Тейбл-Тайм: Ночь настолок в Итилиэне

Удача Старого Тука

Вечер в Итилиэне выдался тёплым, тихим и, к удивлению всех, безветренным — редкость для этой поры. Солнце уже клонилось за тёмные зубчатые кроны, заливая лес густым медово-золотым сиянием. Именно ради этого света уличные живописцы выходили на пленэр, стараясь ухватить на холсте возрождающийся Осгилиат, бледную гряду которого было видно на горизонте. Компанию занесло в старую беседку времён древних наместников и королей — круглую ротонду, оплетённую плющом. Белёные колонны мерцали в ореолах факелов, которые предусмотрительно зажигал Боромир, предварительно убрав подальше игру, принесённую Пиппином. По уговору каждый принёс настолку, близкую своему народу. То, что выбрал хоббит, Боромиру сразу не понравилось: он недолюбливал забавы, где исходом правит чистый случай, — и «Удача Старого Тука» как раз была из таких. Гимли же игра привела в восторг: стоило ему услышать правила, как гном потряс кубком с элем и загрохотал смехом:       — Во-о-т она, идеальная забава! Одной рукой пью, другой бросаю кости! Боромир тяжело вздохнул и обменялся взглядом с братом. Шутливый азарт всколыхнул в памяти совсем иные кости судьбы — те, что, казалось, швыряла сама жизнь, когда он был мальчишкой пяти или шести лет, а в доме появился крошечный Фарамир.

***

Боромир помнил тот первый день — гул шагов по коридорам, тихий плач за дверью опочивальни, запах свежего дерева из колыбельки, выструганной лучшими мастерами Гондора. Он робко заглянул в комнату матери: Финдоуилас полулежала на подушках, дрожа от усталости и счастья, а на её груди посапывал туго-свернувшийся комочек. Пяти-, почти шестилетний мальчик не знал, что делать с этим хрупким чудом. Он принес свои любимые деревянные солдатики — хотел устроить на ковре целую крепость, показать брату, «как бьёт барабан города». Но едва он загремел фигурками, младенец сморщился и заплакал. Улыбка матери на миг померкла, и Боромир ощутил беспомощное жжение: словно бросил кубики — и выпал дурной бросок. На следующий день он попробовал иначе — подошёл к колыбели на цыпочках и, как видел у нянек, тихо-тихо зашептал:       — Не бойся, Фарамир, это я, твой брат. Малыш мотнул головкой, и вдруг уголок крохотного рта дрогнул — то ли улыбка, то ли новая гримаса. Здесь было всё как в игре на удачу: выпадет ли нужная грань? Иногда Боромир получал её — и чувствовал прилив радости, будто на костях выбросил нужную комбинацию; но порой Фарамир начинал плакать, и тогда мальчик убегал прочь, краснея от стыда. Так он и рос — в каждый новый день, как в очередной бросок, пытаясь угадать, улыбнётся ли брат или заплачет. Отец успокаивал: «Младенцы капризны, сын. Терпи и будь рядом». Но Боромиру казалось, что на младшего действуют какие-то таинственные правила, которых он не знает. С тех пор игры, в которых всё решал случай, казались ему коварным зеркалом той детской лотереи.

***

Вот почему сейчас, когда почти все жетоны лежали лицом вниз, кроме злосчастной «12», сердце Боромира било тревогу. Казалось, выкинь он две шестёрки — и партия за ним, но кубики упорно показывали «4» и «6». Сдаться? Никогда: в Страже Белого Города так не поступают. Он метнул кости ещё раз и услышал тихий смех Фарамирa.       — Брат, расслабься и просто получай удовольствие.       — Может, в Шире под их мягким солнышком это и работает, — буркнул Боромир сквозь зубы.       — У меня, видишь, половина жетонов открыта, — Пиппин развёл руками. — А тебе всего один остался. Это ты победитель.       — Победитель, говоришь? Эти проклятые кости издеваются! Не думал, что из-за пустячной игры буду так мучиться. Фарамир поднял палец, показывая хоббиту знак тайного союза, и, отобрав кубики у брата, подмигнул:       — Папочке на сапожки! Он дунул на кости и бросил. Грани подпрыгнули и легли смирно: шесть и шесть. Боромир моргнул, не веря глазам, Пиппин захлопал, а Фарамир, довольно улыбнувшись, перевернул жетон «12».       — Видишь? — прошептал он, вновь показав хоббиту большой палец. — К-алиция.       — Или нашему отцу действительно нужны новые сапоги, — кхекнул Боромир. Смех прокатился под сводами беседки. Партия тянулась ещё добрых полчаса, и в конце концов победу одержал тандем Пиппина с Фарамиром: коалиция сработала.

