Попробуй рискнуть.

14 июля.

Сколько тайн может хранить один человек? Одну или же несколько? Это так и останется неизвестным даже для учёных. Столько возможно травмирующих секретов, воспоминаний, столько пережитых ужасов в себе хранит человек. Но не говорит об этом из-за недоверия или какого-то страха перед окружающими. Травмирующиеся люди, как правило, умеют поддерживать и заботиться о других, но о себе — для них это какая-то неизведанность. Неизведанность, которую они поймут лишь тогда, когда сами себя полюбят и поборят этот страх. Но и Джон задавался вопросом. Сколько секретов держит в себе его телохранитель? Наверняка бесчисленное количество. А ещё после вчерашнего разговора с Санчезом Харрис стал задаваться ещё большим количеством вопросов, по типу: "Какого чёрта? В смысле такого человека не существует?!" Вопросы, вопросы, вопросы. Ответов, конечно, на пальцах не пересчитаешь, потому что этих же самых ответов нет. – Симпампусик! – воспел резко радостный учёный, выглядывая из-за стены и смотря на Ло, который что-то читал. Удивительно, он умеет читать? – Слушай, – паренёк присел на мягкий диван рядом со вторым, но всё-таки решил посмотреть на него, подперев голову рукой, – А расскажи-ка про себя. Мы с тобой долгое время вот общаемся, да... Ты про меня знаешь всё, а я про тебя ничего. Нечестно как-то, да? – надо было видеть этот осуждающий взгляд со стороны Дейвисона. – Это конфиденциальная информация, которую ни в коем случае разглашать нельзя. Ты спрашиваешь уже сотый раз за всё наше знакомство, – цокнул он, продолжая читать. – Ошибочка у тебя. За всё наше знакомство ты сказал эти слова девятьсот девяносто три раза, – невинно похлопал глазками Джон, вздыхая, – Тем не менее! Ну красотка, пожалуйста! Только ты и я, это останется только между нами! – Харрис уже надоедал Лололошку конкретно так. – Задолбал, – и убрал книжку, положив её около себя. Сейчас, кстати говоря, эмоции Джона можно прочесть по его глазам: был без излюбленных очков, – Расскажу. Но при двух условиях, – о, надо видеть видеть, как глаза Харриса засияли. – Думал, снова будешь строить из себя упёртого барана. Так что насчёт условий? – расплылся в ехидной улыбке. – Первое: ты останешь от меня; второе: всё строго-настрого между нами! – он скрестил руки на грудь, хмуро смотря за кивающим Джоном. Вроде, наоборот должно быть... Но да ладно. – Ага, Ага. Говори уже! – Итак, – он вздохнул и начал повествование о себе, – Я родился 28 декабря; у меня раньше были такие же очки как у тебя, только с голубой оправой, но я где-то их потерял... – загибал пальцы, смотря в сторону, – Люблю синие лилии и незабудки; предпочитаю и кошек и собак... – Джон, кажется, был в недоумении. Это и есть конфиденциальная информация, которую нельзя разглашать? – Мой любимый цвет голубой и фиолетовый... Я могу носить одну и ту же одежду целый год, если понадобится... – Подожди, красотка. Я что-то не слышу от тебя прям охереть важную информацию! Давай по делу! – Я НЕ люблю, когда меня ПЕРЕБИВАЮТ, – ого, вот это убийственный взгляд, – Я стал работать на мафию, когда мне только-только исполнилось шестнадцать, а также за все эти десять лет я принял 993 заказа на убийство какой-либо персоны. – … Господи. На что я надеялся? – он разочарованно вздохнул, поправляя свои волосы и очки на них. – Хочешь узнать больше — плати натурой! – Вообще-то это моя фраза. – С кем поведёшься — от того и наберёшься, – развёл он руками.