Опоздание

— Мария Генриховна, это уже второе опоздание за неделю, — голос директора был ровным, но с нарастающим давлением. — Я не понимаю, с чем это связано. Мария сидела прямо, сцепив пальцы. Внешне спокойна. Внутри — пульс как в спортзале. «С чем это связано...» Вспышка. Постель ещё тёплая. Простыни сбились комом. Таня лежала на спине, грудь вздымалась под одеялом. Она смотрела с улыбкой, в которой было слишком много власти. — Ты опоздаешь, — прошептала Мария, целуя её шею. — Я тебя никуда не отпущу, пока ты вот так на мне лежишь. Мария шептала в ответ: — Ну значит и я опоздаю… — …а ученики в это время находятся в классе без присмотра, — продолжал директор. — Поймите, Мария Генриховна, на Вас равняются. Вы подаёте пример. — Да… конечно, — произнесла она. Голос звучал немного хрипло. Сухо. Он прищурился: — Что, горло болит? «Нет, просто с утра я слишком громко стонала.» Воспоминание вторглось снова. Таня стояла у раковины, мыла кружки. Волосы — мокрые, распущенные. Рубашка — на голое тело. Мария подошла сзади, обняла. Провела руками по талии. — Мы не успеем… — Ну и черт с ним. Зато обеспечим себе хорошее настроение. Она наклонилась, поцеловала её в плечо, потом — ниже. Вода капала из крана. А вместе с ней — уносилось всё, что называлось «педагогической дисциплиной». — …я вынужден буду сообщить в отдел кадров, если ситуация повторится, — директор повернулся к шкафу, что-то листая. — Да, я… понимаю, — выдавила Мария, стараясь не улыбнуться. Директор повернулся, смотрел пристально. — Вам стоит лучше планировать утро. Подъём — строго по расписанию. Без отклонений. Мария держалась из последних сил. «Ага. Расписание: 6:45 — рука под одеяло. 6:52 — "Таня, ещё немного" 7:05 — "Я тебя съем и никуда не отпущу". 7:23 — "Ну всё, теперь точно опоздала"» — И пожалуйста, без… эмоциональных срывов, — добавил директор. — Учителя тоже устают, я понимаю, но дисциплина — основа коллектива. Мария кивнула, глядя прямо в глаза. «Если бы ты знал, какой у нас с Таней коллектив. Полностью горизонтальный.» — Ладно, — вздохнул он. — Я закрою глаза в последний раз. Но учти: третий звонок — без опоздания. Мария встала. — Обещаю. «Если Таня снова не проснётся голой, закинув на меня ногу и прошептав: "Останься ещё немного, ты такая вкусная" — то я, может быть, и не опоздаю…» Она вышла из кабинета, всё ещё ощущая под пальцами тепло её кожи, вкус кофе на губах, и то, как сердце билось, когда Таня утром сказала: — Если ты уйдёшь сейчас — я обижусь. — Ты шантажируешь меня? — Я тебя люблю. Это не шантаж. Это диагноз.

***

Татьяна Викторовна сидела  в гримёрке, внимательно просматривая сценарии и планы постановок. Её взгляд был сосредоточенным, а осанка — уверенной и спокойной. Внешне — всё как обычно. Внутри — вихрь эмоций и воспоминаний. «Она ушла так быстро. Её волосы ещё были влажными от душа. Я хотела задержать её. Запереть в этом утре, которое пахло горячим кофе и лёгкой прохладой после дождя. Она всегда такая — неуловимая и желанная. Я знаю, что если проведу пальцами по её волосам, она закроет глаза и тихо вздохнёт. Это моя слабость.» Внезапно кто-то постучал в дверь — это был один из учеников театрального кружка с вопросом о репетициях. — Зайди позже, я сейчас занята, — мягко сказала она, не отрываясь от бумаг. «Я занята — её мыслями, её теплом, её дыханием. Она сейчас в кабинете директора, потому что задержалась со мной слишком долго утром. Не по своей воле, а потому что мы не могли отлипнуть друг от друга.» Таня подняла взгляд, и в этот момент её мысли унеслись обратно к утру. «Она сказала — "ещё минуту", и я не смогла сказать "нет". Я легла обратно. В её руки. В её запах. Она целовала меня, как будто мы не взрослые женщины, а девочки, которых закрыли на чердаке. Я больше не знаю, что важнее — премьера спектакля или её дыхание между моими лопатками.» Тетрадь выпала у неё из рук. Таня наклонилась, чтобы поднять её, и в этот момент услышала стук каблуков в коридоре. Мария. Таня резко подняла голову. В её глазах зажёгся жар, а на губах появилась лёгкая улыбка. — Здравствуйте, Татьяна Викторовна, — сказала Мария, входя в помещение так, будто ничего не было. Как будто не держала её бедра утром, не целовала запястья и не шептала слова, которые остались в памяти навсегда. — Здравствуй, — ответила Таня спокойно, но в её взгляде читалась вся глубина чувств. «Я бы снова сорвала с неё этот строгий образ, сняла бы с неё одежду и потерялась бы в её теле. Мне всё равно, сколько времени и что вокруг — я хочу её сейчас. Я хочу её тепло, её дыхание, её утренние шёпоты. Я хочу всё, что связано с ней.» — Всё в порядке? — спросила Мария, прищурившись. Таня кивнула. — Почти. Если задержишься ещё на пару минут — будет совсем хорошо. Мария сделала два неторопливых шага. — Интересно, а что ты будешь делать, когда я подойду ещё ближе? — Нарушу устав. И здравый смысл. Возможно — закон тяготения. Она не шутила. Или шутила — но глаза её были совсем неигривыми. Слишком тёплыми. Слишком жаждущими. «У неё волосы слегка влажные. Я чувствую: она пахнет кожей и чем-то тёплым. Домашним. Она снова в чёрной водолазке — знает, что я люблю это на ней. Слишком хорошо знает. Я уже вся напряжена. И уже всё равно, зачем мы остались.» Мария подошла ещё ближе. Обошла стул. Остановилась за спиной. Их взгляды встретились в зеркале. — Знаешь, что я сегодня поняла?  — Что? — Что ты — худшее, что случилось с моим расписанием. С тех пор, как ты появилась, я всё время опаздываю. Сплю по четыре часа. Постоянно думаю о тебе. Таня наконец поворачивает голову. — А я? Я же теперь вообще не репетирую с детьми в нормальном виде. Они говорят: "Татьяна Викторовна, вы сегодня летаете". А я просто... думаю, как ты целовала меня в лопатки этим утром. Мария села на подлокотник стула, скрестила ноги. Наклонилась вперёд. — Ну что, режиссёр, — она говорит мягко, почти шепчет, — давай репетировать. Сцену, где одна женщина сходит с ума от другой. — Без зрителей? — Таня улыбается. — Сегодня — закрытый показ. Только для самых близких.