***
21 мая 2025 г., 11:39
Кевин нехотя позволяет Ваймаку забрать бутылку и провожает её взглядом с почти траурной тоской, пока тренер удаляется. Эндрю смеётся пронзительно, издевательски. Ради остатка уцелевших нервов Кевин старается его не слушать. В животе вихрем проносится удушающая тревога. Алкоголь слегка её притупил, но этого недостаточно, никогда не достаточно. На мгновение Кевин задаётся вопросом: а не сердечный ли это приступ? И если да — что ж, он был бы не против. Лишь бы избежать банкета. Лишь бы не видеть «Воронов».
Мысли о «Воронах» ведут к мыслям о Рико, а мысли о Рико — к остальным из Свиты. К тем, кто всё ещё тонет, захлёбывается в немых криках. К тем, кого Кевин оставил.
Тошнота накатывает с новой силой. Кевин жалеет, что отдал бутылку.
— Снова за старое, Кев? Трус однажды — трус навсегда, — явная насмешка звучит у самого уха, полунаигранно, полусерьёзно.
Кевин едва сдерживается, чтобы не вздрогнуть. Это не голос Рико — это кто-то другой. Кто-то, чьё осуждение ранит гораздо сильнее. В Гнезде не было места алкоголю, и хотя Кевин не думает, что этот человек стал бы судить его за индивидуальные защитные реакции, он всё равно может представить ту горечь от осознания, что его свобода напрямую связана с пороками.
— Ради чего всё это было, Кев? Зачем я тянул тебя, если ты сам снова катишься по наклонной?
Пока Кевин погружён в мысли, Эндрю толкает его из автобуса прямо ко входу. С каждым шагом горло сжимается всё сильнее. Единственное, что не даёт Кевину упасть, — это присутствие «Лисов» рядом и обещание, данное в доме Эбби несколько месяцев назад.
Они не успевают сделать и пары шагов, как Дэн замирает, а Мэтт ругается сквозь зубы. Кевин наконец сосредотачивается на происходящем, пытаясь понять, что так ошеломило команду. Когда он замечает, где им отведены места на рассадке, из груди вырывается сдавленный стон.
«Я не смогу. Я не смогу. Не смогу, не смогу, не смогу, не смогу...»
Резкий смешок Эндрю и грубый удар в поясницу выдёргивают Кевина обратно в реальность.
— Погляди-ка, Кевин, кто по тебе скучал! — пропевает Эндрю, почти ласково.
Раздражение вспыхивает, но тут же гаснет, затопленное отчаянием. Кевин хочет прижаться к Эндрю, спрятаться за ним, уменьшиться до таких размеров, пока не исчезнет в его тени. Но понимает: не сработает. Для всех он — Кевин Дэй, Сын Экси, второй номер Свиты, а Эндрю — психопат на таблетках, которому вообще не место на поле. Смех Эндрю сливается с призрачным голосом в его голове, и Кевин уже не различает, где свой, а где чужой.
«Лисы» двинулись к своему столу. В них чувствовалось опасное напряжение — та ярость, что одновременно пугала и защищала, как звенящий металлом нож, выскальзывающий из-под повязок Эндрю. В этом есть что-то тёплое. Но не обезопасывающее. Не здесь, не сейчас.
Кевин прошёл мимо, не удостоив Рико вниманием, и позволив миру потерять чёткость. Он держал ухо востро — ловил только своё имя, особенно если его произносили Эндрю или Дэн. Всё остальное превратилось в фоновый шум, словно кто-то убавил частоту звука. Ничто по-настоящему не исчезло, но Кевин заверял себя, что оно за пределами его сознания. Весь день он то втягивал себя в происходящее, то снова отступал. Старался сделать вид, что его жизнь не перевернулась с ног на голову за этот год, и не давал отчёта, что испытывает от этой перемены — горечь или облегчение. Он не был уверен, чего хочет больше: притвориться, что всегда был с «Лисами» и Ваймаком, или выдумать себе изломанную, но якобы менее жестокую жизнь с «Воронами». Любой из вариантов был бы лучше реальности, но оба — недостижимы. Потому что Кевин не может притворяться.
Не может, потому что голос — тот самый голос — зовёт его:
— Кевин. Сколько лет, сколько зим.
А Кевин? Кевин не знает, что делать — застыть или подчиниться, стать совершенно неподвижным или пасть на колени, дрожа. Что будет правильнее: умолять, пресмыкаться, клясться в верности? Кевин не уверен. Возможно, всё сразу. А может, ничего из этого. Вполне вероятно, что любое действие обернётся для него неприятностью. Но и игнорировать нельзя было. Потому что этот человек — призрак, навещающий его голову с того дня, как он сбежал из Гнезда. Отвернуться от этого голоса — всё равно что отвернуться от мольбы.
(Кевин помнит, как в безжизненных тёмных глазах вспыхивала беспощадная решимость. Произнесённые мольбы подобны розам с шипами. Но мольбы — всё равно.)
В этом голосе есть врождённая жестокость, да и сам Кевин уже был достаточно жесток. Поэтому он возвращается в реальность. Всё вокруг обостряется. Кожа покрывается мурашками. Он прочищает горло и поднимает взгляд, игнорируя ощущение вспотевших ладоней и разряды напряжения, пробегающие под кожей.
— Натаниэль.
И глаза у него голубые-голубые.
Ох, Кевин почти забыл, каково это — оказаться под их прицелом. Теперь он не понимает, как так могло получиться.
Кевин попытался подавить резкий вдох, но лёгкое движение Эндрю на периферии подсказывало, что попытка провалена. В сторону Кевин не смотрел, не мог: он был слишком занят тем, чтобы заново прочувствовать этот холод. Не то чтобы это в новинку — но на себе, с таким огнём, Кевин ощущал его редко.
Кевин цепляется за губы Натаниэля взглядом. Ждёт, когда из этих кроваво-красных уст сорвутся слова, подобные хрупкому фарфору, обвитому колючей проволокой.
И когда это произойдёт, кого же они ранят: Натаниэля или Кевина?
