Сансара

Голова болела. Красивая, бедовая, многомудрая головушка раскалывалась. Не помогли ни две антипохмельные шипучки, ни бутылка ледяной минералки без газа, приложенная ко лбу: боль тонкими пронзительными иголочками ввинчивалась с обеих сторон в виски и растекалась раскалённой лавой по затылку, лишая способности не то что текст воспроизводить, а даже просто думать. Сурьич пнул очередной попавшийся под ноги камешек и тяжко вздохнул. А всё Арджик вчера: давай ещё по одной, а то впереди такая безнадёга, что белый свет не мил! Двенадцать раз ему был свет не мил, в результате чего Сурьичу теперь глаз совсем не открыть. Хотя на Арджика он не в обиде, ибо тот, как никто другой, умел правильно на него смотреть: с плохо скрытым восхищённым изумлением и почти не дыша. С первой их сцены так и смотрел. Сурьич поначалу попытался воспротивиться: мол, кто ж на врага, да ещё и низкородного так таращится, но Главный сказал, что всё правильно. Это вроде как скрытый смысл, вроде как Арджик чует перед собой родное существо, но до конца осознать этого не может, поэтому вот такой вот у него стоячий обморок. Вся группа прониклась, особенно Арджик. Главный же привык во всём доходить до самой сути — это не секрет. Шутка ли, сцену омовения стоп снимали неделю. Арджик за это время так наловчился, что спокойно мог бы в свободное время в СПА-салонах массажистом подрабатывать, до того ловко и нежно у него выходило. Сурьич под его руками только что не мурлыкал. Кот один раз даже возмутился: — А чего это я, можно сказать, почти наследный принц Хастинапура, без текста на всё это смотрю? Давайте, может, я эпического Арджуну пообзываю как-нибудь? А то чего он сидит и над лотосными стопами в своё удовольствие чахнет? Вон Юдхи уже обзавидовался весь… — Ничего и не обзавидовался, — толкнув его локтем под бок, заулыбался упомянутый всуе Юдхи. — Это в эпосе Юдхиштхира бы обзавидовался, а сценарий таких тонкостей не предусматривает, так что попрошу не нагнетать. — А кто нагнетает? — у Кота на губах зазмеилась ответная улыбочка. — У нас ни у кого целую неделю текста нет, а я не могу больше без текста, я хочу дать свою наследнопринцевую оценку Арджикову горюшку. — Не надо! — сказал тогда как отрезал Главный. — Никаких оценок! Мы на эту сцену музыку душевную наложим. Как бы Арджуна чувствует, будто родному существу ноги омывает, как бы понимает, что именно этим и должен всю жизнь заниматься, но до конца осознать не может, поэтому вот такой у него коленопреклоненный обморок. Все прониклись, особенно Арджик. Он потом сам уже не по сценарию и без указаний сверху коленопреклоненный обморок красиво сымпровизировал (когда его Кот бесчестно у Юдхи в кости выиграл и Гандиву приказал отдать), за что впечатлённый Главный его сильно хвалил. Про момент с увязшей повозкой — и слов нет! Даже под гримом заросшего волосами брахмана было видно, какой Арджик потрясающий талантище и как чувствует в Сурьиче родное существо. Вообще, отличная у них группа подобралась. Начиная от обслуживающего персонала и заканчивая главной звездой (по версии Сурьича) — Ангараджем Карной. Готовясь к роли, он, помимо сценария, весь эпос перешерстил. Сначала долго возмущался, почему из его закалённого аскезами героя сценаристы сделали зацикленного на собственных обидах восхитительного страдальца, к ногам которого готовы были попадать почти все дэви по ту сторону экрана (в возрасте от нуля до бесконечности), но потом перестал. Восхитительным быть ему нравилось, всеобщее дэвипадение — тоже. Пожалуй, только Ядавычу настолько же доставалось от их щедрот, правда, по другой причине. Умел Ядавыч просветлять, что ни говори! Навострился так, что сам себе и в себя поверил. Даже к Сурьичу подкатывал с просветлением. — У тебя такой голос приятный, прям ухо ласкает, прям терапевтический — сплошная дхарма, — сказал как-то, благонравно сияя очами. — Ты не хочешь заняться просветительством? Подумай об этом! — Не хочу! — упрямо мотнул головой Сурьич. — Мне скоро на коленях Кунти-матери после твоего просветления подло убитому умирать, отстань по-хорошему! Изыди!.. Ядавыч из чувства самосохранения тогда отстал, но обещал вернуться к разговору позже. Сурьич в свой ответный пренебрежительный фырк вложил всю душу. Ядавыч на это лишь предвкушающе ухмыльнулся, продолжая сиять очами. Конечно, ему хорошо, можно и сиять, а почти все остальные герои к концу фильма не то что не дойдут — не доползут. Да и те, кто дойдут, уже сейчас в полубессознанке. На Кунти-мать вон смотреть страшно. Как будто она сама Сурьича младенцем в реку бросила, а теперь нашла и не хочет отдавать на умерщвление. Каждый день сладостями накормить пытается, смотрит так страшно, в глазах слёзы и руки дрожат. Про Арджика и речи нет. Совсем сник. Вот из-за этого «сник» вчера они вдвоём с Кунти-матерью и лечили его, Арджика, тяжёлое состояние сильно высокоградусными напитками, а сегодня генеральный прогон сцены обсуждения правил перед битвой (в исторических костюмах) — занятие, можно сказать, ответственное, а у Сурьича голова просится прилечь прям тут, на берегу реки, и не шевелиться минимум до вечера, причём завтрашнего. Сурьич снова тяжко вздохнул и, убрав ото лба уже порядком нагревшуюся бутылку, прищурился: к нему стремительно, так, что косы по ветру, приближалась молоденькая помощница режиссёра, в коротких шортах и в маечке с бретелькой на одно плечо. Хорошая девочка, правильная — всегда умеет поддержать добрым словом. Как же её зовут? Подбежала, мазнула по щеке губами, прочирикала что-то про то, что «пора в «шалаш» (как между собой в группе величали шатры), а то все уже на месте, даже зелёного цвета Арджик», и унеслась в даль светлую. Сурьичу тоже хотелось в даль светлую, а в «шалаш» не хотелось, поскольку он никак не мог понять, как же играть «Курукшетру». По сценарию вроде и ясно всё, и Главный, если что, подскажет, однако дотошливой и многомудрой головушке срочно требовалось знать, как же там всё происходило на самом деле, насколько сценарий, да и сам эпос далеки от действительно происходивших событий, повлекших столь ужасающие для рода Куру последствия. Кто там намудрил, недомудрил, перемудрил? Сурьич подозревал одного ясноглазого, но необходимо было удостовериться, чтоб уж сыграть, так сыграть, а не просто растекаться нектаром от речей всем известно кого, подставляя шею свою лебединую под Арджикову стрелу. Однако желания — желаниями, а на прогон тащиться было нужно (иначе Главный сам явится, и не один, а с Бхимычем, и поведут они его под белы рученьки «исполнять обязанности в соответствии с контрактом»), поэтому Сурьич скрепя сердце поплёлся в нужную сторону, продолжая бессознательно пинать камешки. И вдруг один из них привлёк его внимание: небольшой, правильной округлой формы, похожий на яшму — с яркими красными крапинами, утонувшими в охре и разных оттенках мёда, от совсем светлого, карамельного, до почти лакричного. Лежал шагах в десяти у самой кромки прибоя и сиял в солнечных лучах. Считалось, что такой случайно найденный камешек способен исполнять желания. Надо только искренне чего-нибудь попросить и бросить его в воду. Сурьич в подобную чушь не верил, но… ноги сами понесли. — Хочу узнать, как всё было на самом деле! — выпалил он, подхватив камешек с песка, и поскорее, чтобы никто не увидел его собственного падения в пучину предрассудков, закинул камешек подальше в реку. Ожидаемо ничего не произошло. — А, сказки всё это! — с плохо скрытым сожалением пробормотал Сурьич и, посмеиваясь сам над собой, нехотя направился в сторону «шалаша». А ведь ещё предстояло перенести привычную, но утомительную процедуру переодевания и прочие прелести вхождения в образ. Голова протестовала по каждому пункту: от заматывания великолепного тела в дхоти до нанесения тилаки и выравнивания тона лица. — Это хорошо, что ты такой грустный и бледный, — заглянув в гримёрку, бодро прокомментировал его внешний вид Главный. — Как раз в тему. Это как бы ты понимаешь, что враги — твои братья, а поделать ничего не можешь. Тебе теперь жалко всех: и Кота, и Душку, и пандавов, но особенно жалко Кунти-мать. Ты как бы совсем не одобряешь её поступок, но уже подарил прощение и любовь. Даанавира же! Тебе даже Арджика сильно глубоко в душе жалко, но ты этого стараешься не показывать. Вот поэтому ты такой грустный и бледный. — У меня голова болит… — не сильно надеясь на сострадание, пожаловался Сурьич. — Точно! — обрадовался Главный. — Ты грустный и бледный, а ещё у