — шепнул Хёнджин, беря круассан. — Пока не растопчешь моё сердце добротой. Он укусил круассан, а потом, не удержавшись, притянул Сынмина за ворот и чмокнул в щёку, оставив на ней крошку. — Эй, — возмутился Сынмин. — Хочу быть сладким и на тебе тоже. И снова зевнул, притягиваясь ближе, будто собирался снова уснуть — прямо на Сынмине. — Хёнджин... — Что? — Ты же не планируешь проспать весь день? — Планирую. На тебе. Можно? Хёнджин, устроившись у Сынмина на коленях, продолжал неспешно пить кофе из его кружки — не своей, разумеется, только его. Он задумчиво покачивал ногой в воздухе, глядя в окно, где лениво летали редкие пылинки. — Ты чего-то хочешь, — пробормотал Сынмин, поглаживая его по бедру. — Я? — Хёнджин прищурился. — Нет. Ну... может быть. — Что именно? — Не знаю. Это и бесит. Он отставил кружку и развернулся к Сынмину, опираясь локтями ему на грудь. — Знаешь, когда внутри так… шебуршит? Хочется чего-то. Или кого-то. Или где-то быть. Или что-то сделать. Но ты не можешь понять, что именно. Только сидишь с этим шебуршанием, как дурак, и раздираешься. Сынмин поднял бровь. — Шебуршит? — Именно! И это не голод, не скука и не тоска. Это... — он вскинул руки, — шебуршание в душе! Сынмин засмеялся. Настоящим, тёплым смехом, слегка покачивая Хёнджина у себя на коленях. — Ты невозможный. — Но милый. — Не спорю. Так что с этим делать? Хёнджин притих, уткнувшись лбом в его плечо. — Может... сбежим куда-нибудь? Только вдвоём? Спонтанно. Поезд. Машина. Парк. К морю. В горы. Всё равно куда. Просто… чтобы сердце стало тише. Сынмин опустил взгляд на него, удивлённый и тронутый одновременно. — У меня сегодня нет встреч, — сказал он тихо. — Поехали прямо сейчас? Хёнджин поднял голову, глаза его блестели. — Правда?.. — Правда. Надень что-нибудь потеплее. И возьми свою любимую музыку. — А ты? — Возьму тебя. Мне хватит. Хёнджин, не сдержавшись, чмокнул его в губы, потом ещё и в нос. — Господи, ты с каждым днём всё лучше. — И всё ближе к твоему сердцу? — Оно давно твоё, только не теряй. Там внутри ещё шебуршит. Сынмин вёл машину одной рукой — второй держал руку Хёнджина, их пальцы сплетались с лёгкой небрежностью, как будто так было всегда. За окном проплывали поля, лёгкие холмы и редкие деревни, затерянные в утреннем тумане. В колонках играла старая японская баллада, которую Хёнджин включил на повторе. — Сынмин, — негромко сказал он, не отводя взгляда от окна. — А если я слишком сложный? Сынмин перевёл на него взгляд, только на секунду. — Ты уже сложный. Но я же не сбежал. — Пока. — Не собираюсь. Хёнджин усмехнулся, глядя на его профиль. Пальцы Сынмина были теплыми, крепкими, надёжными — такими, какими он и был. А рядом с ним он чувствовал себя легче. Не слабее — а легче. Мягче. Тише. И это пугало. — Иногда я думаю, что испорчен, — сказал Хёнджин. — Знаешь, внутри. Немного кривой. Как шкаф из икеи, который собирали без инструкции. Сынмин усмехнулся, сжав его пальцы. — Тогда мы пара. Я как раз тот, кто читает инструкции и собирает шкафы. — Даже такие кривые? — Особенно. Я люблю вызовы. Хёнджин отвернулся, чтобы не выдать улыбку, которая слишком быстро растеклась по губам. Он не умел быть таким — уязвимым. А с ним получалось само собой. Не страшно. — Сынмин?.. — М? — Спасибо. Что не сбежал. Что держишь мою руку. Что слушаешь мою музыку, даже если не понимаешь слов. — Я не понимаю слов, но понимаю тебя. Хёнджин отвернулся, уткнувшись в ворот свитера, и пробормотал: — Остановись на заправке. Мне нужен напиток. И может... чмок в щёчку. — Щёчка доступна 24/7. А напиток сейчас будет. Лес был тихий, прохладный — один из тех, где пахнет мхом, хвоей и влажной корой. Солнце пробивалось сквозь высокие деревья, рисуя пятна на земле и волосах. Хёнджин шёл рядом, его пальцы переплетены с пальцами Сынмина. И тишина между ними была уютной, не неловкой. — Здесь спокойно, — сказал Хёнджин, глубже вдохнув. — Как будто всё, что грызёт внутри, остаётся где-то за пределами этого леса. — Значит, мы будем приходить сюда каждый день, — ответил Сынмин, не отпуская его руки. Хёнджин улыбнулся. Он был в чёрной водолазке, тонкой куртке, волосы собраны наполовину. Вид был немного драматичный, но в лесу он выглядел почти диким — и свободным. Сынмин остановился и слегка потянул его к себе, развернув. Хёнджин удивлённо посмотрел на него снизу вверх. — Что? — Просто хочу посмотреть. — На что? — На тебя. Такой ты редкий. Без шуточек, без колкостей. Тихий. Хёнджин