Сказка о неприметном топоре и двух старых голубях (геях)🕊️

1.

«Сказка — ложь, да в ней намёк!

Добрым молодцам урок!»

Эта история об одном неприметном топоре. Такими топорами обычно просто колют дрова, хотя в этой истории наш топор спасёт жизнь. Ну и рот получит, конечно, но об этом потом. На самом деле топор лежал на дне реки и думал, как бы для начала спасти свою собственную, уже никому ненужную и потерянную жизнь. Его выкинули в реку шесть дней назад, и теперь миссией топора стало собственное спасение. Но всем известно, что топор не плавает если он, конечно, не надувная лодка. Увы, нет! Хотя ему бы очень хотелось. Наш аргун мощный: с крепкой дубовой рукоятью, с плоским обухом, широкой головой и толстым лезвием на ней, как и полагается нормальному топору. Омываемый течением, топор чувствовал, как жизнь покидает его, как речные гады пользуются им как хотят и пытаюсь если не съесть, то использовать в своих целях. Топор недоволен! Максимально не доволен ситуацией! Колун мог бы закричать и позвать на помощь, если бы у него, конечно, был рот, но, к счастью или сожалению, мастер не предусмотрел это и не вырезал. Зачем топору рот? Ну естественно, незачем! Топор мог бы попытаться двинуться, но это невозможно, когда твоя голова тяжелее тела в три раза, а тебя затянуло на дно и начало засасывать в ил. Казалось, надежды на спасение не было, и колун мёртвым топором лежал на дне. Лежал почти неделю, размокая и чувствуя свою разбухшую от воды деревянную рукоять. Это было больно для топора, но он стойко терпел. Однако не всё! Например, когда особо любопытные рыбы делали топору совсем плохо, своими рыбьими ртами, аргун хотел откинуться и отправиться в мир иной… Просто взять и откинуться, но не мог. Если бы он был человеком, то, вероятно, ему бы было приятно от того, что делали рыбы своими ртами, но, увы. Топор родился топором. Рыба рыбой, змея змеёй, а птица птицей! Топор любил философствовать, вылёживаясь на дне речном и сейчас это было едва ли не единственным занятием для него. Река не особо-то и глубокая — трезвый человек вполне мог бы перейти её вброд, но топор не перейдёт. Да и трезвых людей в округе не сыскать. Это было весьма обидно! Его вышвырнули в такой водоём, где не купались, да и рыбу редко ловили, поэтому с каждым днём надежды у топора — всё меньше и меньше. Когда топор подумывал о том, что готов отдаться щуке и умереть, то Великий Бог Колун всё же решил смилостивиться над ним. Трезвых нет, но это не означало, что и пьяных не найти! Например, вот это весьма уверенно шатающееся тело, которое аргун видел своим последним ещё не ржавым гвозде-глазом. Как же жаль было топору, что у него не было рта. Вся надежда на Бога Колуна. Человек уже так близко, буквально в полуметре от нашего топора, и вдруг — он падает. Громкими словцами крепкими да срамными кроет несчастную реку. Конечно, реку, а не себя, выжравшего со своим закадычным другом Агафоном Доброжиром почти бутылёк самогона на двоих. Агафон Доброжир — отличный мужик и пить с ним одно удовольствие. Только вот сегодня почему-то всё пошло не в ту степь. Вернее, совсем не в степь свернул Ефим Дубыня. Он свернул совсем в другую сторону и забрёл в эту речку. Мало того, что забрёл, так ещё и застрял ногой в старой деревянной бочке из-под вина. Ну кто же знал, что деревянную бочку выкинут именно сюда и, везучий по всем фронтам, Ефим Дубыня угодит в её ловушку. Бочка оказалась злопамятная и мстительная, ведь именно Агафон и Ефим выбросили эту опустевшую бочку с оврага, а оказалось, что покатилась она именно сюда. Карма Божия! Но Дубыня не знал этого. Он крыл несчастную бочку на чём свет стоит и буквально почти топился от тяжести на ноге. Плыть не получалось, идти тоже. Бочка ногу плотненько прихватила. Сиди теперь Ефимушка и плакай! Однако Ефим не из тех, кто будет плакать. Он мужик крепкий — это он заставляет всех плакать одним своим видом. Хотя, кажется, не