тебя болит голова — то, что надо! Давай бегом в «шалаш»!.. *** За что Сурьич не любил прогоны, так это за монотонность. Даже если какие-то разрушительно-страстные сцены репетируются, всё равно получается монотонно, потому что повтор за повтором, повтор за повтором — это как в детстве на карусели: сначала нормально, даже весело, а потом укачивает. А тут ещё сцена совещания. Что может быть нуднее? Да ничего! И Сурьич не заметил, как заснул. Очнулся, только когда рядом громко заговорил Дедушка. — Ну зачем так орать-то?! — с трудом приоткрывая один глаз, недовольно прорычал Сурьич. Звучно прорычал, чтоб все слышали. А то звезда мигренью мается, а они орут. Нет, чтоб шёпотом репетировать. — Можно подумать, тут глухие сидят… — Дедушка, а следом и остальные повернулись на его голос. Довольный всеобщим вниманием, Сурьич открыл второй глаз и сладко потянулся. А потом чуть не поперхнулся от возмущения: ни Главного, ни операторов, ни осветлителей, ни обслуживающего персонала — никого! Зато основные актёры и массовка в виде слуг и стражников — в полном составе. — Совсем, что ли? — Сурьич в недоумении повертел головой. — Значит, нормальные люди уже на отдыхе, а мы тут сидим и одно и то же по кругу гоняем? Если кому-то нечего делать, то я — пас. Пойду ноги разомну. Кот, ты со мной? — поднимаясь, обратился он к тому, кто поддерживал его во всех начинаниях, однако ответа, который обычно был мгновенным и звучал примерно как: «Конечно, чего спрашиваешь!», не последовало. Сурьич обернулся. Кот сидел, уставившись на него во все глаза, и молчал. Выглядел при этом потрясённым до глубины души. — Ладно, не хочешь — не надо… — Тратить время на выяснения-объяснения не хотелось (мало ли, чего там с Котеем произойти могло. Вдруг он так глубоко в образе, что не дозовёшься. У него тоже роль тяжёлая, не позавидуешь), и Сурьич подмигнул как всегда очень правильно взиравшему Арджику: — Ну ты-то точно со мной? — Арджик, вжавшись в кресло, в ответ что-то мяукнул, и Сурьич, подойдя, не сильно, но настойчиво вздёрнул его вверх. — Отказ не принимается! Встал — пошёл! — Но, послушайте, достопочтенный Ангарадж… — попытался было вмешаться Ядавыч, пока Арджик беспомощно шевелил губами, однако Сурьич резко его осадил: — Сказал, изыди! — И, уже выволакивая упирающегося Арджика на улицу, добавил: — Профсоюза на них нет. Так и нервное расстройство заработать недолго… На свежем воздухе сразу полегчало. Подтолкнув Арджика к ближайшей сосне, Сурьич прижмурился от удовольствия: — Вот, совсем же другое дело, а то сидим там, одно и то же гоняем. Надоело! Хочу в клуб — к дэви разным прекрасным поприставать. Или пусть они попристают. Ты со мной? — Получив вместо ответа снова невнятный мявк, Сурьич открыл глаза и задохнулся — везде, куда ни глянь, уходя за линию горизонта, виднелись шатры, рядом с которыми сновали одетые в исторические костюмы люди. Справа — поражали количеством точные копии боевых колесниц, слева — в сколоченных из длинных жердин загонах мерно переступали с ноги на ногу лошади, и там же неподалёку паслись слоны. Много лошадей и много слонов. — С ума посходили, что ли? — через пару минут безмолвного созерцания возмутился Сурьич. — Денег девать некуда? Столько массовки нагнали! Не слышали про компьютерную графику? А ты чего молчишь? — Он вопросительно воззрился на почти слившегося с сосной в одну цельную композицию Арджика. — Ты знал? Это пока я спал, всё наворотили? Это ж сколько я спал, выходит… — Арджик молчал. Смотрел во все глаза и молчал. Смотрел правильно, молчал неправильно. — Да что происходит-то?! — не выдержав, заорал Сурьич и вдруг услышал за спиной чьи-то сдавленные вопли. А дальше случилось невообразимое: из центра солнечного сплетения по его телу вверх и вниз устремились невесомые струи жидкого золота, образуя сияющий панцирь, а следом к ногам повалился какой-то человек, умолявший о прощении и пощаде. Мол, не целился, оно само… Сурьич медленно перевёл взгляд на обугленные остатки копья и выдохнул побелевшими губами: — Арджик, ущипни меня! — На этот раз Арджик без сопротивления протянул руку и ущипнул его за бок, благо доспех уже схлынул. Подумал, и ущипнул ещё раз. Потом ещё. — Не может быть, — осознавая, что всё вокруг реально, прохрипел Сурьич. Выходит, не врут сказки, выходит, и правда, камешек исполнил его желание. А если так, то рядом сейчас стоит не родной Арджик, а тот самый Арджуна, из-за чьих стрел у того самого Карны минус голова с плеч. — Ещё раз так сделаешь, я тебе руки оторву, тварь эпическая! — рявкнул Сурьич, чувствуя очередной щипок. — Совсем страх потерял?! Эпический Арджуна ещё больше вжался в дерево и на этот раз внятно мяукнул: — Но, Ангарадж Карна, вы же сами попросили… — Я попросил, потому что думал, будто ты мой Арджик, а ты не мой! Ты — не мой! А, что с тебя взять… — Сурьич сердито пнул обломки копья и, полоснув ошеломлённого Арджуну яростным взглядом, пошагал куда глаза глядят. Нужно было всё хорошенько обдумать. Если камешек отправил его в далёкое прошлое, значит ли это, что он и вернёт его назад. А если нет? Если насовсем тут? Эх, надо было желание точнее загадывать… и безопаснее. Например, «хочу всё узнать и не пострадать», или «хочу узнать, без того, чтобы стать участником событий» или ещё как-то… Валяться бездыханному на залитом кровью поле отчаянно не хотелось. Хотелось блестяще отыграть роль и получить за неё кинематографическую премию — и всё. Где-то в глубине сознания теплилась мысль, что можно как-то повлиять на события, он же не Даанавира, не настоящий Ангарадж Карна, не обязан тут клятвы блюсти. И вообще… Вообще, ужасно раздражал местный Арджик, хоть и смотрел правильно. Постепенно место паники в многомудрой и бедовой головушке заняла эйфория: надо сделать всё, чтобы не умереть, а уж если умереть, то красиво! А не красиво Сурьич и не умел… *** Эпический Арджуна так и остался стоять у сосны, потерявшись взглядом в зарослях, в которых исчез Карна, слова и действия которого он расценил самым лестным для себя образом. Не иначе, тот сожалел, что не стал его другом и союзником и поэтому называл так ласково, как никто — Арджик. Арджуна уже собрался сорваться с места, чтобы последовать за ним, но тут из шатра высыпали все, кто там ещё оставался. Увидев обломки обугленного копья, Дурьодхана тут же набросился с обвинениями: — Это ты специально, проклятый пандав, подставил моего друга Карну под удар? — Конечно специально, дитя моё, конечно, — не давая Арджуне и рта раскрыть, ядовито заворковал Шакуни, — наверняка проклятые пандавы ещё достойнейшего Ангараджа и отравили чем-нибудь или мантрой какой прокляли, что он теперь сам не свой. И битва не началась, а они уже шельмуют… Не так ли, Васудева? — Он обернулся к застывшему с привычной улыбкой Кришне. — Вы же сами утверждали, что наши великие воины будут повержены с помощью лжи и уловок. Уже начали, да? Не терпится? — Ничего подобного, дядя, — не меняя выражения лица, без колебаний ответил тот. — Может, Ангараджа кто-то другой проклял, а вы на нас наговариваете, может, и совсем ничего не случилось, а вы выдумываете… — На самом же деле лучший из ядавов был в полнейшем замешательстве: никакого проклятья он не чувствовал, и Карна оставался Карной, однако что-то в нём неуловимо изменилось. В походке, в горделивом развороте плеч, даже в глазах: будто в их погибельно-чёрной глубине навек поселились лукавые лисьи смешинки, чего раньше никогда не было, и легко идти ему по земле, где на каждом шагу приходилось преодолевать препятствия, казавшиеся непреодолимыми, будто голова его никогда не склонялась ни перед великими, ни перед сильными, и сам он — не отвергнутый матерью при рождении приёмыш возницы, пригретый Дурьодханой, а сразу царь царей. Что же с ним произошло? Ответа Кришна не находил и от того чувствовал неясную тревогу… А тем временем Сурьич в душевных метаниях своих вышел на берег реки. Вечернее солнце уже клонилось к горизонту, и Сурьичу, словно по наитию, захотелось позвать небесного отца Карны (ведь раз панцирь настоящий, то и тот должен существовать в реальности). Не будучи до конца уверенным в успехе, он зачерпнул ладонями воду и, выливая её, произнёс слова мантры. Вопреки его сомнениям, бхагаван Сурья почти сразу явил свою божественную стать на небесном своде и довольно улыбнулся: — Вот, оказывается, кто нашёл последний камень исполнения желаний, потерянный Гарудой. Ну оно и к лучшему. Приветствую тебя сын, благости тебе! Как разговаривать с