кемосабе

      Стук.       Его шаги?       Может быть, во сне.       Остаться бы в нём       навсегда       дольше.       Касание. Следом — поцелуй за ухом.       Не прогоняй мой сон.       — М?.. — шевельнулся Леви, приподняв подбородок.       — Закроешь за мной?       — А-скльк…       — Полпятого.       Он привстал — взглядом напоролся на неоновые цифры часов.       Полпятого.       Останешься?       Словно в моём сне.       Сказать бы — а в горле пересохло.       Напои меня поцелуем.       Поднялся с кровати, откинув одеяло, — прочь просыпались касания       раздлби-мня-развороти       хоть парочку, коснувшись плеча, удержал на теле?       Ноги не шли. Будто самого себя заклинал — не провожать       не отпускать       его.       Постукивали подошвы его кроссовок в прихожей — наверно посмотрелся в зеркало.       Сличил мои касания?       Словно звёзды — на астрономической карте.       Вот та, кажется, обещает нам с тобой счастье.       Только бы       не говори вслух       не порознь.       — Ты бы хоть накинул что, — усмехнулся Эрвин, увидев его в отражении зеркала в прихожей.       — А что, чего-то там не видел?       — Ладно. Не бурчи… Прости, что разбудил, — вздохнул он, стащив с крючка свой бомбер. — Мне в патруль, вообще-то.       — М… Напомни сделать дубликат ключей.       Леви зевнул, прикрывшись, — от ладони ещё пахло Эрвином.       Кожа-пот-сперма.       Не пробуй на язык. Осмелишься сказать ему       останься.       Хотя бы до шести.       Он наклонился — уколол поцелуем щёку.       Словно наложил иглами швы.       С сердцем так не получится.       — Побрейся в следующий раз, — промолвил Леви.       Как скажешь.       Всё что угодно.       Я сделаю для тебя что угодно.       Увидел в глазах, подняв взор.       Уронил — лишь бы не читать его клятвы. Истовые, конечно, — как у всех доблестных рыцарей.       Не забывай только — на ристалище некоторые из них оставляют сердце и совесть.       Щёлкнула дверь       шаг — прочь       щелчок.       Закрыв за ним, Леви притих, отняв ладонь от дверной ручки.       Окунулся       лицом, телом       в свои руки — от них ещё пахло Эрвином.       Кожа-пот-сперма.       Попробовал на язык.

* * *

      На перерыв с Ханджи выбрались вместе.       Ни о чём не спрашивай.       Она не станет — даже если не предостерегать взглядом.       Не станет — потому что не знает.       Мне и самому, вообще-то, неведомо       можно тебя поцеловать?       что это.       Внутри прорастало семя — а думал, почва засолена слезами.       Выкапывать?       Пустило уж глубже       к костям       корни.       Они примостились за столиком на веранде кафе недалеко от фитнес-центра. Попросили воды с лаймом — что-то обронили о заказе.       Вроде бы бриошь с лососем.       Леви вздохнул, заблокировав телефон.       — С кем ты там чатишься целыми днями? Как ни встретимся, от телефона не отлипаешь, — поиграла бровями Ханджи.       — Ты же знаешь, что…       — Да знаю, знаю. Можно не начинать ответы таким тоном, — вытянула она ноги под столом. — Все и так в курсе, что Ма…       — Не хочу слышать его имя.       — Полный гондон, я хотела сказать. Ну да.       Помолчали, дожидаясь заказа.       Что там? Бриошь с лососем?       Леви глянул на заблокированный экран — словно в попытке найти подсказку.       Чувствовал — Ханджи смотрит, будто участливый соцработник.       Может, я тоже остался сиротой?       После того как Ма       полный гондон, ну да       выставил с вещами.       Вообще-то, съезжались ненадолго — будто Леви артист на гастролях. Шмотки влезли в одну спортивную сумку, в её кармашек — бритва.       Исполосовала до самых костей.       Звякнули тарелки и приборы на поверхности стола — Леви вздрогнул.       Или от уведомления?       Глянул мельком       кемосабе: сегодня? приеду конечно       12:07 PM       заблокировал.       — Так кто он всё-таки? — сощурилась Ханджи, помешивая гаспачо.       — Никто. Тебе-то что?       — Ага! Значит, у тебя всё-таки кто-то есть, — ухмыльнулась она.       — Никого.       — Ты ведёшь себя как подросток. «Не-не, ма, я ни с кем не встречаюсь», — пролепетала она.       — Но так и есть.       — Я его знаю?       — Ешь давай. У нас перерыв на… — глянул Леви на экран телефона, — полчаса.       Ханджи вздохнула, подперев голову рукой.       — Знал бы ты, как не хочу туда возвращаться. У меня уже в ушах шумит… — Оглядев его — приметила что? взглядом нащупала? — добавила: — Ты-то вот не выглядишь уставшим.       — Пожалуй.       — Может, мне переквалифицироваться из тренера? Тоже в йогиста, — почесала она висок.       — Нет такой профессии.       — Ну будем считать, что есть. Достаточно навонять благовониями, натереться сандалом, голову к полу, задницу — кверху, и…       — У тебя примитивные представления о моей работе, — хмыкнул Леви, принявшись за бриошь.       — Как и у тебя — о моей.       Затащить Эрвина на йогу не довелось.       Это, мол, для тоненьких. Маленьких. Как ты.       Для тех, кто даёт разрешение на поцелуй — словно бросает перчатку.       Стреляй. Обороняться       бежать       не стану.       — У тебя есть преимущества, э-э… лицезреть все вот эти телеса. Наверное, — добавил Леви, облизнув вилку от гуакамоле.       — Как сказать… Вообще-то, стало скучно, с тех пор как Эрвин прошёл курс реабилитации. «Моисей простёр руку свою к небу, и опустилась густая тьма на землю Египетскую»… — поманила она ладонью перед собой — будто мглу на подкормку.       Она во мне.       Не приманивай.       Эрвин пытался вытравить       можно тебя поцеловать?       а прижилась — будто своя.       Хоть и занесённая извне, как зараза.       — Надеюсь, ты придёшь в следующую субботу к нам, — улыбнулась Ханджи.       — А что, какой-то повод?       — Просто дружеские посиделки.       — Ну и чего я там не видел? Как ты с Пик лижешься?       — У тебя примитивные представления о лесбиянках. И на себя, кстати, посмотри.       — Я при тебе не лизался с…       Эрвином.       С ним — тоже.       А с другим — было просто не по себе.       Потянешься — оттолкнёт. Люди смотрят.       Люди смотрят       можно тебя поцеловать?       глупый.       Это Леви тоже перенял — словно вирус.       Болел крепко — ни одна ингаляция       рот в рот — Эрвиновым дыханием       не спасала.       Может, я совсем безнадёжный.       Может, меня даже не спасти.       — Приходи, — настояла Ханджи, тронув его за запястье. — Эрвин тоже обещал быть.       — Да мне-то что.       А сегодня?       Леви глянул на экран телефона — свайпнув, открыл чат.       кемосабе: сегодня? приеду конечно       12:07 PM       я жду.       12:23 PM       Может быть, уже двадцать с лишним лет.

* * *

      Мы же друзья?       Эрвин подтвердит поцелуем.       Колючий — хоть и побрился.       Не переспрашивай — станет ещё больнее.       Он пришёл после одиннадцати — принёсший горький запах июльского вечера и пару презервативов в кармане джинсов.       Остались бесхозными.       Вонзайся в меня целиком       глубже, на разрыв       глядя — в глаза, словно любовнику       не другу       кому-то близкому       чувствуешь мою душу?       Если склониться поцелуем — она ответит.       Вымолвит всё, что утаил в груди.       Ты же чёртов вор — взламываешь моё сердце.       Не шифр подбирая — взялся ломом.       Освобождал, наверное.       На щеке теплело его дыхание.       Спустилось к шее — вместе с поцелуем.       Будем считать       можно тебя поцеловать?       друзья так тоже — могут.       Если у них есть лом.       Леви вдохнул глубже — уткнулся ему в ухо, сомкнув глаза — веки кольнуло прядями мокрых от пота волос.       — Ты сегодня молчаливый, — промолвил Эрвин, не приподнявшись.       Не дав заглянуть ни в лицо, ни в глаза.       Что-то, может, почувствовав.       А мою душу?       Льнула к нему через стенки грудины — словно брошенный зверь.       Он одичалый. Покалеченный. И на теле, кажется, шрамы.       — Разбаловал тебя своей болтовнёй? — спросил Леви.       — И это тоже.       Не дал ему сдвинуться — выйти — отстраниться.       Станет холодно, а зверь — зализывать раны.       — Я в психологи не нанимался, но, по-моему, ты сейчас даже не здесь. В мыслях всяких. Нехороших, — добавил он вполголоса.       — Это называется эмпатия.       — У меня-то?       — М-гу.       Леви вытерся носом о его щёку — да приголубил встрёпанные волосы.       В теле остывало пламя.       Разожгли вместе — словно путники.       Дай узнать тебя получше.       Вдруг нам завтра — не свидеться.       — Мы друзья? — прошептал Леви.       — Ты каждый раз это спрашиваешь.       — Ну так друзья же?       — Друзья, — ткнулся он подбородком в Левино плечо.       — Тогда скажи мне честно, ну, как друг… Я плохой человек?       Он молчал.       Может, потому что ответа не требовалось?       Ты сам знаешь какой.       Откуда взяться клейму хорошего, когда не подпускаешь его душу вынимать ладонями.       Цепляешь цепь на шею — пусть натягивает до сипоты.       — Что ещё за вопросы, — промолвил Эрвин, подняв голову. Заглянул в лицо — мелькнуло что-то тёплое в глазах, как солнечный блик — на воде. Леви не зажмурился. — Тебя обидел кто-то? Ученики, что ли, на занятиях?       — Нет.       — А что тогда? Кто тебя расстроил, Леви?       Тебе никогда не узнать.       Леви шевельнулся — он приподнялся и лёг справа.       Стало холодно.       Коснулся груди — будто прикрывая освежёванную душу.       — Леви, — позвал Эрвин, — мы же друзья?       Подковырнул — и ухмылку не надо сличать. Ни взглядом, ни губами.       — Ты не ответил на мой вопрос.       — Нет, не плохой, — вздохнул Эрвин — втолковывал будто истину пятилетке. Из дважды два пять не получится. — Самый добрый человек, которого я знаю. Самый…       — Да хорош.       — Ты просил честно. Как друг.       А как любовник?       У тебя наберётся характеристик похлеще.       Бессердечный. Бездушный. Бесчеловечный.       Он мне — тоже об этом говорил.       Леви поискал покрывало — шарил ладонью       напоролся на его       замер.       — Да что стряслось? Ты того гляди сорвёшься, — сказал Эрвин.       В пропасть.       Он сжал руку — будто удерживая.       — Ничего. Я просто думаю… — вдохнул Леви поглубже. — Ничего. Ладно.       — Что думаешь?       — Я же ска…       — О чём ты думаешь, Леви?       — Что… заслуживаю. Когда всё так, — кое-как выжег.       Не глядел на него — отпечатается ведь тавро.       — Как — «так»?       — Как у нас. У нас с тобой.       — Леви…       — Я плохой человек?       — Кто тебе эту херню в голову вбил?       — Не отвечай вопросом на вопрос.       Руке стало холодно.       Эрвин вдохнул — выдохнул — носом.       Сосчитал по квадратному дыханию?       Вас же этому учат. Вроде как. Там, в полицейских академиях, как Кэри Махоуни.       И мне бы, знаешь, не помешало.       — Ты меня с ума сводишь, — промолвил он, хохотнув — без особого веселья.       Скрипнула кровать.       Леви глянул через плечо       оказалось, сел, свесив ноги.       Говори это не таким тоном.       — Ты сам меня не подпускаешь, — вновь заговорил Эрвин. — Что бы я ни делал…       — Мне уже хватило.       — Хватило? Ты о чём вообще?       — Забудь.       — Мы же друзья, — с нарочитым воодушевлением передразнил его Эрвин.       Научил на свою голову.       Пароль внутри нашего культа на двоих.       Леви вздрогнул — защипало кожу у ногтя. Сковырнул, оказалось, заусенец.       Пососал украдкой палец.       — Вот что, — начал Эрвин, — не знаю, кто тебе эту херню внушил, но ты не такой. Ты не плохой. Не плохой. Даже если думаешь… Тебе это вбили. Кто-то. Да? До меня или… Я должен был догадаться. Ещё тогда, в баре.       — Эрвин…       — Я же видел твой взгляд. Когда спросил. — Он примолк — воскрешая, может быть, в голове образ. — Ты испугался.       — Я не…       — Не что я к тебе лезу, а что спросил — можно ли.       Замолчи.       — Тебе не офицером полиции надо быть, а в мозгах ковыряться, — сказал Леви.       Поднявшись с кровати       ляжку обожгло малафьёй       пошёл в ванную — не обернувшись.       Слушал всё — не щёлкнет ли дверь за слабым напором воды в душе.       Было тихо.