всех его вид пугал. Вот Агафон Доброжир, к примеру, друга своего считал чуть ли не Мистер Вселенная. Он часто любовался издали, как тот стоял у своего трактора раком и пытался понять, почему же трактор не едет. В общем, Ефим Дубыня — крепкий, высокий, с бородой, с перекошенным глазом, но кто там этот глаз видел… Под такими-то густыми бровями, в которых птицы могли гнездо свить. Но Агафон просто тащился по этим густым, как дремучий лес бровям. Хотя и Агафон Доброжир был не щуплым малым. Собственно, вообще, не малым. Эти складочки, эти жириночки дорогие глазу и сердцу Ефима просто сводили мужика с ума. А как приятно припасть к этому пузу и просто занюхать его, когда больше не оставалось закуски к самагону! Ну и что? И ничего здесь такого нет? Все закадыки так делают. Ефимушка же не к члену того припал, хотя очень хотелось. Но сейчас не об этом… Сейчас о карме, о вере и спасении. Ефим чувствовал, что нога в тисках треклятой бочки теперь была не просто ногой, а распухшим куском плоти и с нормальной такой ссадиной. Да там всё до кучи было: синяк, разодранная кожа до мяса из-за торчащего гвоздя и боль. Много адской боли. Почему-то Ефимушка испугался. Страх за ногу, за себя, да за житеюшку свою паскудную, но намного страшнее оставлять Агафона с его змеюкой-женой, которая только и делает, что пилит и пилит бедного мужика. А он, между прочим, очень старается. Пусть не всегда получается, но пьёт он исправно. Ефим мыслями, плавающими в самагоне, собрался и решил, что ползти будет. Ну а чего? Тут не особо глубоко, да и на четвереньках удобнее, чем на одной будет. В общем, он и пополз. Сначала в одну сторону, затем в другую, затем матом отборным выругался и в итоге заблудился. Без трёх сосен. Просто заблудился. Так и остался стоять в трёх метрах от берега. Тем временем топор молился и готов был трём щукам отдаться, лишь бы они его маленечко подтолкнули к этому бородатому шансу на спасение. Ну а щуки — не суки! Они свои дела сделали и подтолкнули. Агафон ладонью и пальцами мац-мац по дну, а потом как заорёт быком-носорогом. — Да ёбанный ты топор! Как так порезался о тебя?! И так умираю, кровью истекаю… Теперь и вовсе вся выльется. — выкрикнул Ефим Дубыня. Очень ёбанный, но спаси меня, добрый человек! Подумал про себя топор. Вдруг мужика осенило. Он ухватился о размокшую и разбухшую рукоять, да как ударит… Чудом, что не по ноге, а по пузатой бочке, вернее, её гнилым останкам, пленящим ногу. Вот и спасена конечность! — Хвала топору-спасителю! Да ты ж мой, родименький! — воскликнул Ефим и чмокнул мокрый топор прямо в щёку, понимая, что нельзя его здесь оставлять. Да он ему жизнь спас, не иначе! Топор плакал! — Нет… Конечно, нет! Гвозде-глаза не плачут, как и топоры, но суть не менялась! Топор был счастлив. Хотя радоваться было ещё рановато. Тут нужно из речки выбраться и дойти куда-нибудь, а по тёмному это проблематично. Колун дорогу в деревню знал, но подсказать не мог. Ефимушка знатно ослаб. Нога кровоточила с рукой за компанию — сил нет, да и топор килограмма три с половиной весил, не меньше. Уже мыслишки появились, — мол, ну его! И оставить здесь орудие не убийства, а спасения. Но не мог так Ефим поступить! Не мог! Сердце доброе у мужика. Да и такая вещь, как топор добротный, на дороге не валяется. В речке — да, а на дороге… Ну не бывать такому! В общем так и тащил Ефим себя и топор за собой, аки Джек-потрошитель. Топор уже пожалел о том, что его из тишины вытащили, ведь его топориная головушка взрывалась от ударов о камни, ветки, кочерыги, ещё и в муравейник угораздило попасть. Ничего! Топор крепился, как мог! Ждал тишины. И она наступила. Уже хорошо стемнело, когда Дубыня дошёл куда-то. Это вряд ли был его двор, ведь в его дворе на бельевых верёвках не висели сиськодержатели шестого, а то и седьмого размера и парашуты-репетузы, в которых можно было спрятаться… с головой. Это двор Агафона. Он перед