дэвами Сурьич знал только из сценария, поэтому постарался вспомнить всё, что успел выучить. — Простите, о пресветлый господь, но я не ваш Карна… — сказал, почтительно сложив ладони, и осёкся: — Стоп! А откуда вы знаете про камешек? И если знаете, что я не ваш, почему называете сыном? — Потому что ты и есть мой Карна, только в новом воплощении. — Сурья материализовался совсем рядом и снова улыбнулся. — Ты — реинкарнация. Вы все там реинкарнации. Здесь были связаны и там притянулись друг другу. Почти одновременно покинули этот мир и так же почти одновременно в него вернулись, только через тысячи лет. Поэтому и внешне те же, что и были. — Не может быть, — изумлённо выдохнул Сурьич. — То есть мой Арджик и этот эпический — один и тот же Арджик? — Так и есть. — И мой Кот? — Да, и Дурьодхана. — И… — Все, кроме исполнителей ролей богов, Ашваттхамы и вашего Ядавыча, — уточнил Сурья. — Он просто похож. Но кое-кто при желании может в него вселиться, так что, когда вернёшься, будь осторожнее. Хотя наверняка забудешь всё… Сурьич застыл, почти не дыша. Осознание, что это не просто его персонаж, а он сам погиб в кровавой бойне, отозвалось острыми колючками в горле и солью в глазах: — И что мне теперь со всем этим делать? — Что хочешь… — Сурья посмотрел на него со смесью надежды и сочувствия. — Это же было твоё желание, никто в него вмешиваться не имеет права. Так что, только ты сам, сын, царь своей судьбы. А теперь прощай, долгих лет тебе! И запомни, я в тебя верю… — Он вскинул ладонь в благословлении и, чуть помедлив, исчез. А Сурьич ещё долго бродил в раздумьях по берегу. Кажется, он начал понимать, почему его Арджик так правильно на него смотрит. Возможно, это из-за подсознательного чувства тысячелетней вины и привязанности. И Кунти-мать тоже. Может, поэтому и Драу с Душкой друг от друга не оттащить. И Бхимыч всё рядом с ними околачивается, иной раз не к месту. И Сурьич с Котом сразу друг друга «нашли». Может, все в мире привязаны друг к другу невидимыми ниточками, тянущимися из прошлых воплощений. И захочешь — не разорвёшь. Вот такое колесо сансары. Размышляя об этом, Сурьич так задумался, что чуть не сбил с ног невесть откуда взявшегося седого брахмана, заступившего ему дорогу со словами: — Одари меня, безупречный, золотыми серьгами — знаком своего происхождения. Срежь мне панцирь, в котором ты родился и вместе с которым рос. Дав клятву отдавать всё, о чём тебя попросят, ты не можешь отказать мне. Сурьич изумлённо вытаращился. Хотя после явления Сурьи встретить Индру было вполне логично, сердце всё же на мгновение дало сбой: царь богов, как-никак. Потом Сурьич быстро вспомнил, что этот царь богов самым подлым образом лишил прошлое его воплощение защиты, и улыбнулся той самой улыбкой, из-за которой обычно и случалось всеобщее дэвипадение. Настала очередь бессмертному сердцу Индры давать сбой: что-то было не так. Заметив растерянность в его глазах, Сурьич ласково произнёс тем самым обволакивающим тоном, которым по сценарию разговаривал исключительно с Котом: — Простите, почтенный, я как раз в это время не подаю. А если и подаю, то только брахманам, а не переодетым отцам не-самых-лучших-в-мире-лучников. Отцы не-самых-лучших-в-мире-лучников на этом празднике жизни остаются без подарков, как и их сыновья. — А, так ты знаешь, кто я… — угрожающе прищурился Индра. — Наверное, Сурья рассказал? Что ж, если не отдашь мне серьги и панцирь, все узнают, что ты нарушитель клятв. Ты покроешь себя позором и... — Только после вас, бхагаван Индра, — перебивая его, ещё лучезарнее улыбнулся Сурьич. — Потому что ещё раньше все узнают, что царь богов, сам кшатрий и покровитель кшатриев, прикинулся брахманом, чтобы подлым обманом лишить врага своего сына защиты. Отказать такому лжецу не позор, а благость. Желаю здравствовать… — Насладившись мгновенным ужасом, промелькнувшим в глазах Индры, он хотел было пойти дальше, но тот успел схватить его за руку: — Ты… ты… ты кто такой?! — Сын вашего солнцеликого брата, если память вам изменяет, — очень вежливо сказал Сурьич. — Я не желаю, чтобы вы, дядя, были опозорены в веках, так что, повторяю, ничего вам не дам. Желаю здравствовать. После этих слов обескураженный Индра внимательно вгляделся ему в глаза, что-то там увидел и простонал: — Ты как здесь оказался, наглая ты реинкарнация?! — Можно просто Сурьич… — Убирайся в своё время! — Простите, дядя, но не имею ни возможности, ни желания. Потому что я царь своей судьбы. — Какой ещё царь?! — Своей судьбы. Разговор окончен! — Сурьич, лёгким движением высвободив руку, обошёл Индру по дуге и отправился искать наследного принца Дурьодхану. Надо было как-то объяснить своё неадекватное поведение в шатре, а потом толком выспаться — завтрашний день обещал быть насыщенным; главное, дождаться появления эпической Кунти-матери или кого-то отправить за ней в Хастинапур. А дальше… А дальше сделать всё, чтобы не было мучительно больно никому, особенно себе самому и Арджику, который оказался его родным Арджиком, пусть и на тысячи лет назад. — Ну и гадина… — когда он скрылся между деревьев, почти восхищённо пробормотал Индра, принимая свой настоящий облик, и тут же с досадой хлопнул себя по лбу: — Так вот кто камень Гаруды нашёл! Как же я сразу не догадался… *** Шатёр с гербом Анги Сурьич нашёл быстро, а заодно и наследного принца Дурьодхану, осаждавшего в компании Шакуни ближние подступы. Неподалёку от них подпирал собой сосну благочестивый Адиратха с выражением такой оскомины на лице, что Сурьич невольно сглотнул. Никаких тёплых чувств, в отличие от своего прежнего воплощения, он к этому ревностному поборнику дхармы не испытывал, поэтому направился сразу к Дурьодхане. Тот при виде него расцвёл улыбкой (ну вылитый родной Кот — такой же роскошный и великолепный, глаз-не-оторвать): — Друг Карна, где же ты был? Мы с дядей испереживались все. Как копьё поломанное увидели, так сразу и поняли, что проклятые пандавы устроили покушение. Арджуна специально тебя из шатра вытащил, чтоб под удар подставить — негодяй! Нет ему прощения! — Дитя моё, не будь несправедлив! Мои глаза точно видели, что именно достопочтенный Ангарадж выволок этого недостойного из шатра, — подозрительно поглядывая на Сурьича, возразил Шакуни. — А копьё — это наверняка подлые проделки Васудевы Кришны, впрочем, как и поведение достопочтенного Ангараджа. Никто ещё столь возмутительно (в хорошем смысле) не прерывал Великого Бхишму и не срывал Совет… — Да, друг, с дедушкой ты сурово обошёлся; он от потрясения даже забыл, о чём шла речь. Совет пришлось перенести на завтра, — довольно ухмыльнулся Дурьодхана. — Ты вышел, а он так и остался стоять, замерев на полуслове. А уж у проклятых пандавов лица были — век бы смотрел. Сурьич, вспомнив, как красиво выступил, вымученно улыбнулся, и Дурьодхана, заметив неподдельное страдание в его глазах, вдруг спохватился: — Да, друг, кота мы твоего, к несчастью, не нашли. Я приказал обыскать весь лагерь, нету его. Может, на дерево влез. Но мысль взять кота хорошая, а то тут, наверное, мыши есть… — Не надо искать кота, — стараясь сдержать неуместный смех, попросил Сурьич. — Он домой ушёл. — В Ангу? — изумился Дурьодхана. Сурьич кивнул, а потом обратил взгляд на всё ещё присматривающегося к нему Шакуни. Без объяснений было точно не обойтись, да и почву для своих будущих красивых выступлений подготовить следовало, поэтому он решил сразу пойти с козырей. — Есть одна тайна, друг, которую я узнал совсем недавно, буквально накануне, и теперь сам не свой, — сказал, проникновенно заглядывая в глаза Дурьодхане, который сразу же весь обратился в слух. — Мне как можно скорее нужно, чтобы здесь оказалась раджмата Кунти, а пока не спрашивай ни о чём… Узнав, что раджмата собирается прибыть в лагерь кауравов завтра с утра, он оставил растревоженных Дурьодхану и Шакуни маяться в неведении и направился к Адиратхе, лицо которого по мере его приближения всё больше выражало вселенское страдание, а как только Сурьич с ним поравнялся, этот наиправеднейший из возниц, стиснув губы в тонкую полоску, вовсе закрыл глаза. Больно ему смотреть на грешника сына, чей путь — одна адхарма! Не сиделось сыну в конюшне, как добропорядочному вознице, в цари сын незаконно пролез, от нечестивого Дурьодханы милости принимает — наказание, а не сын. На Сурьича при виде таких «страданий» тут же накатило вдохновение, и он, склоняясь за благословлением, смиренно произнёс: — Отец, позвольте поговорить с вами о