Но более слов не следует. Натаниэль лишь смотрит. Его лицо всяко лишено эмоций — та самая пустота, что появляется, когда приходится сталкиваться с Натаном, когда старшие «Вороны» пытаются спровоцировать, когда Хозяин приказывает встать на колени, а Натаниэль отказывается даровать удовольствие от простой реакции. Это взгляд, который говорит: «Эта встреча незначительна. Ты — неважен».
У Кевина есть метафора, которую он много лет держит при себе. Он — моряк, а где-то далеко есть сирена. Сирена поёт, иногда ему, иногда — кому-то другому, но итог всегда один: Кевин без борьбы падает за борт, погружается в ледяной океан. Он не чувствует холода, не замечает боли. Всё, что существует в этот момент, — россыпь веснушек на щеках и медные локоны. Кевин никогда не достигает сирены. Даже если кажется, что он уже близок к цели, — поднимается огромная волна и отбрасывает его.
Кевин понял, как устроен этот цикл ещё много лет назад, задолго до того, как присоединился к «Лисам», до сломанной руки, гораздо раньше, чем он официально стал Вороном в восемнадцать. Это — его сокровенное.
И вот теперь всё это разворачивалось на глазах у «Лисов» — «Лисов», которые плотно набили ему уши ватой и протянули спасательную шлюпку. И Кевин не знает, как они отреагируют на то, что хватит одного лишь слова его сирены, чтобы ему вновь захотелось отдаться волнам. Чтобы вата намокла и уплыла прочь. Чтобы месяцы разлуки стёрлись, как будто их никогда не было.
Натаниэль никогда бы не попросил его об этом. И Кевин не уверен, действительно ли прыгнет.
Единственное утешение во всей этой ситуации — Рико пока не распознал зов сирены, не разглядел благоговейное, лихорадочное поклонение в глазах Кевина.
— Кевин.
Но это не значит, что другие не заметили.
— Жан, — откликается Кевин, нехотя отрывая глаза от Натаниэля. Отчасти потому, что не хочет упустить ни крошки внимания, которую ему, возможно, бросят, но в ещё большей степени — потому что взгляд Жана вызывает в нём больше тревоги, чем того же Натаниэля.
Порой их отношения с Жаном были ничуть не проще, чем с Натаниэлем. С одной стороны, Жан, вероятно, самый близкий друг Кевина. Кто ещё (помимо того рыжеволосого парня, от которого его сейчас будто отгораживают, потому что да, Кевин понимает, что вмешательство Жана — это его собственная форма защиты) способен понять, что творит с людьми Гнездо? Кто ещё может осознать, каково это — одновременно ненавидеть и любить одного и того же человека, находить утешение в мелочах, в коротких секундах передышки за день? С другой стороны, Кевин знает: Жан выбрал бы — уже выбирал — Натаниэля и будет выбирать снова. Всегда.
А Натаниэль платит за эту преданность сторицей.
(Кевин помнит, как умолял. Помнит отчаянное, едва слышное «Пойдём со мной». Помнит, как не смог сдержаться, будто зверь, что в последний раз подставляет брюхо, открывая уязвимое место. Помнит вспышку ярости в тусклых глазах, раздражённое: «И бросить Жана? Да пошёл ты, Кевин».)
До его бегства между ними тремя существовало негласное понимание: они тонут вместе. У Рико имелась такая сила, которой никто не мог противостоять. Не то чтобы Натаниэль не пытался, но результатом всегда становились льющаяся кровь и Кевин, который, всхлипывая, сидел у его кровати, умоляя перестать провоцировать Рико и Хозяина. Уже тогда в их трио чувствовалась лёгкая разобщённость. Как будто проводилась акция: купи двух — третий в подарок. Жан и Натаниэль цеплялись друг за друга, как за отражения в зеркале: каждый видел в другом самого себя или ту версию себя, в которую хотелось верить. Что до Кевина — они его просто видели, без искажений. И раньше, пока они все были напарниками, Кевину казалось, что это нормально и естественно. А теперь, проведя достаточно ночей наедине с мыслями, в окружении бутылок, он понимал: ночь за ночью, надрез за надрезом, Жан и Натаниэль высекали в себе пустоты — такие, в которые могли поместиться только они.
Кевин с самого начала должен был понять, что зря просил Натаниэля выбрать его в ту ночь. В конце концов, как Натаниэль мог бы выжить без своей половины? Кто бы заполнил ту зияющую пустоту внутри него? Уж точно не Кевин. Как бы он ни старался.
Волна жгучей ревности накрывает Кевина с головой. Взгляд становится несколько жёстче, чем хотелось бы, — и уголок губ Жана опускается. Они винят друг друга — Кевин в этом уверен, — за душевную и физическую боль, которую Натаниэль переживает в последнее время. Жан вряд ли упрекает Кевина за побег, но наверняка винит за то, что случилось с Натаниэлем после. И хоть Кевин знает, как это несправедливо, не может не думать: «Почему тогда ты его не защищаешь? Ты же его напарник — делай свою чёртову работу». Но Кевин также знает, что Натаниэль никогда не позволит Жану стерпеть удар, который предназначался только ему.
Эндрю молча наблюдает за этими многозначительными переглядками, а затем разражается громким смехом, что вырывается из него с надрывом, пуще обычного. Должно быть, причиной тому — присутствие Рико. Так или иначе, Кевин всё равно чувствует, как внутри закипает тревога: все, кто способен его разрушить или собрать по кусочкам, сейчас в одном помещении. Слишком близко.
— Жан, — окликает Жана Эндрю. — Привет, Жан. Жан Вальжан. Эй. Э-эй. Привет.
Жан раздражённо фыркает, но всё же поворачивается к Эндрю, смотрит на него надменно и холодно. Если у него и оставалась капля тепла для Кевина, она моментально замёрзла.
Они встречаются взглядами, и Эндрю протягивает руку. Жан в ответ подаёт свою. Пальцы Миньярда мгновенно сжимаются, аж костяшки белеют — Жану некогда было готовиться к чему-то подобному. Вздрагивание и последующий злой оскал невозможно было не заметить.
Натаниэль тут же поднимает нож для стейка и с грохотом ударяет им по столу. Его улыбка расползается по лицу, широкая и хищная, как у отца.
— Советую переосмыслить свои действия.