сном обычно выходил курить и сейчас вышел. Обосрался, конечно, раньше времени, но звука не подал… почти. Чуть не убил лопатой друга своего Ефима, да тот снова спасён топором оказался. Колун удар на себя принял. В общем, Агафонушка Ефимушку поднял… Не с первого раза, конечно, но с третьего точно смог оторвать его киселеобразное тело от земли. Извинился. Начал расспрашивать, что тот делает здесь в столь поздний час, почему в траве валяется и почему илом весь воняет. Ефим на эмоциях был и нормально объяснить не смог. Просто коротко сказал: «Медведь!» Доброжир был заинтересован и это нужно было срочно обсудить. В общем, у жены-гадюки Агафон отпросился. А как иначе? Друга ж провести надо. Та сразу согласилась. Ну а чего? Это ж Ефим, а не Марфуша — губастая корова из соседней улицы, хотя по факту та худее жены Агафона была раза в три. Мужики топор взяли, самогоночки с собой тоже не забыли прихватить. А как без него? А чем ещё рану дезинфицировать? Дубыня к Доброжиру жался сильнее и за плечи его волосатые хватался. Кайфовал от них и благодатно улыбался. С трудом мужики вышли на главную улицу, а там в самом конце и скромное жилище-коптище Ефима. Почему коптище? Да потому что электричества уже как десять месяцев нет. Освещение керосинками, а тепло печью. Но Ефим не жалуется. Он уже привык. Сейчас лето и в коморке его скромной не холодно. Агафон затащил на себе раненого товарища и усадил на деревянную лаву на кухне. Керосинку сразу зажгли. Агафон испугался не на шутку. Друг-то его весь в кровищи. Мужик начал первую помощь оказывать: ногу осмотрел, самогонкой облил и пошёл во двор подорожник искать. Нашёл. Три листа, два из которых листьями лопуха оказались. Но эт ничего… Тоже штука лечебная. Потолкли их в ступке. На рану наложили самодельные мази целительные, тряпкой обмотали и дальше лечиться. Внутрь, конечно! — Чевой-то ты в реку попёр, Ефим? Да и где ж у нас тутай медведи в дерёвне? — интересуется Доброжир и стопочку другу наливает. Ефим не то чтобы героем хотел выглядеть, но чуточку фраернуться захотелось и уважения к себе побольше. Под самогонкой оно хорошо рассказывалось, но больше придумывалось. Быстренько собутыльнику своему всё и рассказал. Объяснился, что сам домой сразу от него пошёл, но в поле медведя встретил — пришлось бежать от него в противоположную сторону. Так и очутился у реки. Медведь ленивый оказался и мочить шёрстку не захотел — в воду не полез. Поревел-поревел и пошёл прочь. — Если прочь пошёл, то откуда кровища такая у тебя на копытце? — интересуется Агафон. — А! Дак он энтой… Меня лапищей своей цапнуть успел, пока я в реку нырял. Кой-как и отбился! Чуть не помер. Крест даю! Думал утону, а вот он… — Ефим топор в щёку поцеловал и, на припечник уложив, продолжил, — …спаситель мой Топор! Он и вытащил меня. Агафон бороду свою козлиную начал поглаживать. Думал он так. Серьёзный такой и до того этот… Как его? Сенксуальный был, что Ефиму кочерыгой удариться-не встать захотелось. Загляделся, залюбовался. — И за кой хер топор тебя вытащил? Он же обычно ко дну идёт. — все расспрашивал Агафон, наливая им ещё по рюмашечке… трёхсотграммовой гранёной. — Фоня, ты чёй-то мне не веришь? Ты хер мой вида́л? Вот за него и вытащил. Агафон головой согласно покачал, а что ещё оставалось делать, ведь как бы не видел. И вот теперь любопытно больно стало. Он на друга оценивающий взгляд кинул с головы до ног и цокнул, закусывая солёным огурчиком. — Не вериш? Вон, у топора спроси. Тот всё своими глазами видел. А топор лежал всё это время на припечнике, слушал и хотел орать от всей этой ереси. Да только вот нечем орать. Да сделайте уже топору рот кто-нибудь! — А вот и спрошу, а вот и сделаю рот. — стукнул кулаком по столу Доброжир так, что все огурчики и стаканы подпрыгнули, а у Ефима изо рта кусок хлеба пожёванный выпал. Что-то топору резко перехотелось, чтобы ему рот делали. К пьяному в руки идти — точно на