дхарме. — Адиратха, продолжая изображать мученика, скупо кивнул, и голос Сурьича расцвёл медовыми нотами: — Скажите, отец, правильно ли я понимаю, что каждый должен свято исполнять дхарму той варны, в которой рождён? — Так и есть, сын, так и есть… — Адиратха осуждающе на него посмотрел. — Никто не имеет права переходить из варны в варну и прикидываться тем, кем не является. Сурьич добавил в голос ещё пару ложек патоки: — А если кто-то, неважно кто, принуждает кого-то, неважно кого, к дхарме чужой варны, то не грех ли это? — Конечно грех, сын! Никто не имеет права принуждать человека к дхарме чужой варны! — возмущённо затрясся Адиратха. — Этот нечестивый непременно попадёт в Нараку и в следующее воплощение отправится с ужасной кармой. — В таком случае, долгих вам лет, отец, — усмехнулся Сурьич, отступая от него. — Примите соболезнования… — Выражение лица Адиратхи изменилось не сразу, а потом в глубине его холодных глаз мелькнули первые проблески понимания: сначала едва заметными искрами, а потом затопив всё вокруг. Так бывает, когда в прозрачную вроде бы воду падает камень, и расцветает она бурой мутью от поднявшегося со дна ила. Дитя, которое вынесли к нему в руки речные волны, — сын дэва и принцессы, кшатрий. Оружие — его право. Корона — его право. Неснимаемые серьги и сияющий доспех, дарящие неуязвимость, — разве не признаки высокого происхождения? И разве не знали они с женой, что, принимая в семью дитя высшей варны, нарушают закон дхармы? Что застило им глаза? Сколько раз соседи восторженно восклицали: «Радха, Адиратха, у вас божественный ребёнок!», столько раз Карна получал выволочки за свои «фокусы». И не за «фокусы» получал — просто когда брал в руки оружие. И не спросит ли теперь с него, Адиратхи, бхагаван Сурья? И что скажет ему, Адиратхе, в посмертии брат Карны Яма? Все эти немые вопросы промелькнули в его глазах так явно, что сердце Сурьича почти дрогнуло (Даанавира, что ли, в глубине души просыпается? Где-то очень глубоко), и он, вздохнув, сказал: — Уезжали бы вы, отец, отсюда сегодня, а то завтра, не ровен час, в вашу сторону совершенно случайно может полететь сами знаете чья булава, и не факт, что я успею вас прикрыть. Адиратху точно ветром сдуло. Удовлетворённо посмотрев ему вслед, Сурьич решил пойти искупаться, пока сумерки окончательно не вступили в свои права. Омовения всякие, дело конечно, хорошее, однако перед предстоящим бенефисом хотелось освежиться как следует, с головы до ног и в полное своё удовольствие. Главное, уединиться, чтобы без лишних глаз, а то, кто знает, может, у них тут заплыв без одежды адхармой считается. Оставив обувь и украшения в своём шатре, он осторожно, чтобы не привлекать внимания слуг, выскользнул наружу и отправился на поиски подходящего места. Закрытый со всех сторон зарослями участок берега, обнаруженный на значительном расстоянии от лагеря и похожий на украшенное белыми и розовыми цветами песочное пирожное, как нельзя больше соответствовал его замыслу, и Сурьич, одним ловким движением выбравшись из дхоти, с разбега плюхнулся в воду. Прогретая за день, она была, пожалуй, чересчур тёплой, чтобы освежать, но расслабляла и снимала стресс великолепно — даже вылезать не хотелось. Да дома он бы и не вылез, а здесь всё же надо было пойти спать, поскольку Сурья-намаскар пропустить не следовало. Выбравшись на берег, Сурьич наскоро замотался в дхоти и вдруг каким-то десятым чувством уловил чей-то взгляд. Оказалось (сначала он не поверил своим глазам — это ж надо, как звёзды сошлись!), совсем рядом стоит эпическая Драупади и завороженно смотрит, как стекающие по его телу капли исчезают за поясом дхоти. При этом выражение её лица напоминает не менее эпическую Медузу Горгону, когда ту уже убил Тесей: расширенные зрачки и полуоткрытые на вдохе губы. Сурьич догадался, что сейчас будет крик, на который точно сбегутся все благочестивые пандавы, во главе с местным Бхимычем, а с ним до завтрашнего бенефиса встречаться не хотелось, несмотря на неуязвимость. — Только не ори, — примирительно попросил Сурьич, улыбнувшись своей самой сногсшибательной улыбкой, однако вместо того, чтобы послушаться, Драупади набрала полную грудь воздуха, явно собираясь заорать как можно громче. Сурьич знал только один безотказный способ прекратить женскую истерику: не жди, пока буря наберёт обороты, — сразу целуй. Он так и сделал. Губы под его губами оказались мягкими, словно шёлк, и с привкусом спелого манго. Манго Сурьич любил, поэтому удвоил старания, и через какое-то время кулачки Драупади, ещё мгновение назад нещадно наносившие удары, разжались, а пальцы, запутавшись в его волосах, замерли, словно сложившие крылья бабочки. Сурьич медленно отстранился. Взгляд Драупади был совершенно расфокусированным, сама она едва стояла на ногах. — Только не ори, будешь орать, придётся повторить, — предупредил Сурьич, на всякий случай прижимая её к себе, чтобы не упала, и Драупади тут же набрала полную грудь воздуха. Пришлось повторить. Потом ещё и ещё, пока она не лишилась чувств. — Ну, начинается, — подхватывая её, пробормотал Сурьич. — И куда теперь тебя девать?.. Впрочем, вопрос «куда девать» решился быстро. Из кустов прямо перед ними появились эпический Юдхи с — будь он неладен! — эпическим Бхимой. Увидев полуголого Сурьича в небрежно намотанных дхоти с бесчувственной Драупади на руках, они оба остановились как вкопанные. Битва взглядов тоже была эпической. Наконец могучий Волчебрюх, всё ещё не до конца осознавая, что происходит, прорычал: — Это как понимать, Ангарадж?! Если вы похожи на лучший бриллиант в короне царя, думаете, вам всё можно, да? Ответный рык Сурьича последовал незамедлительно (обычно так рычат горные львы, чтобы распугать всё живое в округе и тем утвердить свою единоличную власть): — Ты как со старшими разговариваешь, Бхима?! За женой лучше приглядывать надо, чтобы не падала в обмороки, где придётся! Болеет она у вас, что ли? — С этими словами он сбросил Драупади ему на руки и, обведя яростным взглядом (это был контрольный выстрел) его и Юдхиштхиру, добавил: — Да вы, вообще, к моим стопам припадать должны!.. Радостно констатировав, что враги обезоружены (эпический Юдхи немедленно уставился на его щиколотки и завис, а у Бхимыча руки заняты), Сурьич в два прыжка скрылся в лесу. Сейчас больше всего хотелось, чтобы поскорее наступило завтра… *** Бхагаван Индра сдаваться не собирался. Поругаться с братом Сурьей не удалось (тот даже разговаривать не стал, сославшись на то, что над камнем исполнения желаний власти не имеет никто, даже Шива с Брахмой), и Индра обратился за помощью к ещё одному очень заинтересованному лицу — Васудеве Кришне. Тот, вездесущим разумом своим исследовавший пространство и время, уже знал, кто прячется в шкуре Ангараджа, и даже был в курсе, какое желание загадал незваный гость. По всему выходило, узнает, что хотел, и вернётся назад в будущее. Это обнадёживало. С мыслью: вдруг наглец уже получил ответы на свои вопросы и удалился восвояси, Индра на рассвете следующего дня снова, прикинувшись брахманом, решил попытать счастья. Тот, кто стоял перед ним, намаскаром встречая солнце, со спины очень (хотелось в это верить) походил на Ангараджа Карну. — Одари меня, безупречный, золотыми серьгами — знаком своего происхождения. Срежь мне панцирь, в котором ты родился и вместе с которым рос. Дав клятву отдавать всё, о чём тебя попросят, ты не можешь отказать мне, — на одном дыхании выпалил Индра, надеясь, что уж сегодня-то всё получится. Ответ последовал не сразу, а уж когда последовал, царю богов захотелось закрыть ладонями уши. — Ух ты! — обернувшись, радостно воскликнул Сурьич. — Тут одно из двух: или дежавю, или дубль два! Благости вам, дядя! — Это всё ещё ты, наглая реинкарнация! — простонал Индра, принимая свой настоящий облик. — Убирайся! Ты не должен быть здесь! — Не забывайте, дядя, я Даанавира, поэтому кому должен — всем прощаю, — нравоучительно сообщил Сурьич и процедил: — Лучше признавайтесь, это вы меня здешнего Адиратхе подсунули? Вопрос застал Индру врасплох, однако не смутил. Хотелось уязвить это отродье Сурьи хоть чем-то, поэтому скрываться он не стал и, презрительно скривив рот, кивнул: — Разумеется. Надеюсь, ты настрадался? — Ну здешний я точно настрадался, — согласился Сурьич, вцепляясь взглядом в его посветлевшее лицо. — Только не очень-то радуйтесь. К вам уже злая карма мчится — песок из-под сандалий… — Какая ещё карма? — насторожился Индра. — А вон! — Сурьич