наклонил голову: — Не привыкай. Всё ещё твой "кривой шкаф из икеи". Сынмин усмехнулся, провёл пальцем по его щеке и сказал: — Самый красивый шкаф, который я видел. — Ты флиртуешь или издеваешься? — А ты хочешь, чтобы я флиртовал? Хёнджин прикусил губу, будто сдерживал ответ, но глаза его засветились. — Всегда. Они стояли в лесной тишине, где только пели птицы и хрустели ветки под ногами. Сынмин наклонился, легко поцеловал Хёнджина в лоб. — Пошли дальше, — сказал он. — Я хочу найти место, где можно просто лечь на мох и ничего не делать. С тобой. — Только если ты разрешишь положить голову тебе на грудь. И трогать живот. — Условия приняты. Хёнджин усмехнулся и снова крепче сжал его руку. Минхо припарковал машину перед небольшим, но уютным приютом. Хан выглянул в окно, прищурился от солнца — и заметил вывеску с лапкой и надписью «Домик хвостатых». Он резко повернулся к Минхо: — Это что?.. Минхо сдержанно улыбнулся, снял ремень безопасности: — Сюрприз. — Минхо… — Пошли уже. А то коты тебя заждались. Хан распахнул дверь и буквально выскочил на улицу, чуть не споткнувшись на ступеньках. Он ворвался в здание, а через пару минут уже стоял на коленях в комнате с малышами, которых только недавно принесли. Минхо стоял у двери, наблюдая, как Хан смеётся, подставляет руку маленькому серому, который нюхает его пальцы, и гладит белого с пятнышками. Но особенно он задержался у одного — рыжебелого комочка, ленивого, с жёлтыми глазами и роскошным пушистым хвостом. — Этот… Этот как зовут? — спросил он, оборачиваясь на работницу приюта. — Суни, — ответила девушка. — Спокойный мальчик. Любит спать, но очень ласковый. Людей выбирает тщательно. Суни уже устроился у Хана на коленях, потерявшись в его руках. Хан прижимал его к себе, глаза были огромные и чуть влажные. Минхо понял, что это конец. — Минхо… — тянет Хан, даже не оборачиваясь. — Минхо, посмотри на него. Он меня выбрал. — Хан… — альфа уже чувствовал, куда всё идёт. — Он мой. Ты же понимаешь? Он посмотрел мне в душу. У него хвост как у метлы, ты видел? Мы не можем его здесь оставить! — Я думал, мы просто приедем, посмотрим, — пробормотал Минхо, но уже доставал карту, чтобы оплатить всё. Через час они ехали домой, и Суни спал в переноске, а Хан прижимал к себе одеяло, которое взял из приюта — оно пахло котиком. Он выглядел таким счастливым, что Минхо не удержался и щёлкнул пару фото на телефон. — Ты понимаешь, что теперь у нас ребёнок? — сказал он, повернув голову. — Нет, — сказал Хан. — Это ты теперь отец. Я — мама. И Суни будет спать между нами. Минхо фальшиво застонал: — Я совершаю ошибки, о которых буду жалеть. — Не будешь, — мягко сказал Хан. — У него уши как у тебя. Всё, семья. — ...Боже. Когда они вошли в квартиру, Суни первым делом выскочил из переноски и тут же нырнул под диван. Минхо только развёл руками: — Прекрасно. Принесли домой комка страха. — Он просто осваивается! — уже на четвереньках под диваном лежал Хан, пытаясь достать малыша. — Суни~ котёнок, вылазь, у тебя тут папа и мама. — Хан, не говори так. — Почему? — Потому что я представляю себя в роли мамы. — Хочешь быть мамой? Я могу быть папой. — Господи, я за кота волнуюсь, а ты опять… Суни, к счастью, долго не прятался. Через полчаса он уже сидел на подоконнике, наблюдая за городом, пока Хан расставлял миски и игрушки, купленные по пути домой. Минхо пошёл на кухню — варить кофе. Возвращаясь, застал, как Хан, сидя на полу, привязывал к верёвочке мятный мышонок. Он выглядел счастливым до безумия. — Эй, — Минхо сел рядом и протянул ему кружку. — Ты сияешь, как новогодняя гирлянда. — Потому что я счастлив. Суни, будто услышав, спрыгнул с подоконника и вальяжно подошёл к ним, потеревшись сначала об Минхо, потом прыгнул на Хана и свернулся клубочком у него на коленях. — Всё, теперь ты его, — Минхо кивнул, подперев щеку рукой. — Можешь считать, что это твоя метка. — Моя метка — это он. — Хан кивнул на него. — И ты. — Мм? — Ты моя метка, Минхо-хён. Ты — мой. Мой дом. Моя опора. Минхо не ответил — просто наклонился и поцеловал его в висок. Глубоко, с теплом. И долго не отстранялся. С того вечера в доме поселился уют. Хан теперь каждый вечер ворчал на Суни, когда тот ложился именно на подушку Минхо. Минхо злился на обоих, но каждый раз, засыпая, гладил Хана по голове, пока тот не начинал мурлыкать не хуже их нового питомца. Счастье оказалось простым. Кот. Любовь. И мягкое «хён, я тебя люблю» перед сном.