* * *

      Почти всю неделю.       Леви открывал их чат       придёшь кемосабе?       сворачивал — не набирая вопроса.       Засыпал       с мыслями       просыпался — с ними же.       Не с Эрвином.       Любовники они куда как хуже — потрошили не кишки, а голову.       Может, ты этого заслуживаешь?       Как всего, что с тобой когда-то       не ройся в памяти       случилось.       Сбитая машиной собака. Смерть мамы. Хлёсткие словечки.       Хотя бы — не удары.       А вообще-то он был из тех, кто их не жалеет.       Леви сразу понял — с первой встречи после недельной переписки в «Тиндере». Что-то шепнуло — нет-нет, это не твоё.       Тебя собьют, как ту чёртову собаку.       Видел его габариты?       Может, поэтому — ближе       только к телу       не подпускал Эрвина.       Он выпотрошит душу       не только кишки       и ты останешься ни с чем.       Леви трижды набирал ему сообщения — что-то длинное, но ёмкое, что-то глубокое, но лёгкое, что-то ненавязчивое       стирал.       Одну характеристику       мы же друзья       не выбрать.       Может, уже нет?       С друзьями должно быть легче. С Эрвином — тяжело       внизу живота       на сердце.       К Ханджи следующей субботой он всё-таки пришёл — встретила Пик, сверкая глиттером и подтянутым животом из-под топа.       — М-м, а мы думали, не придёшь! — распахнула она объятия, закусив яблоко зубами.       — Я обещался не пропустить, как вы сосётесь.       — Да. Ханджи мне передала, — фыркнула Пик, закрывая за Леви дверь.       — Придёшь на следующий курс? — спросил он, кивнув на её живот.       — О, да! Мне понравилось. Проходи, пожалуйста.       Хорошо выглядишь.       Не сказал ей — не прочёл в её глазах.       Глянула только украдкой на Левины — и попробовала улыбнуться.       Леви потёр костяшкой пальца правый.       Согнал красноту?       Вряд ли. А в полумраке их квартирки не поймёшь.       Не поймёт никто.       Даже Эрвин.       Его увидел в кресле гостиной — в окружении друзей, развернувших настолку.       Замер, не преодолев арочный проём.       Тебе здесь место.       Мне — нет.       Эрвин из тех, кого кличут душой компании       кто в детстве не видел собачьих кишок       на День благодарения ездит к матери       а       что насчёт твоих партнёров?       Бывших. Нынешних?       Может быть       сердце отяжелело       у тебя кто-то есть.       Кого ты спрашиваешь о поцелуях.       — О, Леви! — воскликнула Ханджи, вскочив с дивана и отсекая от Леви взгляд Эрвина. Направилась к нему — по пути чмокнула в щёку Пик. — Пойдём, поможешь мне с закусками. Мы с малышкой…       — Избавь меня от подробностей.       — …запекли бутерброды.       — Это что, новая сексуальная практика?       — С какой стороны посмотреть, — ухмыльнулась она — схватившись за Левины плечи, вышла с ним в коридор       повернула, как игрушечного солдатика       на кухню.       Пахло печёным сыром.       — У тебя аллергия опять обострилась? — нахмурилась Ханджи, обернувшись на него.       — Да, наверное.       На воспоминания.       Внутри головы тоже здорово зудело.       Она вытащила из духовки противень с закусками — сыр растопился на пергаментной бумаге.       — А… — отмахнулась Ханджи, — всё равно вкусно. Должно быть. По задумке.       Окно всё-таки приоткрыла.       Леви вдохнул поглубже.       Легче не стало. Да и зуд в голове не утихал.       Облизнул губы, уцепившись за кухонный островок.       Не унесёт в море?       Там сожрут акулы. Там пойдёшь на дно.       — Эрвин о тебе, кстати, спрашивал. Придёшь, не придёшь, писал чего, ну и всё в том духе, — промурлыкала себе под нос Ханджи.       — Понятно.       — Это он?       — Что?       — С ним ты вечно торчишь в чате, а потом улыбаешься, как будто…       — Без подробностей.       — …он тебя накануне насаживал.       — Я просил, — вздохнул Леви.       — Это бесполезно, — прихлопнула она ладонями рядом с противнем. — Так почему ты сбежал?       — О чём ты?       — Сюда, на кухню.       — Ты меня сюда притащила.       — Ты мог бы не идти, — ухмыльнулась Ханджи, упёршись руками в столешницу.       Леви стиснул пальцы крепче.       Акула. Проглотит.       — Ты увидел меня и понял, что это твой шанс куда-то, м-м… легально, — надавила она, — слиться. Понимаешь? Есть разница.       — Мы друзья с Эрвином.       — Я видела, как он на тебя смотрит, — прищурилась Ханджи.       — И?       — И как ты на него — тоже.       Леви помолчал — поискал спасения внутри их маленькой кухоньки.       Нож? Отчекрыжить       можно тебя поцеловать?       все воспоминания       ты меня с ума сводишь       всего-то.       Ну или сбежать. Прочь — из их утонувшей в полумраке квартиры.       Не получится. Только если оторвать лапу — оставив в капкане.       — Слушай, — начала Ханджи примирительным тоном, словно объясняя сложный материал студенту, — мы же не в средневековье живём. Если при всех возьмётесь за руки, вас на вилы не поднимут. Вот мы с малышкой…       — Не в этом дело.       А в чём?       Она спросила?       Не словами — хватило приподнять брови.       — Не в этом, — повторил Леви.       — А в чём?       Теперь — вслух.       Словно нож вдавила       отчекрыжить воспоминания       по рукоять.       — А если он, ну, как… — ковырнул Леви ногтем краешек столешницы.       Поднял взгляд.       Ханджи приоткрыла рот — будто удержав что-то на полуслове.       — Почему ты так думаешь? — спросила вполголоса.       — Не знаю. Просто думаю, и всё.       — Это инфантилизм какой-то.       Из гостиной послышался смех. Следом — чьи-то торопливые шаги       только бы не       колыхнулись кудри Пик, уцепившейся за дверной косяк.       — Вы скоро? Что-то пошло не так? — оглядела она кухню, принюхавшись.       — Им требуется лёгкая реанимация, — приподняла Ханджи одну из закусок. — Уже идём, малышка.       Пик согрела напоследок улыбкой.       Леви теплее не стало.       Море, оказывается, холодное.       А может, он умирал, истекая помаленьку кровью.       — Так вот, это, — вперила в него указательный палец Ханджи, — инфантильное поведение. Эрвин этого говна не заслуживает.       — А я?       — Извини, но, по-моему, со стороны выглядит так, что это ты его динамишь, — рассудила Ханджи, отвернувшись к кухонным шкафчикам. — Сам сказал — «а если он как»…       — Да. Вдруг.       — Не попробуешь — не узнаешь, — протянула она Леви закуску, отлепив её от пергамента.       Подмигнула — взялась перекладывать другие в пару тарелок.       Молчала.       Устала?       Словно повозилась с надоедливым щенком.       Знаешь, молочные зубы у меня так и не сменились коренными.       — Только не прячься тут. Ладно? — глянула на него Ханджи напоследок.       Леви лишь кивнул, оставив бутерброд в подвернувшемся блюдце, и проводил её взглядом.       Не буду.       Недолго.       Затаился, словно в логове — от охотника.       Он схватит за шкирку, стащит шкуру       прямо как       и       пальцы заломило — отпустил краешек столешницы.       Может быть, не так плохо быть инфантильным       глубже прятаться в тёплое логово       так безопаснее.       Даже если снаружи       шаги?       целый мир.       Охотник.       Леви затаился, наблюдая за Эрвином — остановился в дверном проёме.       Тоже — наблюдал.       Не оттяпаешь мне палец?       Или даже руку целиком.       Я всего-то       можно тебя поцеловать?       пытаюсь тебя погладить.       Вот о чём поведал взглядом.       — Что ты делаешь тут один, Леви? — спросил, зайдя наконец в кухню.       Прячусь.       — Тебя Ханджи подослала?       — Сам пришёл.       Во взгляде       прямо как я       затаил       прямо как он       куда больше.       Спину заскребло — словно он занёсся тащить шкуру.       — Нам поговорить надо, — промолвил Эрвин.       — О чём? Здесь?       — Какая разница где. Может, хотя бы отсюда бегать не станешь.       Он попробовал улыбнуться       видишь-я-не-трону       приблизившись.       Леви повернулся к нему — поясницей вжавшись в краешек столешницы.       Меж лопаток скребло.       — Ты что, меня боишься? — спросил Эрвин.       Что-то в его голосе надломилось.       Леви попробовал попятиться — упёрся только в столешницу пяткой.       — Нет, я…       — У тебя такой же взгляд. Как тогда, в баре. На дне рождения Конни, — сказал Эрвин. Облизнув губы — словно воспоминания пробуя на вкус. Дай и мне. — Когда я тебя поцеловал. Впервые. Я думал…       — Как романтично.       — Я думал, — продолжил он, — ты хочешь того же. Того же, что и я.       — Я хочу, Эрвин.       — Нет. Ты постоянно от меня закрываешься.       Попробуй найти ключ.       Леви прислушался — не звенькнул ли в его ладони.       Услышал — только смех в гостиной да его дыхание, совсем-совсем близко       тёплое       руки — тоже       сердце — под костяшками пальцев.       Леви вдохнул — Эрвин пах одеколоном. И Эрвином.       Глянул на свои руки — сами, прижавшись к его груди, сомкнулись в кулаки.       От кого будешь защищаться?       — Ты мне очень дорог, — прошептал Эрвин — коснулся виска носом. Погладил один локоть, другой — облёк в тепло ладони.       — Ты-мн-тже.       — Почему тогда…       — Вдрг-ты-как-он.       — Он?       Леви моргнул.       Отпирал для него своё тело. Душу — почему-то нет.       Ну, заглядывай, кемосабе. Там темно, как в старой кладовой, и пахнет гнилью.       — Мой… Я встрчлся… кое с кем, — промолвил Леви. — А потом он, ну… Не сошлись. Он…       Эрвин выпрямился — поглядел в лицо       прикоснулся       можно тебя поцеловать?       к рукам — отпереть стараясь большими пальцами кулаки.       Там сыро — от пота.       — Это он тебе сказал? Про плохого человека, — уточнил Эрвин.       — Нет. Я просто…       обобщил.       Всё, что услышал от него всего-то за год.       Целый том мне не надобен.       Хватит и буклета — из тех, которые носят пачками сотрудники соцслужб.       — Это так, — едва улыбнулся Леви.       — Нет. Нет, Леви. — Он вздохнул — не дав возразить, склонился с поцелуем к костяшкам пальцев. — Нет. Не так. Я думал, ты освоишься немного. Что подпустишь меня ближе.       Дашь посмотреть на свою душу.       — Ты хочешь?       — Хочу.       Там темно, как в старой кладовой. И пахнет гнилью.       Спустишься?       — При мне как-то со-собаку сбили, — прошептал Леви — крепче ухватившись за его пальцы. — Мне четыре было. Ил-пть… И я не завжу-живтных.       — О…       — А ещё начс-с-сырм-лблю…       — Я тоже.       — …и сбежал прошлым летом с одного ретрита.       — Серьёзно? — улыбнулся Эрвин.       — Да. Это грёбаные секты.       Спустился — и даже, кажется, не морщился.       Ни от тьмы, ни от гнили.       — А ещё у меня руки вспотели, — добавил Леви, опустив взор на единение их пальцев. — Тебе, наверное…       Эрвин хохотнул — развернув ему ладонь, просыпал в центр поцелуй.       Тёплый. Даже кожу запекло.       — А как же… Я-дмал-мы-дрзья, — пробормотал Леви.       — Но ведь можно одно с другим совмещать.       — Нет. Если ты офицер полиции, то ты офицер полиции, Эрвин.       — Да, но офицер полиции может взять на себя обязанности старшего сержанта, например… Иногда, — пожал плечами он.       Наклонился       можно тебя поцеловать?       Леви пригласил сам — увив ему шею       открывшись       объятием.       — Поедем ко мне? — спросил Эрвин — не дождавшись и вдоха, продолжил: — Ты даже ни разу у меня не был. Тебе понравится моя квартира. Ну… надеюсь. Там чисто. И светло очень. И сырные начос. И…       ты.       Сомкнул ему губы — не пальцами, поцелуем.       Вдохнул глубже — впустив словно наконец свет.