кивком указал ему за спину, где из-за деревьев уже показался стремительно приближающийся Арджуна. — Сейчас я ему на вас нажалуюсь. — Индра рта не успел раскрыть, как эпический Арджик уже был в курсе, что его небесный родитель в него не верит, потому что считает не-самым-лучшим-в-мире-лучником, и по этой причине прикинулся брахманом, чтобы обманом заставить Карну освежевать себя. До этого момента у царя богов никогда не закладывало уши. Он даже не знал, что такое возможно. Оставив его дальше наслаждаться временной глухотой, Сурьич отправился встречать Кунти-мать. Едва он скрылся между деревьев, а Арджуна замолк, чтобы перевести дыхание, Индра взмолился: — Сынок, не надо слушать этого Карну. Он не тот Карна… — Правда, отец, вы тоже заметили? — мгновенно позабыв про гнев, просиял эпический Арджик. — Вот я тоже думаю, что Карна уже не тот — он изменился. Даже Драупади вчера горячо уверяла, будто он встал на путь дхармы, и потребовала, чтобы я отказался от своей клятвы. Я теперь его ни за что не убью. Мы решили перетянуть его на нашу сторону… Он ещё долго что-то горячо говорил, однако Индра уже не слушал — наглая реинкарнация каким-то образом сумела совершенно очаровать его сына, и теперь оставалась одна надежда на изобретательность Кришны, уж он-то, как никто, заинтересован в правильном течении событий и сумеет поставить этого негодяя на место. Хорошо бы, конечно, ещё Дурвасу натравить, да к тому обращаться страшно: никогда не знаешь, в каком он настроении — можно и самому проклятьем обзавестись. Так что Кришна, только Кришна. Сударшана против панциря, разумеется, дело безнадёжное, а вот флейта против ушей и разума — вполне может преуспеть. Заранее предвкушая успех, Индра рассеянно кивал на все слова заливавшегося соловьём Арджуны, а сам мысленно потирал руки: скоро чья-то сияющая морда преисполнится благочестия и срежет панцирь или просто уберётся восвояси — и то, и другое царя богов вполне устраивало. А тем временем предмет его беспокойства уже успел на ходу запрыгнуть в повозку Кунти-матери. Ну вылитая родная Кунти-мать: и глаза такие же больные, и руки дрожат. Конечно, её состояние понять можно — не легко, наверное, принимать решение, какого из сыновей отдать на смерть. Впрочем, она свой выбор сделала ещё тогда, когда опустила корзину с первенцем в реку, а сейчас просто этот выбор повторила: ведь не к своим детям-пандавам пошла умолять о милосердии, а к тому, от кого давно отреклась. Пришла — и разрушила своим признанием до самых основ. Только вся суть в том, что разрушила она Ангараджа Карну, Сурьич же себя чувствовал превосходно: сладкое чувство неуязвимости, а значит, безнаказанности кружило ему голову и дарило вдохновение. Заглянув в его глаза, раджмата в первый миг даже отшатнулась, до того шальными они были. И слова не подвели: — Долгих лет вам, мама. Я твёрдо намерен предотвратить эту войну, и мне нужна ваша помощь. — Сынок, ты всё же решил отречься от нечестивого Дурьодханы и перейти на сторону своих братьев? — справившись с первым потрясением, обрадовалась Кунти. — Наконец-то ты встал на путь дхармы… — Нет, мама, никаких отречений. Я всего лишь намерен раскрыть тайну своего рождения и примирить династию, — ласково улыбнулся Сурьич и, полюбовавшись на её испуганное личико, пошутил: — А если не согласятся, я пролью реки крови и узурпирую власть во всей Бхарате, начиная с Двараки и Кунтибоджа… Шутка была лишней. Эпическая Кунти-мать, не отводя от него полного ужаса взгляда, повалилась в обморок. *** Кришна готовился. Наглая реинкарнация возвращаться в своё время не спешила и вела себя — из рук вон! Это ж надо додуматься: натравить Арджуну на его небесного отца. И, главное, так тонко, изящно, со вкусом. Если бы этот Карна из будущего подобным образом действовал в интересах самого Кришны, то точно добился бы наивысших похвал. Интриган уровня Брахмастры, прекрасный и коварный. Не Даанавира точно. Такого просветлять — только зубы обламывать, не поведётся. Запугать, может? А чем, если эта великолепная гадина знает о полной своей неуязвимости и с золотой шкурой расставаться не собирается? Нечем… И Кришна решил импровизировать. В конце концов, не навсегда же незваный гость решил тут задержаться. О другом развитии событий думать не хотелось, тем более что новый Совет начался как надо: с духоподъёмной речи Великого Бхишмы, пожелавшего своим благочестивым внукам пандавам победы. А никакого другого исхода и быть не может, ведь на их стороне сама дхарма в лице Васудевы Книшны, который не поскупится на обман и уловки. Главным правилом для благочестивых пандавов на этой войне отныне станет — нарушение всех правил. Настораживало, что наглой реинкарнации до сих пор не было. Уже и Шакуни подлой уловкой отстранил разъярённую Шикхандини от сражений, а от того ни слуху ни духу. Кришна уже начал нервничать, и тут занавес шатра резко отлетел в сторону и появился ОН — вчера триуфально удалился, прихватив Арджуну, сегодня — не менее триумфально появился, волоча за руку почти не сопротивляющуюся раджмату Кунти. Сердце Кришны замерло: коварный замысел Карны из будущего был как на ладони. Появились мысли о Сударшане, однако негодяй заранее, словно предугадывая события, красиво оброс панцирем и рявкнул: — Всем молчать! — И мне? — после некоторой заминки раздался в мгновенно воцарившейся тишине одинокий голос Бхишмы. — А вам, дедушка, особенно, — процедил Сурьич, сверля его убийственным взглядом. — Ведь вы же всё знали. Знали, что я не сын Адиратхи, и молчали. До состязаний меня допускать не хотели, мол, состязание только между принцами. Видели, как мы с Арджиком возненавидели друг друга, убить поклялись, и всё равно молчали… Жениться вам надо, дедушка, а то у вас от постоянного воздержания не образ жизни, а одна адхарма. — Какой я тебе дедушка? Панду тебя не признавал! Ты незаконнорожденный! — рыкнул в ответ уязвлённый до самых глубин Деваврата и прикусил язычок. Это ж надо так проговориться. Теперь и отпираться бесполезно будет, сам всё выложил. Эх, годы не зря идут… — Может, я и незаконнорожденный, зато принц и кшатрий, — с достоинством произнёс довольный его оплошностью Сурьич и обратил самый восторженный взгляд из своего арсенала на Кришну: — Сам Васудева открыл мне эту тайну, когда приходил уговаривать предотвратить войну. Он сказал, что мой отец — бхагаван Сурья, а мать — раджмата Кунти, я её первый сын. И мама, и мой небесный отец признали меня, поэтому теперь я в своём происхождении полностью уверен и готов сделать всё, чтобы войны не случилось. Я неуязвим и, если понадобится, встану между враждующими армиями… Что тут началось… «Ну и гадина! — глядя, как вокруг Сурьича закручивается людской водоворот, чуть не плача думал Кришна. — Меня, тварь такая, приплёл. И не выкрутишься теперь». А Сурьич переживал, пожалуй, самый необычный бенефис в своей жизни. После того, как эпическая Кунти-мать подтвердила его слова, справа на него набросились с объятьями братья, во главе с заливающимся слезами радости Арджуной (который сходу подарил ему Индрапрастху, не спросив при этом разрешения у Юдхиштхиры), слева расчувствовавшийся Дурьодхана и Шакуни, громогласно разглагольствующий, что «сиятельный сын Сурьи наверняка не станет отбирать трон Хастинапура у своего лучшего друга, поскольку верен клятве, да и почивший в славе царь Панду его не признавал. Вот трон Двараки точно сиятельному сыну Сурьи впору…». А прямо перед ним восседал Кришна и… печально вздыхал, размышляя о том, что бывает, когда родители не забивают детям голову дхармой: вырастают вот такие наглые реинкарнации, а не мученики-Даанавиры, подобные глине, из которых можно вылепить, что угодно, воспользовавшись их нелепым чувством вины. И когда уже этот интриган в своё время уберётся?.. А потом была прекрасная и неистовая в своей страсти Драупади, пожелавшая непременно до конца исполнить волю Кунти-матери и провести свадебный обряд с её первым сыном. Это случилось как раз после того, как обегавший оба лагеря в поисках Адиратхи Дурьодхана, вернулся в свой шатёр и, предвосхищая вопрос Шакуни, прорычал: — Я всё равно найду этого мерзавца-колесничего! Из-под земли достану. А то, где это видано, чтобы принца в варну слуг определять! У моего Карны же на лице высочайшее происхождение написано. И серьги с панцирем явно из небесных сфер. — Он разъярённо пнул ножку стола. — Эдак назавтра все колесничие придут и скажут: «А подайте нам каждому по принцу в сыновья, на меньшее мы не