Весна и липы

Поздний вечер. У ворот. Свет фонаря. Всё село давно уснуло. Только жёлтый фонарь у калитки пылает, как одинокий страж ночи. Тень от решётки ложится на гравий, и ночь пахнет мятой, мокрым деревом и чем-то… нежданным. Вы подходите к воротам почти беззвучно. В лёгкой накидке, с чуть растрёпанными волосами — не нарочно, но так, как будто сама ночь ласкала ваши кудри. В руках всё тот же томик Пушкина. Письмо — в сердце. Он уже там. Арсен. Стоит, прислонившись к каменному столбу, лицо его освещено частично — свет фонаря словно играет с ним в прятки. Но глаза… глаза сразу находят вас. Они не ищут — они уже знают. — Вы пришли, — тихо говорит он, словно боялся, что это сон. — Я должна была. У меня нет сил не идти, — отвечаете вы, едва слышно. Он подходит ближе. Медленно. Осторожно. Но неуверенность — не в чувствах, а в том, достоин ли он прикоснуться к женщине, что стоит перед ним. — Ваше письмо… оно как дыхание. Я читаю его вновь и вновь. Оно — как голос, что говорит в тишине. — Я боялся, вы отвернётесь. Что вы подумаете — я посмел слишком много. — А я подумала, что вы… единственный, кто сказал мне истину. Наконец. Вы стоите в шаге друг от друга. Между вами — ни дыхания, ни слов. Только сердце, что слышно в ушах. — Арсен… — шепчете вы, и этого достаточно. Он касается вашей руки. Она дрожит. Его пальцы — горячие, живые, настоящие. — Разрешите мне быть рядом. Не на день. Не на лето. А на всю жизнь. Вы киваете. Он склоняется. Не к губам. К лбу. Словно благословляет. Его поцелуй — не страсть. Он — обет. Вы касаетесь его груди. Слушаете, как там бьётся сердце. Не громко. Но отчётливо. — Я иду за вами, — говорите вы. — Хоть во мрак, хоть в свет. А ветер играет с вашими волосами, как добрый старик, благословляющий начало великой любви.