Эндрю бросает взгляд в сторону, сверкая всё той же маниакальной улыбкой, — прикидывает, кто из двух Воронов опаснее. Жан, конечно, выглядел более раздражённым просто от самого факта существования Кевина, но первым заговорил Натаниэль и теперь у него в руках нож. Не самый надёжный инструмент, но всё же оружие. Кевин знает, что Натаниэль мог бы причинить вред даже этим.
Эндрю, кажется, приходит к какому-то выводу и снова смотрит на Жана.
— Я Эндрю. Мы раньше не встречались.
— И слава Богу, — ответил Жан. — Вся ваша команда — позор первого дивизиона, ну а ты и само твоё существование и вовсе оскорбительны. Вратарь, которому плевать, забьют ему гол или нет, не имеет права прикасаться к клюшке. Твоё место на скамейке запасных — сиди там и кривляйся, ни на что другое ты не способен.
— По-моему, это переходит все границы, — заметила Рене.
— А по-моему, тебе стоит помолчать о границах, — влезает Натаниэль. Его глаза всё ещё прикованы к Эндрю и Жану. Нож перекатывается между пальцами ловко и легко. — Я не стану повторять дважды.
— Ты не можешь отдавать мне приказы. Будь хорошей птичкой и сиди тихо, — говорит Эндрю.
По какой-то причине Натаниэль воспринимает это как приглашение к знакомству.
— Полагаю, мы с тобой тоже не встречались, — говорит он и протягивает руку. Эндрю бросает взгляд на неё, затем тихо хмыкает. В ответ руки не подаёт, даже не тянется: всё ещё сжимает Жанову. Но Натаниэля это, похоже, совсем не задевает. — Я бы сказал «приятно познакомиться», но не хочу начинать со лжи.
— Ты-то? — Эндрю усмехается. — Ты и правда в одном предложении не умещаются.
— Я никогда не лгу.
Эндрю пропускает эту очевиднейшую ложь мимо ушей.
— Кто-то тут вообразил себя большим защитником, — тянет он и сжимает ладонь Жана ещё сильнее.
У Натаниэля дёргается глаз, когда Жан кривится от боли.
— Кто бы говорил. Как я погляжу, у тебя тоже есть склонность к собственничеству, — Натаниэль лениво указывает ножом на Кевина, словно обсуждает нечто совершенно неважное. Словно в этот момент мир Кевина не трещит по швам от столкновения лоб в лоб двух самых сильных фигур в его жизни. Но это не страх. По крайней мере, не перед Натаниэлем. После Эндрю нет никого, кому Кевин доверил бы свою жизнь охотнее. Но от происходящего ему хочется просто исчезнуть. Раствориться в воздухе. — Так что, думаю, мы оба можем держать руки при себе, да?
Рене снова вмешивается, прежде чем кто-то успевает ответить:
— Наши команды встречаются в первый раз. Зачем начинать с плохого?
— Почему бы и нет? — отвечает Дженкинс. — Вы плохи во всём. Серьёзно, неужели выставлять себя на посмешище так весело?
— Нам явно живётся веселее, чем вам.
— Ты бы удивился, Эндрю, — начинает Натаниэль, и Эндрю склонил голову набок, услышав обращение по имени, — насколько весело бывает у «Воронов».
Жан пристально смотрит на напарника, но Натаниэль не обращает на него никакого внимания — его взгляд по-прежнему прикован к вратарю «Лисов». Спустя несколько мгновений Эндрю разжимает пальцы. Повисает короткая пауза — и Жан тут же вырывает руку обратно. Кевин замечает, как Рико едва заметно шевельнулся. Нет сомнений, что и Натаниэль с Жаном тоже это увидели: Натаниэль мгновенно, почти незаметно, одёргивает Моро.
Никто толком не знал, как продолжить разговор после слов Натаниэля, или, быть может, «Вороны» просто уловили перемену в настроении своего Короля. Кевин не мог понять, что в тоне Натаниэля звучало сильнее — горечь или нечто, опасно приближающееся к интересу. Он всегда уважал Эндрю. Когда Кевин с Рико отправились вербовать его, Натаниэль был вне себя от злости: ему запретили поехать с ними. Позже Кевин втянул его в просмотр всех доступных записей с играми Эндрю, и, хотя Натаниэля мало трогал невыразительный стиль игры, его всегда забавляло, какие удары Эндрю выбирал отбить, а какие — пропустить. В то же время это его и раздражало: Эндрю, несомненно, мог отразить почти любой удар. Когда Кевин сказал, что собирается уговаривать Рико, Натаниэль искренне рассмеялся прямо ему в лицо. Кевин тогда нахмурился, но не мог по-настоящему злиться: смех Натаниэля был слишком редким явлением. И всё же Натаниэль остался, не поехал, и в нём начала зарождаться какая-то одержимость Эндрю. Та, что возникает у мальчишек, выросших в культе помешанности на экси (по словам самого Эндрю), когда они впервые видят игрока, способного стать величайшим вратарём своего поколения.
Кевин играл в нападении, Натаниэль — в полузащите. Вратари были последней линией обороны, когда предпоследняя давала слабину. Натаниэль всегда приходил в восторг от самой мысли, что если он оступится, за его спиной окажется кто-то по-настоящему надёжный. У «Воронов», конечно, имелись способные вратари, но был период, когда при каждом пропущенном голе Натаниэль хмурился и говорил: «Эндрю Миньярд бы такое не пропустил». Это не раз становилось поводом для драки. Сейчас Кевин не был уверен, сохранился ли тот интерес: когда Эндрю отказал «Воронам», имя его исчезло из уст Натаниэля. Правда, не раньше, чем хорошенько посмеялся над Рико и поплатился за это сломанным носом.
Беседа оживляется, когда кто-то из «Воронов» бросает оскорбление в сторону «Лисов». Натаниэль больше не смотрит на Эндрю, будто теряет весь интерес к происходящему, вторя безучастности Жана. Но Кевину виднее: он замечает едва уловимый нервный тик и чувствует, как его подташнивает — скорее всего, причина в Рико, сидящем слева от Натаниэля. Это подтверждает мимолётный взгляд Жана, брошенный на партнёра, и короткая, почти незаметная пауза. После этого Натаниэль и Жан, укрощённые своим Королём, замолкают.