согласны. Мы их к дхарме слуг приспособим». Принцев не напасёшься их конюшни чистить… *** Проснулся Сурьич от того, что снова — снова! — болела голова. Не сильно, но поднывала противненько, как бывает после таблетки обезболивающего, когда время окончательного терапевтического эффекта ещё не наступило. А ещё рядом раздавались какие-то звуки, будто плакал кто. Сурьич попытался открыть глаза, но тяжёлые веки отказывались слушаться. Тем не менее дурман постепенно выветривался, и вскоре он понял, что лежит вовсе не на царском ложе, а на чём-то твёрдом, только голове мягко, и рядом вот кто-то точно заливает слезами его руку. Судя по всхлипам — Арджик (только он умеет так талантливо рыдать (в любом воплощении) — красиво и с отдачей). И гул голосов кругом. Сурьича охватила паника. Неужели у него ничего не получилось, и теперь он умирает на залитой кровью Курукшетре? Под головой — колени Кунти-матери, рядом — понятное дело! — самобичуется не-самый-лучший-в-мире-лучник, ну и остальные, как по сценарию. Стало грустно: вот надо было отправляться на тысячи лет назад, чтобы всё закончилось, как закончилось. А главное, Сурьич не помнил ничего после брачной ночи с Драупади — ни мгновения! «Эх, выходит, завалил меня всё-таки Арджик, — с тоской подумал он. — Теперь-то точно знал, что я брат ему, а всё равно завалил. А доспех мой где?..» Мысль о доспехе обескураживала. Неужели всё-таки отдал? А если отдал, то почему голова на месте, хоть и больная, и шея не болит?.. А тем временем гул голосов становился всё отчётливее. — Давайте, я ему по щекам надаю, вдруг поможет? Сурьич напрягся. Голос говорившего очень напоминал Бхиму. Если тот «по щекам надаёт», точно голова отлетит. Требовалось срочно подать признаки жизни, но язык не ворочался; хорошо, Арджик выручил: — Бхимыч, ты только попробуй руки свои протянуть, сразу получишь! — рявкнул сквозь всхлипы так, что у Сурьича в ушах зазвенело. Вот во всём талантлив Арджик, во всём (в любом воплощении)! Как рыдает, как орёт, а уж как проклинает — заслушаешься! Надо срочно прийти в себя, обнять его и простить. И сказать: «Дорогой Арджуна, ты лучше всех, дорогой мой, тебе нет равных». Жаль губы не разомкнуть, не застонать даже… И тут вдруг как гром среди ясного неба рык Главного: — Чего вы тут столпились?! Нашатырь тащите! Скорую вызывайте! — Не надо скорую, он почти уже шевелится, — услышал Сурьич над собой девичий голос, точно не принадлежащий Кунти-матери. — Переутомился, красавец наш, с кем не бывает… — Со мной не бывает! — снова рыкнул Главный. — А тебе, Уна, колени больше девать некуда, кроме как на них головушку его бессовестную укладывать. — Так на земле жёстко, а я поблизости была. Сурьич, догадавшись, что он, совсем даже не убитый, находится в родном времени, только бухнулся без сознания (от переутомления, конечно, а от чего ещё?) и вся древняя Махабхарата ему просто приснилась, открыл глаза и увидел над собой улыбающееся личико той самой молоденькой помощницы режиссёра. Уна её зовут, точно! Теперь не забудет. Рядом, прижимая его руку к груди, счастливо улыбался зарёванный Арджик, а вокруг столпились… да все столпились. Конечно, интересно же посмотреть, как красиво лежит без сознания главная звезда. Это же мастер-класс! — Надо ему массаж стоп сделать, чтоб быстрее прочухался, — неожиданно предложил пробившийся в первые ряды сочувствующих Юдхи, — а то так и будет анемичную апсару изображать. — Ой, я сейчас! — тут же подорвался Арджик, но Главный идею отверг: — Отставить массаж стоп! А то вдруг ему сильно получшеет, а у нас сейчас драма пойдёт. Самые сложные серии. — И, присев рядом с Сурьичем на корточки, одобрительно кивнул. — Это хорошо, что ты такой бледный и несчастный. Так и будем снимать, можно даже не гримировать. — У меня голова болит, — зная, что сочувствия не дождётся, зачем-то снова пожаловался Сурьич. — Вот, это очень хорошо, — ещё одобрительнее закивал Главный. — Ты бледный, несчастный и у тебя болит голова. Это как бы ты сильно переживаешь, что оказался в безвыходной ситуации. Между молотом и наковальней. Между Дурьодханой и Кунти-матерью с братьями. Не можешь предать Дурьодхану и не в силах причинить горе Кунти-матери, хоть она и заслужила. Понятно? — Понятно, чего ж тут непонятного, — приподнимаясь на локтях, вздохнул Сурьич. — Главное же, в жертву себя принести. — Ну не такая уж и жертва, — фыркнул Юдхи. — На Драу женился, Индрапрастху у меня увёл — так себе жертва. — А нечего было дважды в кости царство проигрывать, — тут же загыгыкал Кот, подваливая к нему под бок. — Тебе нельзя царство доверить, ты увлекающийся. А мой друг Карна всё решил по справедливости: мне — Хастинапур, себе — Индрапрастху, всем остальным — тоже по царству. А тебя ещё и и.о. императора назначил, когда сразу после свадьбы отбыл в аскезы куда подальше, так что не жалуйся. — Он ехидно скосил глаза на Драу. — Кстати, я бы от неё тоже в аскезы рванул… — Протестую! — выныривая из-под руки Душки, возмутилась Драу. — Карна в аскезы ушёл, чтобы в себя прийти. Его господь Сурья благословил, вот он и ушёл. А как иначе, если столько потрясений… А Драупади, как и подобает добропорядочной супруге, на следующий же день за ним последовала. Вришали не пустила, а сама последовала. Никого не пустила, даже Кунти-мать, а сама босиком по утренней росе... Только Арджик её не послушался и тоже уплёлся. И жили они долго и счастливо. Вот! — Она подмигнула Сурьичу и, чуть помедлив, добавила: — Надо, когда я буду «по утренней росе», музыку красивую наложить и замедление, чтобы я так красиво бежала и волосы развевались… — Какое «долго и счастливо»?! Какое «вот»?! Какая музыка?! — вскакивая на ноги, заорал Сурьич. — Вы чего несёте? А как же Курукшетра?! — Он совершенно безумным взглядом уставился на Главного. — А чего не так-то? Всё в рамках, — пожал плечами тот. — Просто решили заострить внимание на межличностном. Ничего плохого в этом не вижу. Главное, суть осталась, так что будет тебе Курукшетра. Ядавыч красиво отыграет гиту перед обеими армиями, пообнимает тебя как следует за то, что принял верное решение, после чего все просветлеют, помирятся и будут дальше во всём слушаться Ядавыча. Но у нас любовь на первом месте, поэтому музыку красивую на волосы Драу мы наложим, можешь даже не спорить! И тут до Сурьича начало доходить, что, кажется, он и правда побывал в древней Бхарате. Верилось с трудом, но… Но бедный он же в прошлом воплощении: взять и внезапно после того разнесчастного Совета сразу проснуться в постели с Драупади! И все ему: «Чего изволите, император? Долгих вам лет!» Эдак не только в аскезы уйдёшь… Однако, справился, справился. Наверное, папенька помог — рассказал всё. Карна же Сурья-намаскара ни разу в жизни не пропустил, вот прямиком с брачного ложа к Сурье и побежал небось… Сурьич так задумался, что не сразу заметил, как что-то тычется в руки. Оказалось, Уна пытается впихнуть ему какие-то бумаги: — Вот, солнышко, это эпос. Освежи в памяти… *** Больше всего на свете Гаруда не любил разбор полётов. А уж если разбор полётов происходил у Индры, то можно было сразу прятать голову под крыло и притворяться мёртвым. Хотя бессмертному мёртвым не очень-то и притворишься — не поверят. А сегодня ещё и восьмая аватара господа Вишну здесь. С Кришной совсем шутки плохи. Так посмотрит — словно сразу голова с плеч. А чего он такого сделал-то, чего? Ну отдали ему на вечное хранение последний камень исполнения желаний (все остальные ещё в древности использованы были, в простые камешки превратились), ну и хранил он его под перьями у самого сердца тысячи лет. Куда делся — не знает. Как понял, что пропал, сразу честно обо всём и рассказал. Обещал найти. Что за беда-то? Так сначала всё тихо было, а потом Индра с обвинениями накинулся: мол, ты специально это сделал, не иначе с братцем своим Аруной по просьбе Сурьи сговорился и «наглой реинкарнации» камешек подсунул. А он никому ничего не подсовывал, ни о какой «наглой реинкарнации» не знает. И ведь не докажешь ничего! Индра напирает, Кришна смотрит, Сурья сначала довольный сидел, а потом вообще ушёл. Просто встал, повернулся и ушёл. — Меня, в отличии от вас, сложившееся положение вещей устраивает, а о том, как пропал камешек, понятия не имею, счастливо оставаться, — сказал с лисьей улыбочкой и исчез, просияв напоследок так, что перед глазами до сих пор тёмные пятна. — Вот! Вот! Наглая реинкарнация ещё больше в моего негодяя-братца, чем прежнее воплощение, — обвиняюще ткнув