помири меня с собой

Пин вновь сжигает чертежи, изредка кашляя от поднимающегося дыма. В общем-то, он мог просто порвать их и выбросить, но так неинтересно. Как выразился бы его знакомый Олег Барашкин, начинающий поэт – недостаточно драматично. Механик не пытается тем самым кому-то что-то доказать, устроить перформанс или что-то подобное, вовсе нет, просто сидеть на пляже возле своего дома рядом с разгорающимся костром казалось достаточной платой за собственные ошибки – провалившиеся изобретения. Иногда ему казалось, что в жизни нет никакой справедливости. Ну отчего же частенько возишься-возишься с какой-нибудь железкой, с терпением и любовью пытаясь сделать из нее нечто стоящее, полезное другим людям, а выходит либо нечто несуразное, либо вовсе опасное, как несколько лет назад, когда он пытался придумать железную няню для тогда еще маленьких обитателей долины? Пин мог не спать сутками, пропускать души и приемы пищи, и ради чего – очередного провала? Неужели… Поток невеселых мыслей прерывается шуршанием песка позади. Кто-то приближался к нему, и он обернулся, чтобы посмотреть, кто именно решил нарушить его странный «ритуал». Это был Лёша. Алексей Рогов, его давний друг. Пин хлопает рукой по песку: мол, места на пляже хватит и тебе. Высокий плотный мужчина в свитере цвета охры и растрепанными темными волосами усаживается рядом с ним. – И чем же Вы занимаетесь, позволю себе спросить? Не слишком разговорчивому Пину хочется прикурить вместо ответа, но курить он бросил. Жившая неподалеку медсестра на пенсии, Марина Савельева, нарадоваться этому не могла, всё ставила в пример другим – ну какой же молодец, выбирает здоровый образ жизни! Никто в долине даже не догадывался, что пустые пачки из-под сигарет перестали появляться в доме Пина из-за того, что однажды Рогов заикнулся о том, что не переносит запах табачного дыма. Впрочем, его друзья, которых он считал чуть ли не родными, о нем не знали многого, даже его имени, называя по фамилии. Им было известно лишь, что, поскольку он был немцем по происхождению, то и имя у него было соответствующее, иностранное. Что же, ладно, Алексей осуждать не станет, если ему выложить всю подноготную, и лишнего не спросит. – Я сжигайт всякий барахло, – поясняет Пин и, не отрывая глаз от костра, кидает туда ещё один чертёж. – Барахло, который и барахлом назвать стыдно. Так, потраченный на ветер время. Ничего более. Рогов придвигается чуть поближе и разглядывает пока что целые листы, приготовленные к «казни» механиком-перфекционистом. – Счастьемёт? А какой у него принцип устройства? – с проснувшимся любопытством спрашивает учёный, выбирая из стопки бумаги заинтересовавшее его изобретение. – Я думать, что смогу сделать такую штуку, чтобы прицелиться в какого-нибудь несчастного, раз! – и он счастлив. Навсегда счастлив. Понимайт? Алексей кивает: – Понимаю, так зачем сжигать тогда? – А кому оно нужно? – усмехается Пин. – Я даже себя счастливым сделать не могу. – Ну… Я бы хотел однажды стать счастливым… «…И сделать Вас счастливым», – прибавляет про себя Рогов, но вслух не решается произнести. Он лишь малодушно сбегает с пляжа под предлогом важных дел, потому что ему кажется, что вот ещё несколько минут – и наговорит упавшему духом другу лишнего в попытках поддержать. Однако мужчина берет с Пина обещание зайти на чашечку цикория – чай закончился, но цикорий, знаете ли, любезный, очень полезен для здоровья, стресс снимает, успокаивает нервную систему, так Марина Юрьевна сказала, а уж она в этом разбирается… Просидев полчаса после ухода Рогова возле костра, Пин наконец гасит его и идет делать счастьемёт. Может быть, в жизни есть какая-то справедливость. Может быть, справедливость заключается в том, что он нашел человека, с которым можно разделить одну чашку цикория на двоих – одну, потому что рассеянные гениальные ученые зачастую забывают мыть посуду перед приходом гостей.