Призрак

Жан двигается по Тверской — без спешки, с достоинством, как будто ему принадлежат все витрины и все светофоры. Даже тот голубь на фонарном столбе. Их тут как грязи. Он плывет, не шагает. Люди вокруг спешат, сутулятся, а он — будто в другом времени. У него свои маршруты: не по нужде, а по настроению. Шуршит длинное пальто цвета кофе с молоком, черный кашемир с тонкой итальянской подкладкой, которая иногда мелькает, когда он достает сигарету. Рубашка, чуть расстегнутая, без галстука, но воротник держит форму. На запястье — часы в золотом корпусе, классика. Шарф легкий. Из старой коллекции — давно снятой с производства. Он любит этот город. Москва сильна. А люди либо смотрят, как будто ты у них задолжал, либо улыбаются так, словно теплое солнышко светит. А между этим — пустота. Промозглая, молчаливая, пахнущая спиртом. Ни крика. Только сигарета, лоб в ладони и рюмка на троих. И этот красный ковер на стенке. И пока он жмурится от ветра, он вдруг ловит себя на мысли: «Я стал мерзнуть странно. Не жалуюсь, не кутаюсь. Просто терплю. Боже… я стал местным.» Он поворачивает за угол. В переулке — афиша: Литературный вечер. Свободный микрофон. — Пожалуй… — говорит он себе. Он приходит в такие места, чтобы посмотреть на тех, кто ещё не совсем разочаровался. Жан проходит внутрь — в подвальное помещение с низкими сводами. Запах — книги, немного влажного цемента. Людей мало. Половина молчит и записывает что-то в блокноты, как будто сами себе психиатры. Остальные пьют дешевое вино, которое разлили по стаканчикам. На вкус - помои, но Жан пьет красиво.  Из сумки кто-то достает гитару. Кто-то — термос. В углу девушка красит губы у зеркала. Он чувствует себя забытым акцентом среди московских диалектов. Думает. Не совсем о поэзии. Просто. Вот как приятно, когда в зале тепло. Когда чужие стихи звучат, как письма, написанные тебе. Давно. На другом языке. Но Жан все равно их понимает. *** Рука в шрамах держит пластиковый стакан, пока он медленно наполняется водой. Вода тонкой струйкой падает внутрь, разбивается о дно с невидимым звуком, который здесь слышит только он.  Люди ходят. Смеются. Двери хлопают. Что-то говорят. Но все это — словно в другой жизни. Николай не думает — он тонет. В себе. В этом стакане. В том, что в голове гудит с самого утра. И дело не в празднике. Не в алкоголе. Не в этих безвкусных канапе, застывших в пластиковых лотках на ресепшене. Не в декоре. Он даже не знает, что за повод. Просто.. Опять не зовут на корпоратив. Как и всегда. Он за компьютером был с девяти. Починил троим принтер. Настроил одному мак.  Таблицы, цифры. А потом — снова на этаж внизу. Где старые кулеры с теплой водой. Где провод от монитора греется на батарее. И это особенно невыносимо, когда слышишь, как они ржут наверху. Как будто у них воздух другой. Легкий. Не затхлый, не битый током. Жан там будет. Конечно же он там будет. Николай делает глоток. Теплая вода. Безвкусная. Как его день. Как он сам.  Он стискивает стакан. Не из злости. Просто чтобы хоть что-то почувствовать под пальцами. Он возвращается к своему креслу, чтобы наконец попить чай вместо мертвой воды. И так каждый блядский день. Этот угрюмый, призрачный айтишник. Симпатичный, но никому не интересен.  *** Офис. Ночь. Коля сидит за компьютером. Свет экрана бьет в лицо, делая его еще бледнее. Почти никого. Шум вентиляции, лампочек и редкие шаги охранника, где-то далеко.  Пальцы на клавиатуре, но не печатают. Просто лежат. Мысли где-то далеко. Синяки под глазами.  Он не уходит. Хотя давно мог. Хоть домой. Хоть в метро. Хоть в пустую квартиру, где стены дышат теплее, чем он сам. Но он остается. Потому что знает — Жан все еще здесь. Он не слышал шагов, но просто чувствовал. Кожей. Эта легкая аура чужого. Иного.  Как холодное пламя. Как красивая реклама духов на другом языке, даже если ты не знаешь ни слова. Он где-то в кабинете. Наверху.  Или, может, в курилке на балконе. Сидит. Думает. Смотрит на Москву — как на любовницу, которую никогда не перестанет прощать. И Николай не идет к нему. Он просто сидит. И знает, что он где то здесь, в здании. Рядом. Может, Жан спустится. Может, забудет что-то. Может, просто пройдет мимо. И этого будет достаточно. Хотя бы взгляда. Случайного. Хотя бы вдоха его парфюма. Хотя бы словечка брошенного безадресно, как камешек в пруд. Николай даже, блять, никогда не говорил с ним нормально.  Да, помогал. Подключал проектор сотни раз. Менял батарейки. Было даже, возился с презентацией, которую тот потом презентовал, как будто сам и сделал. Жан кивал. Иногда давал подержать свое «спасибо» — по-русски, по-французски, да черт его знает как. И у Николая жгло внутри. Как мусор в подъезде: медленно, с дымом. И никто не тушит. Он был выше, но на благодарность смотрел как снизу вверх. Он даже не знает его отчества. Адреса.  