пальцем ему вслед, заявил Индра. — У того хоть какое-то понятие о приличиях было, а этот — ну никакого уважения. Одним словом, гадина! Натворил тут, теперь расхлёбывай… Гаруда, заметив промелькнувшие в его глазах предгрозовые сполохи, совсем вжал голову в плечи: убить — не убьёт, да и силой помериться вряд ли захочет, но мозги точно превратит в горящие угли, о покое забудешь. Что ж делать-то? И не сбежишь —догонят. Неожиданно помощь пришла, откуда не ждали. Устав от переливания из пустого в порожнее, Кришна мягко улыбнулся (что на фоне злобного рычания Индры подействовало, словно целительный бальзам): — Вспомни, где в последний раз камень точно был с тобой? Может, там и стоит его поискать… — Не помню, — печально опустил голову Гаруда. — Вроде всегда был со мной… А потом раз — и нету. — Раз — и нету! — теряя терпение, раздражённо передразнил его Индра. — Вспоминай давай! И тут вдруг Гаруду осенило. — Вспомнил, вспомнил! — подскакивая, радостно завопил он. — Я по берегу Ямуны гулял, рассветом любовался, руку на сердце ещё положил — камешек точно был при мне. Крыльями клянусь! — Я-му-ны? — Индра потрясённо посмотрел на Кришну. — Ну нет, не может быть, — отмахнулся тот от неозвученного предположения, — моя жена не пошла бы против меня. — На твоём месте я бы не был так уверен, — мрачно нахмурился Индра. — Ты же помнишь, что она устроила, когда умер Яма? Потоп она устроила своими слезами. Пришлось даже придумывать смену дня ночью, чтобы Ями осознала, что Яма умер вчера, а не всё ещё сегодня, и смогла смириться с его смертью. Её привязанность к родне всем известна. — Ну не знаю, — с сомнением протянул Кришна, всё ещё не в силах поверить в предательство одной из восьми основных жён. — В конце концов, Яма её близнец, а с Карной они при его земном воплощении и не встречались ни разу. Отречение Кунти отрезало от него все прямые связи, даже Сурья был вынужден молчать… — Так, может, Ямуну и спросим? — робко предложил Гаруда, радуясь, что сейчас, кажется, достанется кому-то другому. — Позовите её. Кришна и Индра снова переглянулись, и, немного поколебавшись, Кришна всё-таки мысленно обратился к жене. Ответом было гробовое молчание. Кришна позвал ещё раз, и снова с тем же результатом. Тогда уже Индра, не выдержав, на правах царя богов вызвал Ямуну специальной мантрой, и через пару мгновений перед ними стояла девчонка в коротких шортах и в маечке с бретелькой на одно плечо. — О, Ями у нас современная, — оценив её наряд, закатил глаза Индра. — Того и гляди, равноправия потребует, прав разных… — Жена моя, что на тебе надето?! — вслед за ним изумился Кришна. И, не дожидаясь ответа, выпалил: — Это ты украла камень у Гаруды?! — Ничего я не крала, муж мой, — презрительно фыркнула довольная произведённым эффектом Ямуна. — Я его нашла. Просто кое-кому надо было, любуясь рассветом, меньше клювом щёлкать. А то щёлк да щёлк, щёлк да щёлк…вот и сидите теперь. — Как ты посмела отдать камень этой наглой реинкарнации своего братца?! Почему не вернула?! — подскакивая с трона, заорал Индра. — Ты хоть понимаешь, что он натворил?! — Конечно понимаю, дядя. — Ями лёгким движением отбросила косы за спину. — Мой дорогой брат восстановил справедливость и предотвратил массовое убийство. Я им горжусь. Он все последние дни только и делал, что терзался, мечтал, чтобы той ужасной войны не было, вот камешек и считал оба его желания: то, что вслух произнёс, и которое сердце прошептало. Здорово, правда? — Нет, ты видишь, видишь?! — гневно воскликнул Индра, обращаясь к Кришне. — У них вся семейка наглая и злопамятная. Твоя жёнушка тысячи лет готовилась, не ленилась… — Как ты могла, Ями? — убито прошептал тот, всё ещё не в силах поверить в настолько очевидное предательство. — Как ты могла пойти против меня? О чём ты, вообще, думала? — Видишь ли, муж мой, я вдруг поняла, что когда у кого-то шестнадцать тысяч сто восемь жён, то это не любовь, даже если шестнадцать тысяч сто браков заключены из милосердия, — смело встречая его взгляд, ответила Ямуна. — И даже если у кого-то восемь жён, это не любовь, ибо сердце выбирает одну. А уж если муж делает всё, чтобы обманом и уловками растерзать брата жены, то это подлость. А где подлость и обман, любви в принципе быть не может. — Вот видишь, видишь, а я что говорил! — всплеснул руками Индра, пока Кришна пытался вернуть себя дар речи. — Наглая у них семейка, наглая. Но особенно наглая реинкарнация этого негодяя Карны. С его смазливой мордой хорошо бы не в сансару, а в гандхарвы навсегда — вреда меньше было бы. — А вы не волнуйтесь, дядя, в новом воплощении мой дорогой брат и гандхарвом может быть, и махаратхи, и царём, и кем захочет, — засмеялась Ямуна. — Профессия у него такая, и замечательные способности.  Так что я, пожалуй, пойду, у меня сегодня ещё корпоратив намечается, а вы, если хотите, поплачьте. — Она напоследок остро резанула глазами Кришну и исчезла. — Вот видишь, какая наглая! — глядя ей вслед тем же взглядом, что недавно и на Сурьича, возмущённо взвился Индра. — Вся в отца и в брата. Нет, есть у них в семье те, кто потише. Яма там, Тапати, Ашвины, но эти двое… просто гадины! Подобрались дружка к дружке. Что делать-то будем? — Знаешь, мне надо подумать, я потом скажу. Кажется, меня только что впервые в жизни бросили. Обычно наоборот — все мечтают стать моими жёнами, а тут вдруг бросили. Это очень странное чувство… — не поворачивая головы, безжизненно ответил Кришна и исчез. Тогда Индра вопросительно посмотрел на Гаруду, который сразу спрятал голову под крыло и прикинулся если не мёртвым, то глубоко спящим. Задача по возвращению истории на круги своя пока выглядела невыполнимой. Отпустив Гаруду, Индра, дабы хоть как-то себя утешить и наполнить лёгкостью мысли, велел подать сомы. Сразу стало легче. И чего он так расстроился? Ну переиграл его брат Сурья, будь он неладен, ну в следующий раз он его переиграет. Тем более Кришна ещё может всё и исправить. Он хитроумный — этот Кришна, многое умеет, что другим не под силу. Вспомнив, что не один в борьбе, Индра повеселел, и тут, словно назло ему, пространство распахнулось — появился Сурья, и тоже с сосудом сомы в руке. — Чего это ты? — стараясь даже не смотреть в его сторону, недружелюбно бросил Индра, на что тот сдержанно улыбнулся: — Да вот мировую пришёл с тобой выпить, брат, а то что мы всё, как не родные… — Я же говорю, вся семейка наглая. И сынок, которому лучше бы в гандхарвы, и сам, и доченька его подколодная, — сам себе под нос проворчал Индра и махнул рукой: — Ладно, садись! Обоснуй, с чего это я с тобой мириться должен? Сурья разлил сому по чашам и с сочувствием на него посмотрел. Иной раз даже жалко брата становилось. Вроде царь богов, а удар не держит. Но это и понятно, положение обязывает: во всём надо быть лучшим, и в детях тоже, а не всегда получается. То, что он с Карны панцирь содрать хотел, Сурья не простил, однако некоторые вещи всё же лучше оставлять в прошлом, хотя бы ради будущего. Не следует возникшую в моменте болевую точку тащить за собой. Пусть сердце помнит, но не саднит. — Вот гляжу я на тебя, брат: всё ты мучаешься, всё надрываешься, а зачем? — выждав, пока Индра под воздействием вина припрячет невидимые колючки, начал он. — Ты посмотри, как дети наши счастливы теперь. Или ты думал, твой Арджуна будет вне себя от радости, узнав, что стал причиной смерти моего Карны? А ведь он страдал, извёлся весь. Только вы с Кришной и были довольны. Теперь же всё гораздо лучше, согласись! Индра, понимая, что в словах Сурьи есть правда, насупился. Уступать он не привык, даже под действием неопровержимых фактов. Ну страдал Арджуна, и что? И Юдхиштхира страдал. И остальным не лучше было. А уж как страдала негодяйка Кунти — бальзам на бессмертную душу. С неё-то всё и началось. Нет, если уж быть до конца откровенным, началось всё гораздо раньше: соперничество между братьями — дело не редкое, но она не то что подлила масла в огонь — устроила пепелище! Вспомнив о своих терзаниях, Индра грохнул кулаком по столу: — А чего она, чего?! Вот дал ей Дурваса мантру, так кого она должна была первым вызвать? Меня! Кто царь богов? Я царь богов! А она что? — А она что? — эхом повторил Сурья, подливая ему ещё сомы. Вывести брата на откровения — дело серьёзное, тут главное с настроя не сбить, чтоб уж выговорился, так выговорился. — А то она! — залпом осушая чашу, развёл руками Индра. — Побежала тебя вызывать. Бежала — спотыкалась, так торопилась. Как бы не опоздать