Золото Гномов

Вернувшись к столу, Боромир заметил перед собой новый реквизит — тугой мешочек из некрашеного полотна. Точно такие же лежали у каждого участника. Гимли, самодовольно поглаживая пышную бороду, уже взялся растолковывать правила:       — В каждом мешке — россыпь камней. Цель — первым собрать пять золотых самородков. Тяните сколько угодно, но помните: золотые по весу и форме ничем не отличаются от простых булыжников. Жадничайте — и рискуете достать два одинаковых булыжника; тогда всё, что извлекли за ход, пропадает. Успели остановиться до беды — сохраняйте добычу. Есть ещё редкие самоцветы: Изумруд — даёт тут же вытянуть ещё два камня; Шерл — при вытягивании двух черных камней за ход каждый игрок передаёт тебе по одному своему шерлу. Пиппину с самого начала не везло: ему попалась куча чёрных булыжников, так что мешок хоббита теперь гремел как жернова мельницы. Боромир, решив, что фортуна уже сделала выбор, сыграл ва-банк. Фарамир держался намеченной тактики: вытягивал максимум по одному «опасному» камню за раз и каждый ход уговаривал брата сбавить пыл:       — Ну хватит, ты уже достал один золотой, оставь судьбу в покое, — шептал он, придерживая локоть Боромира.       — И когда же тогда побеждать? — фыркнул тот, указав на один-единственный жёлтый камушек в своей кучке, тогда как у Фарамира их уже было четыре. — Тебе остался всего один! Нужно рисковать! Он вновь сунул руку в мешочек. Фарамиру невольно вспомнилось, как поменялись их привычки со времён детства.

***

Когда Боромиру было восемь, а Фарамиру едва исполнилось четыре, они устраивали «осады» во дворе Минас-Тирита. Старший выстраивал крепость из кирпичиков и нарочно «забывал» одну щель в стене, чтобы маленький «штурмовик-Фарамир» непременно нашёл лазейку и выиграл. Иногда Боромир, изображая сурового полководца, приказывал деревянным воинам «отступать» в тот самый момент, когда брат заносил меч-палку. Но стоило Фарамиру подрасти и впервые одержать честную победу — сверкая глазами, он объявил:       — В этот раз ты не дался нарочно! С тех пор Боромир позволял выигрывать только тогда, когда младший сам ещё не видел пути к победе; в остальном играл в полную силу, чтобы Фарамир ощущал вкус настоящей битвы.

***

В этот вечер воспоминания не помогли: искушение рискнуть пересилило. Боромир полез в мешок в третий раз — и, разжав кулак, обнаружил еще один серый булыжник.       — Вот тебе и удача, — тихо усмехнулся Фарамир без тени злорадства.       — Что ж… стоило попытаться, — выдохнул Боромир, сбрасывая все камни обратно в общий запас, включая единственный ранее добытый самородок. Партия завершилась закономерно: осторожная тактика не принесла братьям победы, — очко взял хозяин игры, хохочущий Гимли. Он бережно ссыпал свои пять золотых «камешков» обратно в мешок, подтолкнул кубок с элем к Боромиру и басом подытожил:       — Запомните, друзья: удача любит храбрецов, но золото — гнома.

Перудо

Боромир расставил на столе пустые кубки — каждому по одному — и высыпал к ним россыпь костей: ровно пять кубиков на игрока. Эту игру он выбрал без колебаний: ни он, ни Фарамир не успели «заиграть её до дыр». Впервые Боромир подглядел забаву у моряков с залива Белфалас, когда четырнадцатилетним юнцом служил на патрульном корабле, охранявшем южные рубежи Гондора. Тогда он, едва достигший меча, отправился в плавание на месяцы, а девятилетний Фарамир остался дома считать дни до возвращения брата. С тех пор в их памяти «Перрудо» пахло морской солью, смолой трюмов и горьким привкусом разлуки. Правила были просты: каждый бросает свои кубики в закрытую под кубком, после чего по очереди объявляет ставку: общее количество костей определённого значения на всём столе. Следующий обязан либо повысить, номинал или количество костей, или что то одно, либо крикнуть «дудо!» — «не верю». Ошибся крикнувший — теряет кость; угадал — кость теряет просчитавшийся. Фарамир терпеть не мог «Перрудо»… точнее, терпеть не мог её, когда играл против Боромира. В детстве он привык к безусловной честности старшего: брат не лгал ему ни о чудовищах под кроватью, ни о победах в играх. Теперь же, сидя за столом, Фарамир по старой привычке верил каждому слову Боромира, хоть блеф здесь — половина победы. Старший, прекрасно зная слабость младшего, едва сдерживал улыбку, когда тот снова и снова покупался на очевидные уловки. Решать ставку после Боромира — сущая пытка: то ли довериться врождённой честности, то ли посчитать, как учил отец-наместник.       — Ну посчитай же ты, о Валар! — усмехнулся Боромир, заметив, как младший мечется.       — Что?.. — Фарамир приподнял кубок: под ним оставалось всего два кубика. — Зачем вы меня втянули? Это же чистейший азарт!       — Представь, сыграй он на золотые, — хихикнул Пиппин, боднув Боромира локтем.       — Взорвался бы немедля, — поддакнул тот. — Решай, брат: два пути — либо три шестёрки, либо…       — Две единицы! — внезапно выдохнул Фарамир и откинулся на спинку стула. — Сейчас… увидел. Ставка мгновенно прыгнула к «джокерам» — единицы приравнивались к любому номиналу названного кубика. Все разом уставились на Гимли: ход теперь был за ним.       — Ты издеваешься?! — вспух­тел гном.       — А что? — Фарамир беззаботно покрутил кубок. — Две единицы вполне могут быть.       — Пф-ф! И что мне теперь делать?       — Не верь — и проверяй.       — А они, по-моему, сто-о-процентно есть! — простонал Гимли, глядя на закрытый кубок.       — Или думаешь, я блефую? Скажите, когда я врал, друзья? — подмигнул Фарамир, пародируя непоколебимую честность Боромира. Старший брат и Пиппин уже тряслись от смеха, наблюдая, как гном мечется, а Фарамир самодовольно постукивает стаканчиком. В итоге Гимли всё-таки повысил — но кубик все же не потерял. Пиппин попал в эту очевидняйщею ловушку. Заигравшись — или поверив «честному гондорцу» — хоббит вскинул планку до четырёх единиц, тогда как на всём столе их оказалось ровно две… и обе — под его собственным кубком.