смерть! Однако про рот топора мужики и забыли, пока перемывали кости всем односельчанам и пытались разговаривать. Да только разговор сей из рязряда «немой глухому рассказывал, как безногий по воде ходил». А потом началось: — Ты меня уважаешь? — Уважаю. А ты меня? И если б в другой деревне мужики бы непременно поссорились и подрались, то у этих двух разговоры в другое русло перешли. — Да я люблю тебя! — Не любишь, Ефимка. Это я тебя люблю. — отозвался Доброжир. — Нет, Фоня. Ты не любишь, а вот я… О, как люблю! — и Ефим христосаться полез, все щёки друговы обсосал. И так минут пятнадцать, пока и хлеб, и огурцы, и последний помидор на двоих высосали. А самогоночки ещё на два раза осталось. Жалко добро оставлять, ну и решили по старинке действовать: один пузом занюхивает, второй бородой друга зажёвывает. Топор всё это время хотел надвое расколоться и сгинуть в небытие, но, увы, был невольным свидетелем этой ночной вакханалии. Ефим чужую рубаху резко из штанов выдёргивает и носом к пузу огромному припадает. — Ух ты ж ёб твою! Хорошо пошло. — отметил Дубыня, занюхивая брюхом друга. — И у меня превосходно. — ответил Агафон, когда выпил и зажевал чужой жёсткой бородой. Ефим снова чужую рубаху рукой откидывает и уже хочет повторно уткнуться в этот шар, называемый животом, но Агафон вместо пуза штаны с себя сдёргивает и пахом в лицо Ефимушке тыкается. Тот сперва не понимает, отчего ж пузо такое маленькое стало у его приятеля, но уж слишком волосатое, а потом как понимает… Отстранился резко и уже плеваться хотел, даже кулаки приготовил, но замер и покосился на чужой хуй. Топор, глядя на это, и сам дыхание затаил. Ой, что-то да будет! Либо драка, либо что-то иное, о чём топор только мог догадываться. Ефим быстро смекнул, что это верно намёк такой. Да и почему бы и нет? Можно и так самогонку закусить. Чего уж одним брюшком Агафона довольствоваться! Колбаса домашняя нынче дорого стоит, а тут бесплатно предлагают. Дубыня со скамьи под стол юркнул, как змей, чуть не перевернул его, конечно, своими-то габаритами, но всё же уместился. А затем скользь — и хрен Агафона уже покоится у него на языке. Доброжир и сообразить не успел. Опешил и дар речи потерял. Хотел Ефима ногой оттолкнуть, но передумал малёха. Друг начал «закусывать» самогон его хреном. С таким удовольствием смаковал и чавкал, что тут даже топор удивился. Неужто лучше, чем огурцом? А Агафон от удовольствия даже рот открыл, но глаза начали закрываться. Вот так дела! Топору не особо видно, что там под столом-то творилось, ведь так и лежал на краю припечника всё это время. Но и здесь удача повернулась лицом. Муха на рукоять приземлилась, да такая жирнющая. Вероятно, отдохнуть присела. Просидела минуту и дальше в путь, но едва смогла взлететь. Оттолкнулась от деревянной ручки и колун, потеряв равновесие, грохнулся на старый пол. Мужики вздрогнули и чуть не обделались. Сдержались. Но вот от занятия важного аргун их всё же отвлёк. Ефим, пожевав и пососав мягкий хуй приятеля, изо рта его выпустил, иначе никак не посмотреть и не разобраться, что за грохот он только что слышал. Вылез из-под стола, осмотрел свою коморку и, увидев топор на полу, смекнул, что стало причиной шума. Вернулся за стол. Губы слегка отёр после такой необычной закуси и разлил вторую завершающую порцию самогона. Пролил, конечно, ведь перед глазами уже всё плыло. Не сразу заметил, что Агафон сидел уже около минуты и не двигался, будто заворожённый, и то на елду свою мокрую смотрел, то на собутыльника. — Ефим, ты чё энтой делал? — Корешок твой засмаковал. — спокойно ответил Дубыня и, наконец-то, перевёл свой пьянющий взгляд на закадыку своего. — Ты, дурень, зачем корешок мой в рост пустил? Меня даже Прасковья во веки таким не балова́ла. — Ох и глупая баба! А вот делала бы такое, дак знала б, что корешок в рост мог пойти. — Ефим снова покосился на хрен друга своего закадычного. А тот и взаправду