лучезарного бхагавана Сурью вызвать, как бы успеть, а царь богов подождёт — его место в очереди четвёртое, и то если когда-нибудь Панду попросит… Гадина! И ты, брат Сурья, гадина. И сынок твой солнцеликий гадина, и доченька твоя. Но сынок гадина вдвойне, потому что твой и этой негодяйки. Матёрая гадина. Нет чтоб в гандхарвы пойти, так он в сансару — портить мне всё… Сурья онемел. Так это всё из-за Кунти? Выходит, сам господь Индра на неё глаз положил, а она возьми и не оцени. — Брат, но Кунти же не знала ничего о твоих чувствах! — поражённый своей догадкой, воскликнул Сурья. — Вот если б ты ей признался, и после этого она меня позвала, то была бы причина гневаться. А так-то чего? — Он недовольно поморщился. — И вообще, глупая она. Зря ревнуешь. Она моего сына в реку бросила, отказалась от него, прокляла этим. Мы ж никто ни признать его не могли, ни защитить толком; он столько страданий претерпел, а мы только локти себе кусали. Вот Ями и устроила бунт. Вы ещё легко отделались. Неожиданно Индра в ответ криво усмехнулся: — Странные выводы ты сделал, брат. Надеюсь, никому о них не расскажешь… — Не расскажу! — Сурья просиял улыбкой. — Но и ты прекрати нашим сыновьям пакостить. Оставь их, пусть живут в радости. На них же сейчас любо-дорого посмотреть. Приходи завтра ко мне ближе к рассвету, я тебе кое-что покажу. *** Он всё забыл. Как только взял в руки эпос, так и забыл. И словно никогда и не было братоубийственной войны на Курукшетре, а все пришли к согласию благодаря мудрым речам Васудевы Кришны и жили долго и счастливо. И Карна, вернувшийся с Драупади и Арджуной из аскез, снова занял престол Индрапрастхи, где и правил щедрою рукой долгие годы в полном согласии с братьями и другом Дурьодханой, где Великий Бхишма, на радостях снова ощутивший себя молодым, отрёкся от нелепой клятвы и позвал в жёны принцессу Панчала Шикхандини, которая ему не отказала. Где её отец, гордый и нетерпимый царь Друпада, примирился с гуру Дроной, и они часто проводили время, охотясь или восседая за щедро накрытым столом вместе с Ашваттхамой и Дхриштадьюмной. Где царь Дхритараштра и царица Гандахари не лишились ни одного из своих сыновей, где раджмата Кунти не выплакала глаза от горя, желая навсегда закрыть их повязкой, как когда-то Гандхари, чтобы не истекали они кровью, глядя на солнечный свет, напоминавший о бесценном сокровище, выпущенным ею из рук в бурные воды реки Ашванади, потерянном навсегда. Где никогда наследный принц Дурьодхана не восклицал в величайшем горе и отчаянии, узнав о смерти друга: «О Карна, Карна!», где всё было хорошо. Сурьич, перечитав эпос, потребовал сценарий. По всему выходило, не очень уж и наврали там. Ну подсветили больше, чем надо, заслуги некоего ясноглазого Ядавыча, да и бхут с ними. Драматические, конечно, ему, Сурьичу, события отыгрывать придётся: душевные метания там, взгляды выразительные, слёзы по щекам из прекрасных глаз, однако ничего чересчур травмирующего. По какой причине он накануне так завёлся, уже и сам не помнил. Было бы из-за чего психовать. Вон Арджик бегает, сияет — залюбуешься, никаких у него заморочек, и Кунти-мать притащила большущую корзину пури собственного приготовления (и когда успела?), предлагает устроить ночные посиделки у костра всем составом — Главный к месту дал пару выходных перед финальными съёмками. Душка с Драу уже рванули за напитками и ещё чем-нибудь дополнительным к пури, прихватив Бхимыча в качестве носильщика. А тот и рад. Дедушка с Дядей и с Ашвой камней для костра накатили, разложили как надо, из поваленных стволов деревьев скамейки соорудили. Вот ведь умельцы! «Нечего и мне сгорать на работе — подумал, глядя на них, Сурьич. — Тем более от головной боли не осталось и следа». Бросив сценарий пробегавшей мимо Уне, он пошагал к подорвавшемуся навстречу Арджику. Уже когда пури и почти всё, что к ним прилагалось, было прикончено (по большей части благодаря Бхимычу) и небо у горизонта посветлело, Арджик, устремив посмурневший взгляд куда-то вдаль, вдруг спросил: — Как думаешь, а это действительно было? Пандавы, кауравы, не случившаяся война… Сурьич, чуть поёживаясь от предутренней прохлады, пожал плечами: — Не знаю. Может, да, а может, Вьяса насочинял. А что? Они, сидя в отдалении от остальных почти у самой реки, болтали обо всяких, не касающихся съёмок, пустяках, поэтому вопрос застал Сурьича врасплох. Чего на Арджика накатило? И глаза, главное, сразу больными стали, уставшими, словно ему не двадцать лет с хвостиком, а несколько тысяч с хвостом. И голос, когда он произносил следующую фразу, сломался, полоснул разбитым стеклом: — Да понимаешь, как представлю, что они бы не помирились и поубивали друг друга, страшно становится. И ноет тут, ноет. — Арджик, приложив ладонь к груди, сквозь закипающие слёзы с тоской глянул на Сурьича и вздохнул. — Не знаю, как бы я это отыграл. Только подумаю, что нам с тобой друг друга убивать бы пришлось, так хоть совсем не живи. — Да ладно тебе, — приобнял его растроганный Сурьич. — Не случилось же никакой войны, всё хорошо. У нас Драу с волосами по ветру скоро побежит под романтическую музыку в аскезы, а ты скис. И вообще, скоро съёмки закончатся, сами в аскезы по клубам рванём, будем к прекрасным дэви приставать, ну или они к нам. Арджик заулыбался. От сердца будто отлегло. И он выдал новую мысль, позитивную: — А представляешь, если и правда есть колесо сансары и Карна, Арджуна, Драупади с Дурьодханой, и все-все-все сейчас где-нибудь среди нас ходят. Работают врачами там, учителями, полицейскими… — Великими артистами, ещё скажи, — расхохотался Сурьич. — За всё тебя люблю, Арджик, но особенно за философский склад ума и безграничную фантазию. Но это было бы интересно. Арджик кивнул и тоже засмеялся. А потом к ним подошла Кунти-мать с пледом («Прохладно уже, а вы у самой воды сидите!») и поделилась удивительной новостью. Оказалось, зацикленный исключительно на себе и своей роли Ядавыч неожиданно увлёкся Уной. Причём мгновенно. — Не может быть! — одновременно выдохнули Сурьич и Арджик. Не бывало того, чтобы Ядавыч западал на кого-нибудь, кроме себя. Это нонсенс. Остальных он обычно только просветлял. — Может, может, — усмехнулась Кунти-мать, указывая взглядом налево, где тот гонялся за мечущейся по берегу Уной. — Как с цепи сорвался. В глазах вдруг прям огонь полыхнул и рванул к ней. — А она? — спросил шокированный Арджик. — А она — от него, не видишь, что ли? — усмехнулся Сурьич. — Наверное, это любовь. Если Ядавычу повезёт, буду только рад. Хорошая Уна девочка, правильная… — Он устремил взгляд на уже окрасившийся розовым золотом горизонт и, обнимая, крепко прижал к себе Арджика и Кунти. Первые лучи солнца мягко погладили его по лицу, и на душе вдруг стало легко и светло, как бывает, пожалуй, только в юности, когда воздух чист и свеж, и крылья ветра за плечами, а вся жизнь, весёлая, бесшабашная, дурная и разная впереди. И кажется, что смерти вовсе нет, нигде нет, а есть только колесо сансары, не прекращающее своё движение ни на мгновение, соединяющее нити судеб, сердца и руки музыкой вечности, грозовыми сполохами, древними преданиями, праздниками и буднями — бесконечным торжеством жизни, незаметным, как капля воды в океане, и неотступным, словно завтрашний день... Индра мрачнел с каждой минутой. — Ну что, брат, и хочется тебе разрушать этот рай? — тихонько спросил Сурья, наблюдая, как на его лице появляется выражение плохо скрытого раскаяния. — Чем замыслами о мести маяться, лучше бы тоже кое-что исправил. — То есть? — не поворачивая головы, уточнил Индра. Он уже сильно жалел, что согласился на предложение Сурьи и пришёл. Смотреть на счастливого сына, на второго, которому лучше бы в гандхарвы, и заботливо опекающую их Кунти было невыносимо. — А то и есть, брат, — по-доброму улыбнулся Сурья. — Надо чаще с облаков на землю поглядывать. Вот как сейчас. Ты пойми, даже в новом воплощении твоя любовь всё та же. И я бы на твоём месте поторопился. — Он хотел добавить, что первый шаг самый трудный, однако сделать его надо, но не успел. Индра уже исчез, зато внизу на берегу актёр, игравший его роль, вдруг отделился от веселящейся компании и, прихватив тарелку сладостей, направился к Сурьичу, Арджику и Кунти. Никто из оставшихся у костра не обратил на него внимания, только Ядавыч удивлённо обернулся и снова устремился за неуловимой Уной. А через мгновение всё небо над ними уже заливал солнечный свет —для Бхараты начинался новый день… КОНЕЦ