Nainë Mandë (Кости Судеб)

Вечер подходил к концу, когда Фарамир, покрасневший от эля и нетерпения, потряс над столом мешком из бурого бархата. Внутри что-то деревянно перекатывалось, будто крошечные бочонки-дубинки.       — Игра, в которой невозможно поссориться! — объявил он, потрясая мешком так, что Гимли осторожно придвинул кружку, чтобы не расплескать пену. Боромир изобразил самый заинтересованный вид. Брат умел выкапывать такие игры, о существовании которых, казалось, знали лишь библиотечные мыши и седовласые тётушки. Фарамир раздал каждому тонкую дощечку с случайными рядами чисел — от 1 до 90. Правила были просты: из мешка вслепую тянули деревянные «бочонки» с выгравированной цифрой; вытянул — закрывай на своей дощечке соответствующее число. Кто первый загородит все, тот и победил. Ни ставок, ни блефа, ни возможности исподтишка насолить сопернику — идеальная, по мнению Фарамира, «семейная» забава. Братья узнали «Кости Судеб» от няни Нэн. Сидя у камина, она ловко щёлкала бочонками, а вместо фишек давала мальчишкам половинки ореховых скорлупок и медяки. Фарамир, малыш с серьёзными глазами, всегда получал «богатырские» медики; Боромир мечтал, что когда-нибудь тоже будет закрывать числа медью — признак настоящего мужчины, — а пока довольствовался скромными скорлупками. Вернувшись из полузабытья, Боромир услышал, как Фарамир, взахлёб и всерьёз, рассказывает историю о том, почему принёс именно эту игру. Пиппин тем временем хихикал, украдкой косясь на Гимли.       — «Семь — прямо кирка!» — пропел он гномьим баском и боднул Боромира локтем. Хмель приятно шумел в голове, и старший сын наместника уже не мог удержаться от ответа:       — Хочешь назвать все ассоциации Гимли? Легко! «Тридцать-три» — будто два сросшихся горных сапфира…       — А «сорок-четыре» — точь-в-точь пара кристаллов горного хрусталя! — радостно подхватил Пиппин. Дуэт так увлёкся издёвками над дощечками, что не сразу заметил: Фарамир замолчал, поджал губы и уже явно сожалел, что притащил сюда «семейную теплоту».       — Если вы закончили издеваться… — тихо, но твёрдо напомнил он. — Может, дослушаем правила?       — Ох, прости, брат. Ты же историю собирался поведать… про скорлупки? — виновато развёл руками Боромир.       — Какие ещё скорлупки? — пискнул Пиппин. У Фарамира вспыхнуло ухо — верный признак вспыхнувшей обиды.       — Не скорлупки, а… впрочем, не важно. Романтичная была история — но кому она интересна? Давайте играть.       — Обиделся? — спросил Боромир мягко, наклонившись к брату с виноватой улыбкой.       — Нет, с чего бы это? — холодно ответил Фарамир, демонстративно перебирая бочонки и избегая взгляда старшего брата.       — Ладно, прости, что перебил, — сказал Боромир примирительно, слегка коснувшись плеча брата.       — Ты-то тут при чём? — отрезал Фарамир, дёрнув плечом и бросив косой взгляд на Пиппина.       — НА МЕНЯ?! — изумился Пиппин, прижав руки к груди с преувеличенным возмущением.       — Нет, — вздохнул Фарамир, потирая переносицу. — Давайте играть.       — Нет, расскажи! — взмолился Пиппин, подавшись вперёд с искренним любопытством в глазах.       — Рассказываю, — проговорил Фарамир с деланным спокойствием, расправляя плечи, — правила Костей Судеб… Боромир незаметно закатил глаза — до смешного узнаваемая сцена. С тех пор как братья достигли возраста «полулегального питья», у Фарамира вскрылась непривлекательная черта: стоит бокалу вина заиграть рубином у дна, — и учёный, рассудительный командир превращался в обидчивого юношу. Первый раз случилось на шеснадцатилетии Боромира: после третьей кружки Фарамир взвился, доказывая правильное склонение синдаринских глаголов, и, столкнувшись с несогласием, замолчал на час, грозно записывая в голове имена «нарушителей фонетики». С тех пор это стало семейной шуткой — правда, без участия самого шутника. Сегодня всё шло по удивительно не-знакомой схеме: удача плясала вокруг Боромира, как солнечный зайчик. Каждый второй бочонок закрывал именно его число, а Фарамир с каждой минутой хмурился гуще. Пиппин встряхивал мешок, будто маракас, а Гимли раз-за-разом разевал рот, стараясь скрыть смех.       — Семнадцать! — объявил Фарамир, покосившись на карточку брата. Боромир, давясь смешком, поднял руку — и тут же ладонью зажал Пиппину рот.       — Ты издеваешься? — вздохнул Фарамир.       — Да если б мог — поддался бы! Но тут только тянуть и закрывать, — оправдывался Боромир.       — Сколько у тебя осталось? — Фарамир приподнялся и вытаращил глаза. — Шесть?!       — Здесь не важно, кто быстрее, — напомнил Пиппин, крутя мешок. — Можно на одном числе застрять на вечность. Вот у меня, к примеру, всё-го один закрыт.       — Тянитесь-тянитесь за товарищем, — проворчал Фарамир. — Шесть! У меня закрыто три. Ладно, тут вопросов нет, — он кивнул на невозмутимого Гимли, у которого тоже зияло шесть пустых ячеек, — от руды-то к золоту рука на удачу набита. Но ты, братец, где такое везение взял? Совесть променял?       — Да ради Валар! — рассмеялся Боромир. — Всё равно все упрутся в семьдесят семь, вот увидишь. — он ткнул в число на своей дощечке. В этот миг Пиппин уже достал новый бочонок. Его ладонь мелко дрожала, глаза искрились, дыхание стало прерывистым.       — Что там? — насторожился Фарамир.       — …семьдесят семь, — едва выдохнул хоббит и расхохотался так, что гном ударил ладонью по столу, а Боромир согнулся пополам. Фарамир бросил взгляд на свою полупустую карточку, закатил глаза к балкам беседки и поднял кружку еще не подозревая, что именно он станет победителем этой игры в итоге.