Со временем все рассредотачиваются по залу. Кевин старается поймать взгляд Натаниэля или хотя бы Жана, но оба игнорируют его, будто он пустое место. Будто его вовсе не существует. И оттого больно.
Кевин направляется к столу с угощениями и делает вид, словно фруктовый пунш — бальзам, способный приглушить боль. Получается неубедительно. Кевин уходит в себя, проводя следующий час в бесконтрольном состоянии, позволяя Эндрю и Ваймаку вести его по залу твёрдой рукой. Единственный момент, когда Кевин возвращается в реальность, — это когда вокруг него начинает сгущаться стая.
«Жестокость — именно этим славятся «Вороны», а не какой-то там общностью. Мы стая, а не толпа. Забавно, не так ли, Кевин? Неудивительно, что мы не ладим с «Троянцами», — всплывает в памяти усмешка. — Ну, большинство из нас».
Паника захлёстывает, но «Лисы» и Эндрю быстро встают между ним и «Воронами». Кевин остаётся в тени общей суеты.
Ошибка.
Или благословение. Никто Кевина не поймёт, а он и не знает, как ещё описать чувство, возникающее, когда позади звучит:
— Кевин.
Дыхание сбивается. Осторожно, чтобы не поднять шумиху, Кевин оборачивается. В нескольких шагах от него, теряясь в толпе, стоит Натаниэль. Как бы «Вороны» ни потешались над его ростом, в такие моменты он играл ему на руку. Кевин бросает взгляд на «Лисов» — никто ничего не заметил. Ему бы хотелось сделать вид, что он всё ещё обдумывает, что удивлён, сбит с толку, но он и так знает, чего просит Натаниэль.
Кевин незаметно поднимает пять пальцев. Натаниэль кивает и исчезает.
Кевин разворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть приближающегося к толпе Тэцудзи.
— Хозяин, — произносит он. В голосе — дрожь, которую он не может сдержать. — Давно не виделись.
Без единого слова «Вороны» расступаются, освобождая Тэцудзи путь. Свита — все до одного — отсутствует. Хозяин протягивает ладонь, и Кевин покорно поднимает руку, чтобы тот мог её осмотреть. Эндрю оказывается рядом, а кто-то из «Лисов», похоже, отходит предупредить Ваймака — кажется, он как раз пробирался сквозь толпу в их сторону.
Кевин пытается дышать. Сейчас ничего не может произойти: слишком много свидетелей. Когда Рико сломал Кевину руку, Хозяин был в ярости. Сейчас всё будет иначе.
Наконец, Тэцудзи кивает, бросает пару слов, смысл которых Кевин почти не улавливает, и уходит. «Вороны» следуют за ним.
Кевин теряется во времени. Сколько уже прошло? Должно быть, достаточно. К счастью, скользя взглядом по залу, он замечает Натаниэля, выскальзывающего за дверь, ведущую на парковку.
Кевин разворачивается к Эндрю и говорит:
— Мне нужно на воздух.
Когда тот делает шаг, собираясь пойти за ним, Кевин отмахивается и просит немного времени наедине. Эндрю прищуривается, но Кевин торопливо добавляет, что «Вороны» сейчас под зорким глазом Тэцуэдзи, и даже если кто-то и попытается выйти, то лучше всего будет перехватить их именно изнутри. Он сам не до конца понимает, как ему удалось убедить Эндрю, который крайне редко проявляет такую неосмотрительность.
Кевин бросает взгляд в сторону Жана. Тот застыл у двери в уборную — руки за спиной, напряжённая осанка, глаза опущены.
Разумеется. Только Натаниэлю могло прийти в голову убедить Жана обмануть и Эндрю, и Рико, выдав своё исчезновение за поход в туалет, — и у него получилось.
Часть Кевина сомневается, хорошая ли это затея. «Было бы иначе, — говорит он себе, — позови меня кто-то другой».
И правда было бы. Только ради Натаниэля он покидает укрытие, словно прыгает за борт спасательной шлюпки, ради... чего-то. Чего угодно.
Кевин может остаться. Может выбрать застыть на месте, пустить корни. Натаниэль расстроится, разозлится, будет разочарован, но в конце концов примет этот выбор. Уважит его.
Цена будет одна — потеря Натаниэля. Возможно, навсегда.
Спасение, что ощущается как смерть. Смерть, что кажется спасением.
Кевин выбирает смерть.
И спешит наружу, и надеется, что его дрожащее возбуждение примут за страх. Он и не солгал, когда сказал, что ему нужно подышать, — просто у воздуха есть имя. И это имя — Натаниэль.
Когда Кевин вырывается на улицу, Натаниэля и след простыл. На мгновение Кевину даже кажется, что он всё выдумал или неправильно понял.
Но откуда-то справа доносится шорох. Кевин оборачивается и видит Натаниэля, глядящего на него с бетонной возвышенности. Оказывается, тот без зазрения совести взобрался на ограду и теперь сидел на одном из столбов у входа.
Завидев Кевина, Натаниэль позволил себе небрежно свесить ноги. Кевин невольно сделал шаг вперёд. А вдруг тот сорвётся? Высота-то небольшая, скорее просто для отваживания случайных зевак, но всё же.
— Нат... — выдыхает Кевин. Это похоже и на удушье, и на глоток воздуха одновременно.
Натаниэль хмыкает:
— О, так теперь ты используешь моё прозвище, Кев?
Имя звенит у Кевина в голове. И звучит чуть иначе, чем он привык его представлять. Он воспроизводил его в мыслях тысячу раз — сердито, огорчённо, полным ненависти или грусти, равнодушия или насмешки. Но чтоб игриво — никогда. Кевин даже не считал, что имеет на это право. Сердце изнутри распирает. Или всё же трескается? Должно быть, оно просто переполнено Натаниэлем. И снова Натаниэлем. И только Натаниэлем.
Кевин заставляет себя выдохнуть, медленно, глубоко.
— Думал, это подпортит твой образ загадочного и опасного.
Натаниэль снова тихо хмыкает и просто смотрит на него.