подрос чуточку. Дубыня усы поправил и в них же улыбнулся. Дальше не разговаривали, хукнули в сторонку, стаканами чокнулись и пригубили ещё маленько. Дубыня скривился от самогона вонючего, а Доброжир дружаню за шею — хвать и снова в пах свой тыкает. — Ты закусывай, не стесняйся! — говорит и хрен в губы Ефима суёт. А тот как бы и не стесняется — корешок смело так заглатывает. Сначала расстроился, что плохо тот растёт, а как начал жевать, тянуть, облизывать более борзо, так сразу рост и почувствовал. Почему-то обрадовался и как давай наяривать по корешку, что Агафон только и успевал ахать и охать, да Ефимку нахваливать. — Ух! Ох ты ж ёб твою! Ах ты ж умелец какой! К тому времени, как хуй Доброжира полностью налился и окреп, Ефим уже хорошо так начал «закусывать». Слюна, как у голодной собаки текла и по губам, и по бороде, он мычал, как корова на пастбище, и головой стол подкидывал. Топор в полном ахуе! Хотел свой гвозде-глаз выколоть, да никак! Пришлось дальше смотреть. И чем больше смотрел, тем сильнее осознание приходило о том, зачем всё-таки рот-то нужен. Вон оно, оказывается, как правильно закусывать. Агафон уже как вол ревёт, а Ефим всё закусывает, всё пробует и с таким усердием, что и у самого в штанах растёт. Бедный мужик аж стал и свой корешок жмякать, да так активно, что топору показалось вот-вот и оторвёт. — Ефимка, ух… ещё маленько! Закусывай! Мне не жалко. Ох… У топора от такого пылкого действа даже ржавчина кое-где поотходила. Дубыня долго «закусывал» и свой хрен долго дёргал, да что-то так и не выдернул, так и не выжал с него ничего, а вот Доброжир не только закусить дал, но и напоил приятеля. Хорошо так в глотку тому залил, что Ефим аж подавился. Но то не смертельно — откашлялся. Агафон после буквально растёкся по скамье и с довольной мордой лежал на ней. Корешок его снова уменьшился, но ещё чуток торчал и выглядывал из-под зарослей тёмных волос. — Ты знаешь, хорошая закусь, однако. Сытная и главное — не кончается. — отметил Ефим, когда Доброжир занял положение сидя. Агафон бородку свою седую наглаживает и думы думает. У Прасковьи корешок его не в почёте был и она таким закусывать точно не будет. Не велика потеря — Ефимке больше достанется! ........................ С тех пор когда снова собирались выпить и закусь у собутыльников заканчивалась, то они всегда знали, чем её заменить. Со временем и Агафону захотелось корешок друга отведать, а тот и не против. Так и кормили друг друга время от времени. Ну а чего? Все закадыки так делали! И всё хорошо было у мужиков, пока однажды Агафон с Прасковьей не поцапались. Очень сильно повздорили. Ох и долго они собачились и много бранных слов другу наговорили в тот день. Гадюка подколодная выгнала мужа своего, нерадиво назвала голубом сизохреновым и в догонку грязной тряпкой бросила в несчастного мужика. Вот дурная баба! Сама виновата, что корешком закусить не захотела. Подумал Агафон и пошёл, куда глаза глядят. Закручинился мужик, а ноги сами до дома Ефима довели. Тот во дворе как раз был. Дрова колол на зиму. Готовился. Ишь работяга какой! Подумал Доброжир. Рассказал, что выгнали его, идти некуда и спросил, мол, «примешь — не примешь сироту?» С распростёртыми объятиями принял. Ещё и утешил: и словами, и делами, и беленькой горячительной. Топор тем временем уже очень обжился в новом доме и к хозяину привык, к его хвату тоже. Даже рад был вернуться к прежней работе. Только всё же одиноко было. Хотелось после работы сесть за стол с Ефимкой да обсудить дела насущные, выслушать про горести и радости, пожалеть при необходимости. Дубыня за топором ухаживал: ржавчину ещё в первый день убрал, лезвие точил периодически, рукоять иногда даже шлифовал, тем самым щекотал его, даже не подозревая об этом. Да только всё так же без рта жил колун. Агафон у друга своего уже вторую неделю житует и к жене, кажется, не собирается. А та и не тоскует особо. Её уже