***

Ротонда опустела: на выпачканном столе остались лишь опустевшие кубки да недопитые кружки, поблёскивающие в свете догорающего факела. Четверо столь непохожих спутников — двое людей, хоббит и гном — разбрелись по своим покоям, прихватив с собой мерцающее послевкусие ночи и ту дружескую искру, что успели разделить.

День твой рабочий размечен

Камнями на плечи ложатся дела

Но скоро на город опустится вечер

Закат бесконечен, сгорает дотла

Вместе выдохнем и скажем жаркому дню: «Улетай»

Каждая игра в этот вечер пробудила детские воспоминания: Боромиру и Фарамиру мерещились длинные коридоры столицы, Гимли слышал стук отцовского молота, а Пиппин видел родные поля Шира и смеющегося Мерри. Играя, они на миг вернулись в беззаботные годы, когда время мерили вовсе не часами, а новыми забавами да солнечными ожогами.

Есть одно укромное место

Там живёт детство, и ночь напролёт

Льются истории и шутки, которые

Человек посторонний совсем не поймёт

Мы встретимся вместе у большого стола

Даже небольшая размолвка под конец напомнила старые дворовые споры из-за мячика, наскоро сшитого из тряпья: жаркая, но мгновенно проходящая, она только разожгла общий смех и добавила увлекательной перчинки состязанию.

Треск факела и шорох листка

Напомнят то лето, его не вернуть

Про светлые полосы, разговоры вполголоса

Давайте ещё соберёмся как-нибудь

В звёздное небо наш хор голосов улетай

Разойдясь по комнатам, они уже знали: встреча непременно повторится — и не раз. Снова будут шуточные перебранки, отчаянные броски и победы, честные и не очень. А пока звёзды мягко гасли над Итилиэном, слышался удаляющийся хор голосов, обещающий: «До скорого!»