Жан точно сейчас пьет кофе или листает бумаги. А Николай сидит тут — с затекшей спиной, с глазами, ставшими красными и сухими.  Он знает, что не дождется. Не в этой жизни. Он налил себе еще горячего чая и откинулся назад на спинку. Этот напиток - единственное, что помогало ему держаться за последние нити разума, приятно растекаясь по телу. Как наркотик.  Потом вернулся к монитору, где уже ничего не нужно было доделывать. Но он остался. Потому что если Жан хотя бы раз в его сторону посмотрит — значит, Николай существовал. Ладно, пора домой. Надо покормить собаку.  *** Николай приходит на работу раньше всех. Не по расписанию. Из одержимости. Каждое утро — как тревожный ритуал. «Может, сегодня он заметит». Ранее утро. Полумрак. Он заходит в офис, когда охранник еще сонно трет глаза, а кофемашина даже не нагрелась до нужной температуры. Он включает свет — и становится посреди комнаты ни свет ни заря, но бодрый от своего отчаяния один на один с мертвыми экспонатами стульев и канцелярии. У него нет срочной задачи. Все можно было сделать и днем. Но он должен быть здесь первым. Чтобы, может быть, случайно поймать взгляд Жана, когда тот войдет. И чтобы этот взгляд — хоть на секунду — задержался. Словно сказал: «Вы что, уже тут?..» Но этого взгляда нет.  Жан появляется всегда с легкой заминкой, но без спешки. Плавно. Он может кивнуть. Сказать: «Доброе утро» — в том самом тоне, будто это все, что он может отдать этому миру. Не более. Никакого «Вы рано, Николай». «Вы вчера хорошо справились». «Как вы вообще успеваете?» Он все делает вовремя. Все чинит, все отправляет. Он идет с этим спокойным, как удав, лицом, а внутри все гниет, все режет, все скребется.  Он ненавидит себя. За то, что ждет. За то, что вообще придумал себе этот мир, в котором он важен. Он взрослый. Но сломанный, как ребенок. С остывшим взглядом, с пальцами, вечно сжатыми от перенапряжения. Он знает — Жан видит всех одинаково. Беззлобно, но с тем флером, где ты будешь никем.  Ты — один из фонарей на бульваре. Вечером загоришься. Утром — выключат. Но Коля продолжает часто приходить рано. Чтобы снова ничего не услышать. Чтобы снова пожить этот час — с иллюзией, что его хоть чуть-чуть ждут. И чтобы снова, уже в обед, начать ненавидеть себя. Ненавидеть — крепко.  Ну и черт с ней, с этой иллюзией. Лишь бы Жан дальше сидел здесь, чтобы можно было на него смотреть. Дышать с ним одним воздухом.  *** Николай приходит домой, как в больницу. Он разувается в темноте, не включая свет. Незачем. Он знает наизусть, где все стоит. Он знает, сколько шагов от двери до кухни. Знает, как открывается холодильник, в котором обычно только пару яиц и собачий корм. Собака встречает его взглядом, будто говорит: «ты опять не умер?» Коля садится рядом. Иногда гладит, почти машинально. Иногда — просто сидит. Часами. Они оба смотрят в пустую стену, где когда-то планировалась полка. И собака не отвечает на его слова. Но и не уходит. И это, пожалуй, единственное постоянное в этой жизни. Так все и начинается. Не с желания. С отсутствия причины быть. А потом уже Жан. Жан. Не недосягаемый. Нет. Он ленивый. Он опаздывает. Он ест в офисе странные бутерброды и забывает закрыть холодильник. Он курит прямо на лестничной клетке. Он иногда сидит у окна, беззвучно, с какой-то дешевой книжкой. И именно это сводит Николая с ума. Потому что если бы он был идеален — его можно было бы простить. Отпустить. А он — реален. Он ходит, моргает, иногда матерится. И из этого складывается безумие. Сначала Николай думал, что просто хочет понимать. Просто интересно, любопытно. Куда он идет после работы. Кто его ждет. Есть ли кто-то. Может, кот. Вроде бы нормально. Вроде бы.. не преступление. Он даже не сразу понял, что стоит у выхода. И не просто стоит. Он ждет. Николай выходит за ним. На расстоянии. Вроде бы случайно. Поворачивает в тот же переулок. Топчет тот же тротуар. Делает вид, что тоже куда-то идет.  Видит, как Жан поправляет шарф. Как хмурится от солнца на перекрестке. Как щурится на огни витрин. Как иногда улыбается кому-то в телефоне. Коля знает, что это. Это болезнь. Это горячка. Это нужда. Это зависимость, которую он не лечит, потому что ей приятно болеть. Он ловит себя на мысли..  Если сейчас подойти. Если схватить за плечо. Прижать к стеклу. К стене. Разбить губу. Нос. Он не знает, что бы выбрал. Хочется все и сразу. Иногда он думает — как Жан лежит на полу. Взъерошенный. Смотрит на него снизу вверх. И вдруг — замечает. Наконец-то замечает. Только это и нужно. Коля мог бы разбить ему череп. Он сделал бы — если бы знал, что из-под крови и костей выльется имя «Николай». Жан никогда не узнает. И слава богу.