Камертон

Зазвенело. Внутри зазвенело, монотонно, длинно, однообразно и Антон вздрогнул. Вот оно, каждый раз боишься, что не придет — снова, не явит себя, не станет подвластно выражению — не-вы-ра-зи-мо-е, что тихонько, пока еще тихонько гудит внутри. Первой ли, последней строкой. Строка обретет место, когда стих напишется, но скоро — скоро, Антон знает, гул станет нарастать, пока не перекроет все. Пока не выразится, не выплеснется на бумагу под остро заточенным, в полпальца грифель, карандашом. В монотонный звук вплелся другой, короткий — телефон завибрировал на столе, мигнул сообщением. «Буду через десять минут. Что захватить?» Макс. В другое время Антон бы обрадовался, нет, он и вчера радовался, когда Макс сказал, что в перерыв между съемками и получится рвануть в Москву. Что приедет на пару дней, слушать «гудки трех вокзалов» поутру и другие, не менее приятные звуки. Внутри предвкушением приятным заныло, они с упоением обсуждали прогулки по набережным, и в Нескучном саду тоже — там белки не такие наглые, как в Петергофе, и то, как наконец на трамвайчике прокатятся — руки никак не доходили, вернее, ноги. Но все это было вчера. А поутру появился звук. К Максовым «через десять минут» внутри у Антона гудело знатно. Он гитарой себя чувствовал, той, что настраивают под камертон. Для съемок надо было, он и запомнил — как. Щелкнуть по ветви камертона, приложить ножку к деревянному или даже к макушке, и слушать, как чистое «ля» разливается и гудит в воздухе. Пока гудит — подкручиваешь струны. Вот только камертон сейчас был внутри. И гудел, гудел, пока Антон по квартире ходил, от гостиной до кухни и обратно, пока балкон прикрывал, пока чай ставил. Май в этом году выдался на редкость промозглым. «Настоящий питерский», комментировал Макс, когда Антон скидывал скриншоты с прогнозом на неделю (неизменные +13 и дождь, дождь, дождь), и подписью «мечтаю ходить в одеяле». Так вот, чай, а Макс наверняка замерзнет — отопление отрубили аккурат в начале весенних холодов. Но даже чайник бурлил как сквозь вату, Антон на автомате чашки достал. Чашки, сахар, что там еще… Он вдруг замер посреди кухни, даже на цыпочках приподнялся, словно прислушиваясь. Подхватил ручку с холодильника и начеркал на ладони: «Солнце путалось в спицах, но гнало колесо…» Гнало, гнало… а дальше? «по бульварам столицы…» Запиликал домофон, Антон досадливо поморщился. Вдавил кнопку в паз, стараясь удержать в голове строчку, поймать, поймать, поймать… Щелкнул замок, Макс возник на пороге. Высокий, взъерошенный, улыбчивый. С коробкой и бутылкой с обернутым золотой фольгой горлышком. — Антош, ты не ответил, поэтому я только пиццу захватил. Так пахла, что с трудом прямо в машине не съел, но ей повезло, я… — Ага, на кухне поставь, — рассеянно кивнул Антон и отступил в сторону, давая Максу возможность раздеться. Тот взглянул внимательно, но промолчал. Куртку стянул, скинул ботинки и достал пушистые «санкционные», то есть икеевские тапочки. В них и прошагал на кухню. — Антош, ты идешь? Я соскучился вообще-то. Макс выглянул в коридор, где фигура Антона — растрепанная, немного нескладная, в свитере на пару размеров больше (или это Антон для роли похудел?), и в груди кольнуло. Обнять, вжать в себя, больше месяца ведь не виделись. Для их графика и это не предел, но… Но Антон к нему не спешил. Бросил: «Да, сейчас» и появился на кухне через восемнадцать минут (Макс засекал!) с загадочным «не идет». Макс уже успел чай разлить по чашкам, пиццу порезать — та благоухала любимыми Антошиными «четырьмя сырами», а у Макса подводило желудок — он с утра по М-11 мчался, на заправке