Это не похоже на то, что Кевин обычно говорит. Совсем не похоже. Но как ему себя вести? Что он вообще может сказать? Когда Кевин решил пойти за Натаниэлем, в голове была одна-единственная мысль: «Он хочет меня видеть». Кевин не успел подумать, что будет дальше.
Натаниэль не давал ему покоя уже много месяцев. Этот разговор Кевин прокручивал в голове тысячи раз: на корте поздно вечером, во время ночных тренировок, когда в темноте чудились язвительные выкрики полузащитника, которого больше не было рядом; ночами, когда сон ускользал, а тело испытывало потребность в чьём-то тепле (всего раз, в совсем неподходящих обстоятельствах, но Кевин всё равно зациклился на этом); в лаунж-зоне при корте в Пальметто, когда кто-нибудь из «Лисов» ляпал очередную глупость, и Кевин машинально поворачивал голову вправо, чтобы перекинуться взглядом с Натаниэлем, но натыкался лишь на кривую ухмылку Эндрю.
Пауза в их и без того натянутом диалоге ощущается лезвием, вонзившимся в грудь. Между Кевином и Натаниэлем никогда не было неловкости. Даже в самом начале, когда оба были эмоционально опустошены и тосковали по матерям, унижены до молчания следами от трости и находили место в чужой "милости". Всё изменилось, но не из-за того, что Кевин ушёл, а из-за того, как он это сделал. Он выдал, что они говорили по-французски, заманил Натаниэля в свой план, использовал Жана как приманку. Это было подло. Он это понимал. Понимает и сейчас, но тогда отчаяние заглушило все доводы разума.
Когда Кевин восстанавливался у Эбби, то едва не скатился в депрессию от чувства вины. Телефон с номерами Натаниэля и Жана лежал у него в руках, но ни одного сообщения от них так и не пришло. Молчание ранило сильнее, чем могла бы ранить злость. Не было сомнений, что ярость Натаниэля вспыхнула с новой силой, когда он узнал, что Кевин сознательно оставил Жана с Рико. Всё, что слабее пылающей до основания ненависти, послужило бы неожиданностью. Жан бы, конечно, злился, ненавидел, но, скорее всего, дал бы Кевину это ясно понять, если только Натаниэль не попросил его о молчании. Если только именно Натаниэль не захотел вычеркнуть Кевина из своей жизни полностью.
Он слышит собственные мольбы: «Пойдём со мной. Пожалуйста. Пожалуйста, Нат. Пойдём со мной».
И в ответ — голос Натаниэля: «Пошёл ты, Дэй. Куда я пойду? Тебе есть куда, мне — нет. Нам — нет. Вали, раз можешь. Катись!»
Мгновение проходит, и Натаниэль произносит:
— Твоя ручная псинка то же самое делает. Лает, а кусать не умеет.
Кевину требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, о чём вообще шла речь. Он использует их, чтобы подойти ближе, не касаясь, просто встать между разведенных ног Натаниэля. Тот смотрит на него сверху вниз. Потом намеренно цепляет ботинком щеку. Кажется, остаётся след. Но Кевину плевать.
— Он тебе нравится, — на это Натаниэль лишь фыркает. — Нравится, я помню. Он до сих пор для тебя источник вдохновения?
— В чём? В ублюдочности? Поверь, с этим я справляюсь и без него.
— Знаю.
Усмешка спадает, взгляд становится жёстче. Натаниэль соскальзывает с бетонного края. Расстояние до земли незначительное, но Кевин всё равно чувствует, как в животе что-то сжимается, и не отступает. Теперь они в опасной близости. И Кевин знает: что бы ни сказал сейчас Натаниэль, это станет для него ударом ниже пояса.
— В конце концов, зачем мне равняться на Эндрю, когда передо мной ты?
Кевин вздрагивает. Он понимает, к чему это.
— По-настоящему подло — это бросить всех, кто о тебе заботился. Нет, хуже — подставить их, чтобы вытащить себя, — в голосе и пламя, и пепел. Кевин сгорает. — Потому что ты знал: они сделают для тебя всё. Я бы...
Слова резко обрываются.
Кевин едва удерживается от того, чтобы дотронуться до Натаниэля. Рука неловко замирает в воздухе. Он действовал неосознанно, инстинктивно. Натаниэль смотрит на Кевина с пустым выражением лица, мельком бросает взгляд на жест.
В Гнезде он одновременно ненавидел и жаждал прикосновений. Любил, если это были Кевин или Жан, ненавидел — если кто-то другой. Он был изголодавшимся по теплу, привязчивым, как кошка: ластился, желая объятий. Кевину всегда думалось, умей Натаниэль мурчать, он бы мурчал. А теперь... теперь Кевин не знает, как принять тот факт, что он больше не из тех, кому позволено прикасаться.
Кевин сжимает пальцы в кулак, словно пытаясь загнать наружу рвущуюся на свободу слабость. Прячется за привычной маской отстранённости. Разве он ещё не достаточно ранил Натаниэля?
Рука Натаниэля взмывает в воздух стремительно. Кевин едва успевает среагировать, как тот уже заключает его искалеченную ладонь в свои. Кевин резко вдыхает, осознаёт, что Натаниэль может переломать её снова, вывернуть до хруста, до щелчка, до боли. Эта мысль — рефлекторна. Несмотря ни на что, Кевин по-прежнему уверен: Натаниэль никогда не причинит ему вреда.
Задыхаться он начинает совсем по другой причине, когда Натаниэль осторожно наклоняет его руку то влево, то вправо, проводит кончиками пальцев по изломанным шрамам. Те же движения, что у Хозяина, но манер совершенной иной. Кевин не может унять дрожь. Ладонь Натаниэля тёплая на контрасте с промозглой погодой.
Сам Натаниэль не смотрит на него — всё ж сосредоточен на чужой руке. Кевин сглатывает: боится разрушить эту хрупкую тишину, боится узнать, насколько глубоко поселилась боль от его предательства. Но всё же...
— Что бы ты сделал?
Натаниэль не вздрагивает и, кажется, не удивляется, но на его лице появляется улыбка — та, что одновременно полна печали, разочарования и смирения. Ничего подобного Кевин ещё не видел.