не раз видели с Игнатом Безруким. Собственно, Ефим и не против нового сожителя и понимает, как тому плохо сейчас. Бедолага почти пять дней на дне стакана гранёного жил, но Дубыня смог утешить и работой по дому занял приятеля. Третья неделя подходила к концу. И за эту третью неделю ни одной ссоры. Можно сказать, жили душа в душеньку. Помогали друг другу. Пока Ефим в поле на тракторе ездит, Агафон по дому помогает и дрова колет, мёдом торгует, хоть и тяжко ему, но нахлебником сидеть на шее Ефима не желает. Вдвоём у них работа кипит: вон и дыры в стене глиной замазали, и крышу подлатали, и мышей вытравили, а ещё колодец почистили. Устали немного и вышли на улицу, свежим ночным воздухом подышать, а топор рядышком на крыльце стоит и подслушивает. Благо, что было чем. — Благодатно и любо мне у тебя, Ефимка, как у Христа за пазухой. Думал, что так и буду одиноким бобылём скитаться по дерёвне. А ты так бдишь о мне: и кровом, и хлебом не поскупился. Ефим хрустел яблоком и слушал о собственной добродетели и какой он милосердный. — И живи доволе. Помощь от тебя хорошая, да и мне с тобой благодушно и с задором живётся. Далее тишина. Топор даже прислушался. Молчали. Не шептались. Доброжир голову на плечо закадыке своему опустил и тот свою тоже уложил. Так и просидели, пока светать не начало. Утром Дубыня в поле уехал, а Агафон остался на хозяйстве. Последняя куча дров осталась. Уморился сразу, как топор в руки взял. Рубал и в сарай переносил, чтобы дождём не намочило. Решил перекур сделать и заодно топору дать отдохнуть. Сел на траву, а помощника своего рядом положил. — Охохонюшки! Хорошо тебе топор, да? Топор от счастья, что к нему обратились, чуть гвозде-глаз не уронил. Лучше, чем на дне речном лежать! Ответил про себя топор. — Мне вон, с Ефимкой тоже любо живётся! Хороший муж он. Роботящий, крепкий, а сердце-то какое у него большое — меня до сих пор не выгнал. Только вот есть одна беда, одно затруднение… — Агафон замолк на минутку, а топор от любопытства и ожидания чуть не поржавел. — Ебстить мне хочется — вот такая беда, топор… А не с кем сейчас ебстись, да и уже не пьём мы. Ефимка не закусывает, и корешок мой зачах там. Топор внимательно слушал, хотя по большей степени мало что понимал, но слушатель он был распрекрасный: не перебивал и с советами ненужными не лез. Хотя сейчас Агафону бы совет не помешал. Думал-думал Доброжир и решил всё-таки рот топору сделать. Нашёл в сарае долото, пару стамесок и пилочку маленькую. Всё нам сгодится! Что-то да и выйдет! И с такими мыслями принялся мужик за работу. Топор помолился Великому Богу Колуну и отдался в мозолистые руки Агафона. Тот пыхтел-кряхтел около двух часов. Сначала примерялся, где лучше рот делать, а выбрав место, настраивался ещё минут тридцать. Хотел по красоте всё сделать и даже губёшки начал вырезать, но чуть полпальца себе не отпанахал при вырезании. Материл и себя на чём свет стоит, и того мастера, что топор этот делал. Вышел из себя и окончательно разъярился, когда губы кривые и квадратные получились. Тогда мужика будто бес попутал: раскромсал несчастному топору зачатки рта и решил, что сделает ему открытый рот, в вечном удивлении в форме буквы «о». Огромный рот у топора получился круглый, прям даже идеально круглый. А у Агафона уже две руки в кровищи, но он остался доволен своей работой. Зашлифовал так идеально, что ни одной зазубринки, ни одной занозы не загнать. Хорошая такая дыра получилась, прям как у его Прасковьи в молодости. ...