только остановился кофе глотнуть. — Что-то случилось? — нахмурился Макс. — Что не идет? Все в порядке, Антош? Не похоже, чтобы для роли текст не давался, Антон тогда другой был. Горящий, неугомонный, просил Макса текст прочитать, и на слух, на слух, а еще шепотом повторял, губами, а потом Максу в губы. Сейчас же уронил: «Кажется, в порядке», и снова замолчал. Кажется! Вот именно, что кажется. Антон даже пиццу в рот отправил, кажется, не слишком понимая, что именно ест. На вопрос о первых репетициях «Пер Гюнта» пожал плечами — а ведь Макс знал, знал, как ждал Антон этой постановки! Они и отметить хотели, Макс вот шампанское привез. А Антон не то что отметить, даже не обнял! Хотя с порога обычно целовать начинал, они оба целовались безудержно, пока дыхания хватало. А сейчас… На второй кружке чая Макс не выдержал. Поговорить самому с собой можно было и в Питере, не говоря уже о том, что сам себе он бы чаще отвечал! Тем не менее, он честно попытался поставить себя на место Антона. Почему он реагирует именно так? Ведь есть причина? — Антош? — Макс руку протянул, задел чужое плечо, легко потормошил — свитер съехал, обнажая изгиб шеи. Губами бы, старый след давно сошел. — Все нормально? Антон к нему повернулся, улыбнулся рассеянно, будто не расслышал. Он думал не о том, и был «не здесь». На съемках, на репетициях, в конце концов, на райских островах! Не… не с Максом, в общем. В груди заныло. — Нормально, да, — кивнул Антон, не взглянув на Макса. Побарабанил пальцами по столу, руку протянул и рассеянно задел Максово запястье. Запястье и браслет еще — они вместе на ярмарке купили, почти парные. Антон стоял за «лаву из Этны», Макс — за «вишневые косточки». Выиграл. — А в театре как? — осторожно уточнил Макс. Точно, что-то не так с постановкой, а Антон не хочет портить ему настроение! Так они вместе справятся, разберутся. Макс чашку обеими ладонями обнял, питерский императорский фарфор, погладил позолоту, внимательно взглянул. — Тоже нормально, — так же задумчиво произнес Антон, пожал плечами. — Послезавтра первый прогон. По плану, в общем. Да что за черт?! Макс головой мотнул и попытался в последний раз. — А на съемках что? Утвердили? — Ага, — кивнул Антон, взглянул (Максу показалось, тоскливо) куда-то в окно. Поднялся, кончиками пальцев затылок Макса задел, а когда Макс его за руку поймал, и хотел на колени к себе, поцеловать, наконец, и вообще, час назад уже можно было бы… Антон мягко выскользнул, увернулся, и выдал: — Ну что тебе еще нужно, Макс? «Ясно-понятно», — Макс сначала оторопел, потом стиснул зубы. — Подожди немного, ладно? Сейчас приду, — Антон скрылся в коридоре, хлопнула дверь гостиной, но Макс не стал дожидаться «сейчас». Оделся и вышел за дверь. Звук нарастал, гудел все сильнее, перекрывая слова. Нет, Антон слышал, что Макс говорил, и сам отвечал, но думать получалось только о том, как выплеснуть это, ноющее. Тогда можно будет и обняться, наконец, и все остальное — тоже. А пока Антон себя чувствовал вскарабкавшимся на дереве котом, у которого не получается спуститься. Застрял на самой верхней ветке. Но разговор поддерживать он мог, вот, честно спросил у Макса, не забыл ли чего… И вдруг громом загрохотала в голове следующая строка, Антон услышал, уловил! Записать, и легче будет, за-пи-сать. Антон Макса подождать попросил, и рванул на балкон. «Солнце путалось в спицах, но гнало колесо по бульварам столицы, от кремлевских часов…» Перед внутреннем взором вальяжное рассветное солнце медленно выкатывалось, расстегивая пальто, шествовало по утренней Москве. Ему подмигивали светофоры, к ногам ложилась