Первое выражение он замечал раньше — короткими вспышками, когда Натаниэль позволял ему и Жану заглянуть в трещины в собственной брони. Второе порой обращалось к нему, но чаще служило оружием против Рико или других Воронов. А вот последнее... Смирение? Когда Натаниэль хоть раз с чем-то смирялся? Он — боец. Даже с адскими последователями на хвосте, огнём на коже и с чьими-то руками, удерживающими его на месте, он всегда боролся. Он умел превращать наказания в шутки, словно выигрывал у Рико даже тогда, когда явно проигрывал.
— Ты знаешь, Кев. Не заставляй меня повторять.
— Не знаю.
— Я уже говорил, — упрямо качает головой Натаниэль.
— Скажи ещё раз, — умоляет Кевин.
Натаниэль замирает, глядя прямо ему в глаза.
Кевину хочется наклониться ближе. Он задаётся вопросом: что сделает Натаниэль, если Кевин таки пойдёт на поводу у желания? Оттолкнёт? Закричит? Высмеет? Подарит ту же печальную улыбку, от которой у Кевина перехватывает дыхание? Или... подастся навстречу? Столкнётся с Кевином на полпути и впустит в то пространство, что всегда держал под замком?
Натаниэль всегда был непредсказуем. Кевин никогда не знал, о чём тот думает и почему делает те или иные вещи, кроме одной — защиты тех, кто ему дорог и, может, даже себя, но во вторую очередь.
Кевин мог сколько угодно говорить о необходимости оставаться гетеросексуалом, но при малейшем признаке взаимности всё это рассыпалось бы в пыль. Он годами бежал за Натаниэлем. Сначала отрицал лёгкость в груди и преданность во взгляде. А потом, однажды, когда ему было пятнадцать, голова Натаниэля оказалась у него на коленях, а голубые глаза искрились неподдельной радостью, и его смех отражался от стен, пока не закрепился навеки у Кевина в голове.
Призрак Натаниэля следовал за ним всюду, и Кевину казалось, что без него бы стало по-настоящему одиноко.
— Я бы сделал всё — всё! — для тебя. Если бы ты только сказал... — голос Натаниэля затихает, глаза затуманиваются. Он отводит взгляд, смотрит куда-то в сторону, на пустую парковку. Пальцы Натаниэля крепче окольцовывают ладонь. В этот раз Кевин сжимает его руку в ответ. Но, похоже, уже слишком поздно. Натаниэль качает головой, ослабляет хватку и отступает. — Теперь это неважно. Я — Ворон, а ты — Лис.
Кевин не готов терять Натаниэля снова. Он хватает его за руку, удерживает.
— Я пытался. Я умолял тебя пойти со мной.
— Я думал, ты просто отчаянный и бредишь! Просить меня сбежать с тобой?.. — в голосе звучит надрыв, и резкость выветривается. — Мне казалось, ты издеваешься.
— Издеваюсь? Нат, да я бы никогда...
— Ты даже не вспомнил о Жане. Глупо было даже представить, что я мог бы сбежать без напарника, что ты вообще предложил мне это.
— Ты помог мне выбраться.
— Да я просто думал, что у тебя кишка тонка, чтобы довести дело до конца, — и почему-то это ранит сильнее всего. Но Кевин знает, что заслужил. Вся его храбрость в Гнезде сводилась к шёпоту на французском, пока Рико не слышал. — Но я хотел, чтобы у тебя получилось.
Кевин моргает.
— Что?! — от изумления хватка слабеет, но Натаниэль не уходит. Во взгляде — стальная решимость, и всё же в ней проскальзывает что-то такое уязвимое, что у Кевина в голове звенит. Он не до конца понимает, что происходит. Всё, что Кевин говорил до этого, — отчаянные попытки зацепиться хоть за что-то, лишь бы удержать Натаниэля рядом.
— Ты знаешь, каково мне было вывести тебя из Гнезда, а потом услышать, что ты и правда сдриснул? Что не остановился, пока не добежал до Пальметто? А потом ещё и подписал с ними контракт! — он усмехается, но в словах звучит смесь обиды и восхищения. — Браво, Кевин. Ты всегда умудряешься превзойти себя.
Последняя фраза звучит почти с лёгким благоговением — и Кевина бросает в дрожь.
— Не сказать, что я не ненавижу тебя за то, что ты ушёл.
И Кевина снова выкидывает из реальности, будто уже на автомате. Его разум мечется от одной крайности к другой: то Кевин расправляет плечи, то умоляет, то прячется под панцирем. Всё становится ещё более сбивающим с толку, когда Натаниэль высвобождается, но не отступает. Наоборот — делает шаг вперёд и поднимает руки, чтобы обхватить лицо Кевина ладонями. Кевин, сам того не замечая, склоняется вперёд, чтобы ему было легче дотянуться.
— Потому что ненавижу. Ненавижу за то, что ты ушёл. За то, что ты просил меня убежать с тобой, зная, что я не могу, что ты не подумал о Жане. Что ты оставил разъярённого Рико на нас и даже не обернулся. И больше всего я ненавижу тебя за то, что не могу злиться, не испытывая при этом чёртового восхищения каждым твоим поступком.
Кевин не был уверен, дышит ли вообще. Он слишком много времени провёл в море, чтобы продолжать задаваться вопросом, сможет ли когда-нибудь вырваться из-под власти сирены по имени Натаниэль. Даже когда Кевин физически оставил его позади, воспоминания и все невысказанные желания воплотились в голос, звучащий у него в голове, язвящий, насмешливый. Кевин клянётся: порой он ощущал присутствие Натаниэля, будь то прикосновение пальцев к виску или игривый толчок в спину, тяжесть тела, вытянувшегося у него на коленях. Это был Натаниэль, чей образ всплывал в пьяном угаре — с презрительной усмешкой где-то в «Райских сумерках» или с ласковым шёпотом на диване Ваймака; Натаниэль, который навещал его во снах, рылся в его вещах в общежитии, иногда ложился рядом на кровать. И каждый раз — глаза. Эти голубые глаза, сверлившие душу до тех пор, пока Кевин не оборачивался, а Натаниэль не говорил: «Просыпайся». А теперь, когда Кевин снова вкусил реальность, как он вообще сможет вынести разлуку?