Хотя нет! Всё-таки поуже даже, чем у неё получилось! Но... не проверишь — не узнаешь. Решил Доброжир в шутку примерить размерчик. А топор уже в ахуе, чертыхается и орёт. Он теперь всегда с таким выражением лица будет, но когда ему теперь уже в новенький рот тыкали вялым корешком, то не орать уж никак не получалось. Всё, что щуки и сомы с ним делали, оказалось просто щекотливой сказкой, а вот Агафон разошёлся не на шутку. Ещё и жиром каким-то рот бедному топору смазал. Колун орал, но, увы, его мало кто слышал. Пришлось смириться и принимать, в миг оживший, корешок. Хрен Доброжира увеличивался и креп с каждым новым движением. И неизвестно, что бы случилось дальше с несчастным топором, а корешка Агафон и вовсе мог бы лишиться, если бы не Ефим, который вернулся домой на час раньше обычного. Его трактор заглох прямо в поле и пришлось идти домой, чтобы хотя бы взять воды попить и от палящего солнца отдохнуть немного. От жары мужик подумал, что ему мерещится и это не его закадыка с топором сношается, но… Чем ближе к сараю подходил, тем шире округлялись глаза и тем крепче становился собственный баклажан в штанах. — Фоня, а чем это ты тут занимаешься? И без меня… Доброжир испужался громкого голоса и неожиданного присутствия. Резко обернулся. Он стоял на коленях и в такой позе входил в рот топора. — Да я вот… Рот топору сделал… Решил проверить… — начал Агафон и резко выдернул свой хуй из деревянного рта. Ефим стоял разинув свой, пытаясь избавиться от заваривающейся внутри обиды. Сначала она была некрепкой — зелёной, как травяной чай, но с каждой минутой осознания — краснела и чернела, как ягодный. — А мой тебе чем не угодил-то? — обида закипела на максимальную температуру. — Твой найлучший и очень благодатно мне было в нём, но… — Доброжир краснеет, как нетронутая дева. Ефим ждёт ответ и всё поглядывает на чужой колыхающийся на ветру хуй. — Ебстись хотелось. Уже не было мочи терпеть и я… — А мне-то отчего не сказал об этом? Мне же того же хочется. Помогли бы друг дружке маленько. Ты мне — я тебе. С топором-то оно небезопасно. Покалечиться бы мог… и что я потом?.. И как бы я опосля жил без тебя? У Доброжира в глазах огонёк мелькнул, а потом и вовсе искры из глаз. Ефим его за ручищу хватает и в сарай тёмный тащит. Там темень такая… И если бы не щели в стенах, то глаза запросто можно было выколоть. Да только этим двоим глаза сейчас и не нужны вовсе. Всё на ощуп, всё руками, губами. Всё, что нужно им — нашлось. Припали друг к другу и как давай бо́родами своими путаться, но и это неважно. Куда главнее — раскалившееся до предела желание. У Агафона даже с женой такого не было. А сейчас от прикосновений к этому потному и липкому телу друга трясёт в сотню раз сильнее. Топор очень жалел, что у него не было ног и он не мог в сарай попасть, чтобы понаблюдать, что же там такое происходило и с кем. Вроде бы свиней там и буйволов не держали, но вот звуки такие… любопытные исходили оттуда. Однако рано он закручинился, ведь с того дня аргун был в постоянном охуевании и эмоции на лице соответствующие. Не раз после этого дня он становился невольным свидетелем того, как люди то в собак превращались и на четвереньки становились — только вот не лаяли, то в коров и мычали, и ревели так громко, что топору неловко было в таком зверинце жить. А иногда по-поросячьи визжали (Дубыня в основном), но обычно просто кряхтели, пыхтели, охали, ахали, как и полагалось в их-то возрасте, а ещё частенько просили друг друга помаленьку ебстись, а то уже не молодые жеребцы так-то. Да и корешки поберечь надо. Они вон, уже ими третий год пользуются. Доброжир со своей женой-гадюкой разошёлся, пожитки свои собрал и к Ефимушке своему ненаглядному переехал. Так и живут втроём с топором и по сей день. Ефим в поле работает, Агафон дрова на зиму колет, стряпню готовит, пасеку добротную держит. Ну и топор с ними живёт. Доброжир пока щи да кашу варит, то с топором всегда разговаривает: делится всяким сокровенным, иногда даже советы просит, все новости тому рассказывает. И колун слушает, он ведь отличный слушатель. Говорить — не говорит, но всегда пребывает в охуевше-удивлённом эмоциональном состоянии от жителей деревни Топоркино. Такие уж они люди, но главное — честные, милосердные и даже топор в беде не бросают!

«Пусть намёков в сказке много —

не судите ее строго!»