зебра, а пешеходы улыбались, согретые лучами. Наконец-то, наконец-то после промозглой серости и плотной пелены. «В этот день небывалый облаков не видать, Дело встало за малым — никуда не бежать». Пальцы дрожали. На балконе было тихо. В кухне, впрочем, тоже — Макс, наверное, в телефоне сидел, Антон не проверял. У него был лист бумаги, карандаш и солнце. Антон дописал еще несколько строк, подирижировал карандашом. Прислушался. Вскочил со стула. Отпустило! Освободило, получилось вдохнуть полной грудью. Слова, одно за другим, ровно лежали на бумаге, кое-где перечеркнутые, но потом сотрет, потом. Теперь Макса поцеловать, как же он соскучился, как же… Антон пролетел по гостиной через коридор, на кухню. Никого. Антон недоуменно нахмурился. Прошел в спальню. На всякий случай позвал: «Макс?» Тишина. Вернулся в коридор, сердце екнуло — ботинок и куртки не было. Макс ушел за сигаретами и не стал его тревожить? Но постойте, Антон же на балкон… три часа назад ушел? А может, Макс недавно вышел? Антон для верности подождал полчаса, за это время можно было пять раз сбегать до «Магнита» и обратно, а с темпами Макса — все десять. Он набрал номер, но длинные гудки никак не желали сменяться щелчком и бархатным голосом. Антон чертыхнулся, записал голосовое и тут же снова позвонил. Да к черту, к черту, к черту все, думал Макс. Раз «Что тебе еще нужно?» (читай, «заебал, вали»), зачем бензин тратил? И вообще, раньше можно было сказать: «Не приезжай, занят, видеть не хочу». Экран засветился, зажужжал и Максим крепче сжал руль. Нет уж, ты все сказал. Он перевернул телефон экраном вниз и продержался целых десять минут. А стоя на светофоре, открыл мессенджер — Антон Александрович оставил голосовое. Макс заколебался, но нажал: «прослушать». «Куда ты умчался, я же тебя жду!» — знакомо возмущался Антон, и куда девалась вся «заморозка»! «Я соскучился, между прочим, и смазку новую купил, с клубничным вкусом!» Макс закашлялся. Резко вывернул на обочину. И, буравя взглядом указатель «Бологое», перезвонил. Если Антон его ни с кем не перепутал, с кем-то, по кому он соскучился, а не как у них сегодня «нормально все было», это черт знает что такое! Сколько обратно ехать? Еще три часа? … — И понимаешь, — говорил Антон, опустив голову. Может, только казалось, что покаянно, но выходило у Шагина искренне. За окном горели россыпью фонари. Машина Макса отдыхала на парковке внизу. — Я мог бы тебе сейчас лекцию прочитать про психологию творчества, но хочу сказать… — Что тебе еще нужно, Макс? — поднял брови Матвеев, не удержался. Антон покраснел. — Что это сильнее. Помнишь, мы текст Достоевского обсуждали и то, как он довлеет над тем, кто собирается его учить? Вот, здесь примерно то же самое. Не получается что-то еще, пока не выплеснешь. Довлеет. Примерно то же самое, значит. Макс вздохнул, покачал головой. — То есть это не способ замысловато сообщить мне: «баста, расходимся?» — Стал бы я тебя тогда от Бологого возвращать! — фыркнул Антон. Гроза миновала, еще поблескивала молниями у Макса в глазах, но никто никуда уходить уже не собирался. — Я бы к тебе из Владивостока рванул, ну, Тош, — покачал головой Макс. Антон замер, а Макс воспользовался заминкой и, наконец, утянул Антона к себе на колени. Целоваться. Про психологию творчества он честно попытается вспомнить, когда Антону снова приспичит потворить стихи. …Утреннее солнце выкатилось лениво, прокатилось до высотки, заглянуло на чей-то балкон. Там, на обеденном столике лежал исписанный острыми росчерками лист. «Раствориться в моменте, встать на паузу и — жизнь уходит от смерти, Раз два три, раз два три».