Может, в этом и заключалась цель плана Рико — разжечь в Кевине все его потаённые желания, чтобы тот либо остался с Натаниэлем и вновь оказался во власти Хозяина, либо вообще не пережил разрыва.
Кевин даже не замечает, что плачет, пока Натаниэль не стирает с его щеки слезу.
— Я никогда не хотел тебя бросать, — шепчет Кевин. Натаниэль должен знать. Должен.
Дверь распахивается. Парни вздрагивают и отшатываются друг от друга. У Кевина срабатывает медийная натренированность: он отворачивается от пришедших и быстро стирает любые следы слёз. К счастью, та, что Натаниэль стёр с его лица, была единственной.
Вдобавок Кевин по звукам позади понимает, из-за какой команды началась неразбериха, и это его не может не радовать.
— Веcнински! — раздаётся голос Ваймака. — Что ты делаешь с моим нападающим?
Кевин оборачивается и замечает, как руки Натаниэля едва заметно вздрагивают при приближении Ваймака. И всё же на лице у него загадочная пустота. В позе читается небрежность, привычная Кевину с тех времён, когда они оставались наедине, но теперь ей не место, не после всего, что между ними только что произошло. Иногда Кевин забывает, насколько искусно умеет лгать Натаниэль.
— Мы просто болтали. Вспоминали старое.
Эндрю нёсся прямиком к ним, и Кевин по одному только взгляду понимает: тот готов достать нож. Мысль о том, что Натаниэль может отстраниться настолько, что станет притворяться, будто не знает Кевина, невыносима. А в голове по кругу звучит: «Я бы сделал всё для тебя», «Не могу злиться на тебя, не испытывая при этом чёртового восхищения каждым твоим поступком».
Кевин делает шаг вперёд и встаёт между ними. Это не мешает Эндрю вытащить нож. Его взгляд всё ещё прикован к Натаниэлю. Кевин не сомневается, что тот смотрит с такой же жёсткостью в ответ.
— В сторону.
— Нет.
Должно быть, дело в голосе или, может, Эндрю просто не привык слышать от Кевина слово «нет». Как бы то ни было, Эндрю действительно замирает, а его взгляд скользит вверх.
Кевин не знает, какое у него сейчас лицо. Он только чувствует, как «Лисы» собираются вокруг, как нервы гудят от напряжения и как ему необходимо — просто необходимо — показать Натаниэлю, что и он, Кевин, тоже готов на всё ради него.
— Нет? — переспрашивает Эндрю.
Кевин не выдерживает напора Эндрю и смотрит на Ваймака. Но ответа не следует, и Эндрю снова медленно переводит взгляд то на Кевина, то на Натаниэля. Затем глухо хмыкает.
У Кевина внутри всё обрывается. Эндрю умён. Слишком умён. Нет ни малейшего шанса, что он не раскроет трещащие по швам тайны Кевина.
Кевин ощущает тепло внизу спины и с опозданием осознаёт, что это Натаниэль провёл по ней рукой, прежде чем отойти.
— Быстро ты же заводишься, Миньярд. Тебя давно стоило посадить на поводок.
— Попробуй. Я думал, мы договорились: без рук, — отвечает Эндрю, делая шаг вперёд с ножом наготове.
— Убери нож, Миньярд, — говорит Ваймак, но его слова остаются без внимания.
В этот момент двери снова распахиваются. «Лисы» напрягаются, но появляется только Жан. Он выглядит взвинченным и раздражённым. Увидев, как чужая команда окружила Натаниэля, он хмурится ещё сильнее.
Кевин помнит: Жан был прикрытием и отговоркой Натаниэля. Интересно, это Жан провалился или Натаниэль, бросив напарника. (Не то чтобы Кевин осуждал его. Или жалел бы об этом выборе, даже если от одного только взгляда на Жана по позвоночнику бежит старая глухая паника.)
С появлением напарника в Натаниэле словно что-то вспыхивает. Черта, за которую он был готов переступить, подвергнув Жана опасности ради нарушения правил, уже пройдена, и он даже не удостаивает Эндрю ответом. Вместо этого Натаниэль резко направляется к Жану, переходя на французский:
— Я закончил, извини. Как обстановка?
Жан лишь мотает головой и неопределённо машет рукой. Его взгляд задерживается на всё ещё обнажённом ноже Миньярда, а затем скользит по Натаниэлю с ног до головы. Веснински только улыбается ему.
— Я в порядке. Ты что, волновался? — тон у него почти насмешливый, но без привычной мягкости. Такую сторону себя Натаниэль никогда бы не показал «Лисам».
— Я должен столкнуть тебя в сточную канаву и сделать вид, будто это несчастный случай, — парирует Жан. На последнем слове у Эндрю в глазах вспыхивает подозрение, а «Лисы» бросают взгляды на Кевина, ожидая перевода. Возможно, как догадывается Кевин, те решили, что речь идёт о его собственном "несчастном случае".
— Ты бы слишком по мне скучал, дорогой.
Жан, похоже, считает ниже своего достоинства отвечать. Когда Натаниэль подходит к нему, то незаметно задевает костяшками его руку. Жан хмурится ещё сильнее, но разворачивается и возвращается внутрь вместе с напарником. Прямо перед тем как скрыться за дверью, Натаниэль оборачивается и салютует «Лисам» на прощание.
И странным образом Кевин начинает сомневаться, а был ли Натаниэль вообще здесь? Тепло на руке исчезло, будто бы того прикосновения и не было. Слеза, которую стёр Натаниэль, — точно ли она скатывалась по щеке? А лёгкое скольжение ладони по спине и вовсе кажется чем-то пригрезившимся.
Но горьче всего осознание, что стоило появиться Жану — и весь остальной мир потерял значение. Кевин знает, каковы у «Воронов» партнёрские связи. Это естественно. Но от знания легче не становится.
— Не хочешь рассказать, что это сейчас было? — интересуется Дэн, нахмурившись. Кевин качает головой. — Если он тебе угрожал…
— Не угрожал.
«Лисы» пристально смотрят на него, но Кевин переводит взгляд на Ваймака — безмолвная просьба оставить его в покое. Тот глядит в ответ, будто решает, стоит ли выбивать из него правду силой. В конце концов он кивает. Его голос звучит для всех:
— Ладно. Давайте в автобус.
Никто не выглядит удовлетворённым, но, похоже, от банкета все устали достаточно сильно, чтобы не задерживаться ещё на минуту-другую.
Когда они возвращаются в автобус, Кевин буквально валится на своё место. Он хочет залить себя водкой и вытянуться на постели, чтоб другие желания не бороздили душу. Нет смысла зацикливаться на том, что недостижимо. Чтобы не ловить чужие взгляды — особенно прожигающий взгляд Эндрю в затылок — Кевин просто закрывает глаза и делает вид, что отдыхает.
Терпение Эндрю, впрочем, не бесконечно. Позднее, когда Кевин уже прикончил большую часть бутылки за повтором последней игры «Воронов», он почувствовал чьё-то присутствие рядом. Позади стоял Эндрю и смотрел на экран. В кадре — Натаниэль. Тот на полном ходу врезался в нападающего «Шакалов», в последний момент изогнувшись так, будто пытался уклониться, и теперь вина за столкновение легла на противника. Натаниэль театрально повалился на спину. Внимание публики моментально переключилось. Игрок, которого он держал, замешкался на какую-то жалкую секунду. Но этого времени хватает. Ворон выбрасывает ракетку и отбивает мяч, запуская его по полю в сторону Рико. Противник сверлит его взглядом, а Натаниэль делает вид, будто он в полном недоумении и сильно оскорблён. Прямо перед тем, как камера уходит на общий план, Кевин замечает, как нападающий разворачивается, а на лице Натаниэля появляется едва заметная усмешка. Когда поле снова целиком попадает в кадр, Натаниэль уже готов к игре.
— Кто третий номер?
Кевин слишком увлёкся происходящим на экране, позволив себе на мгновение забыться, ощутить острое, почти болезненное наслаждение от того, чтоб снова оказался на площадке с Натаниэлем, и горечь осознания, что им так и не довелось сыграть вместе по-настоящему. Иногда, даже без Натаниэля, он скучал по слаженности «Воронов», хотя ни за что не променял бы это на то, что имеет сейчас.
Кевин уже и забыл, что Эндрю тоже всё это время наблюдал. Он решает прикинуться дураком, хотя знает: Эндрю так просто не отпустит.
— Натаниэль Веснински. Полузащитник. Новичок, но играет дольше любого из вас. Не стоит недооценивать его из-за роста, он ещё постарается сделать так, чтобы мы...
— Для тебя, Дэй. Кто он для тебя?
Кевин умолкает. В горле вдруг пересыхает. Он делает ещё один глоток водки, которая оставляет мерзкое послевкусие на языке и насмешливое эхо в голове: «Алкоголь отвратителен и бесполезен». Кевину особенно тоскливо от этого фальшивого призрака Ната, возможно, потому что настоящий был почти рядом совсем недавно. Представься ему возможность вырвать этого мальчишку из головы, он бы тотчас же ею воспользовался. (Хотя нет. Не стал бы. Кто тогда составит компанию его одинокому, вечно бдительному сознанию?)
Эндрю ждёт, но это не значит, что терпение его вечно. Кевин ломается спустя всего несколько секунд. Он чувствует себя обнажённым до живого.
— Он вырос в Гнезде вместе со мной и Рико. Он... — Кевина передёргивает от воспоминания о первой встрече, и дело вовсе не в чём-то, что он хотел бы вернуть или по чему мог бы скучать. — Его отец в деловых отношениях с кланом Морияма.
— То есть он сын мафиози.
— Да, — честно отвечает Кевин и смотрит на бутылку, которую держит. — Его продали Морияма. Наверное, чтобы продемонстрировать лояльность. У Веснински был только один наследник. Натаниэль для Морияма был... В общем, мне позволяли чуть больше. Я был сыном экси, а Нат — просто вещью. Рико именно так с ним и обращался.
Эндрю выслушивает Кевина без малейшей реакции.
— А ты?
Кевин вздрагивает, поднимает на него глаза.
— Что я?
В глазах Эндрю что-то, чего Кевин не может до конца распознать. Это даже не вопрос — скорее, нечто, что в любом случае подтвердит уже сделанное Эндрю заключение. Будто он только что что-то понял о Кевине. И теперь, произнося слова медленно, будто ведёт диалог с ребёнком, он спрашивает:
— Рико обращался с Натаниэлем как с вещью. А ты как с ним обращался?
Кевин сглатывает.
— Как с тем, кем он являлся.
Эндрю делает жест, мол, продолжай, но Кевин не знает, что сказать. Любые слова были бы слишком откровенными, слишком обнажающими перед Эндрю всю его суть. Миньярд согласился его защищать, но Кевин не настолько наивен, чтобы верить в то, что Эндрю волнует его душевное состояние вне рамок сезона. То, что он делает сейчас, не забота. Это — допрос. Он либо решил, что Натаниэль — угроза, либо мстит Кевину за недавнее неповиновение.
Впрочем, неважно. Всё равно не существует слов, способных выразить, кем на самом деле был для Кевина Натаниэль. Не существует способа объяснить, насколько неотъемлемо его существование в самом Кевине. Как сказать, что сам Кевин не осознаёт и половины этой связи, потому что слишком долго и изо всех сил её отрицал? Что экси всегда было для него на первом месте, а выживание в Гнезде с Рико — на втором? Что Натаниэль был вплетён в оба эти приоритета так сильно, что грань давно стёрлась? А ещё как объяснить, что Кевин до сих пор не знает, что это всё значит на самом деле, потому что никогда не пытался озвучить это тому, кому следовало? Что побег, возможно, и спас ему жизнь, но обрёк на существование вдали от того единственного желания, которое болело сильнее экси? Вероятно, никак.
Но Эндрю всё ещё ждёт. Кевин смотрит на руку, проводит по ней пальцами на манер Натаниэля.
— Он — моё всё.
Между ними повисает тишина. Эндрю смотрит на Кевина, но тот страшно вымотан и изрядно пьян, чтобы пытаться угадать, что же Эндрю думает об этом признании. Вместо этого Кевин просто поворачивается обратно и делает ещё один глоток.
Но алкоголь не помогает.
