Харви

Я встретил его, когда мне было шестнадцать. Харви через месяц исполнялось четырнадцать. Я не могу сказать, что он выглядел старше своего возраста, не могу сказать, что вёл себя осознанно, но именно с ним мне было легче чем с кем-либо ещё. Думаю, причиной тому была его беспечность. Он был ребёнком непонимающим внешний мир, а я был вынужден варится в серой слизи быта и строить из себя жертву кризиса среднего возраста в свои шестнадцать. Мои родители развелись, отца я не помнил, а мать, живущая на бизнес своих родителей, воспитала меня исключительно старым ребёнком. С самого раннего детства я слышал разговоры о хорошем колледже и приличной работе. Консервативный взгляд на жизнь ей передался от моей бабушки, которая мечтала выкормить в первую очередь хорошего мужа, нежели человека. Мама говорила об отце только грязь, в которой я неосознанно тонул. Несмотря на то, что отец ушёл от нас сразу после моего рождения, его родители остались в городе. Они часто приглашали меня к себе, на другой конец города, где я и встретил Харви. До шестнадцати лет мне было строго запрещено оставаться в доме родителей отца больше чем на 3 часа, но, когда мёртвая хватка матери на моей шее ослабла я стал жить у них летом. В тихий летний вечер я вышел во двор их маленького двухэтажного дома набрать свежего воздуха в лёгкие. Дома было душно: бабушка готовила яблочный пирог. Оперевшись спиной о входную дверь я оглядел дворик. Аккуратные клумбочки простеньких цветов, каменная дорожка ведущая к калитке и старенький велосипед, одиноко стоявший у забора. Спокойствие окутало меня ватным одеялом и крикнув что-то вроде: «Я гулять» направился в круглосуточный магазинчик за газировкой. Мягко толкнув скрипучую калитку ногой, я взялся за велосипед как вдруг тишину разорвал короткий крик. За забором сидел он – Харви. Невысокий, худощавый парнишка в джинсовых шортах и большой футболке. Он морщился от боли и шипел, потирая спину. Я замер. – Что ты здесь делаешь? – остолбенел я. – Сижу, – сообщил он не смотря на меня. Так мы и встретились. В тот вечер он был обижен на меня за неаккуратно открытую калитку и синяк от неё на белой спине, но быстро простил после пары незамысловатых шуток. Харви оказался сиротой, жил с сестрой, точнее на деньги сестры. В свои четырнадцать он уже как год сам собирал себя в школу, сам готовил и сам содержал дом родителей в порядке. Его родители разбились на самолёте, но несмотря на такой образ жизни Харви продолжал смеятся с шуток про однорукую девочку, которая не могла считать до десяти… С того вечера мы стали неразлучны. Разошлись мы ближе к ночи, а на утро я по описанию нашёл его дом. Заспанный Харви сразу пригласил войти. Он готовил завтрак. Я сел за стол и наблюдал за плавными движениями его рук у плиты. Летнее солнце гладило правую щёку мальчика, которую он блаженно подставлял под тёплые лучи. Через десять минут Харви сидел напротив и быстро запихивая кусочек сосиски себе в рот пинал меня ногой под столом. Тогда я впервые почувствовал необъяснимое родство с ним, желание защитить от всего, что могло хоть как-то повлиять на этот комочек радости в теле мальчика. А Харви болтал о чём-то непринуждённом и совершенно неважном. Весь день я провёл с ним, затем и всё лето. Он слушал мои песни блаженно прикрыв свои серо-голубые глаза, а я смотрел его любимые фильмы по пятому кругу. Дом у Харви был большой, с тремя спальнями, двумя ванными и кухней-гостиной. Я почти перестал появляться дома, познакомил Харви с бабушкой и дедом, а потом и с мамой. Все они отнеслись к нему с родительским теплом, которого не знал даже я, часто спрашивали о нём и передавали еду. Каждый раз приходя с очередным контейнером ещё тёплой бабушкиной стряпни он смущался и краснел. Говорил дежурное: «Не стоило», раскладывал еду по тарелкам и предлагал подняться в его комнату. Иногда мне казалось, что я забывал, как выглядит мой дом или лицо моей мамы было бесконечно далёким и мутным. Тогда я приводил Харви к себе. Но когда я ночевал дома в беззаботной тишине родных стен лицо мальчика всплывало в моей памяти сразу же. Я видел его в мельчайших деталях: нос с небольшой горбинкой, веснушки, россыпью спящие на его бледной коже, длинные ресницы и тонкие брови, плавные черты лица. Лето кончилось, пришла дождливая осень. Школ у нас было семь на город, и он учился, как на зло, не в моей. Общение наше сократилось, я готовился к итоговым экзаменам. Встречались мы на выходных, не на долго, но Харви никогда не просил меня остаться подольше. На каникулах я пропадал у него дома, сочинял песни пока он аккуратно писал письмо своему другу, уехавшему на каникулы в очередное маленькое путешествие. Харви всегда говорил о этих путешествиях, он мечтал уехать куда-нибудь не на долго. Ещё он любил ездить на машине, очень любил. Так мы медленно прожили осень и зиму. Наконец-то наступила весна. После уроков я мчался к его дому захватив гитару и одежду из раздевалки в предвкушении прекрасного вечера. Так, со временем большая часть моих вещей переехала к нему, он выделил мне комнату, в которой я расположился. На носу были экзамены, к которым я был вполне готов. Сдав последний, я стал оставаться у Харви на два, а то и три дня каждый раз, когда приходил к нему. Мама, как ни странно, была не против, скорее наоборот предлагала пожить с ним какое-то время. Причина оказалась проста – любовник. Узнал я это случайно придя после школы домой. Зачем уже не помню, скорее всего за дисками новой игры, которую купил специально для Харви и увидел их. Дверь в мамину спальню была открыта, они никого не ждали. Тогда я ничего не сказал и ничего не сделал. Забрал диски и написал короткую записку смысл которой был в том, что я их видел. Я не любил отца как минимум по той причине, что не помнил его. Не питал тёплых чувств к его родителям и даже не знал его имя, но колкая обида поселилась где-то глубоко в моей груди. Я чувствовал её по ночам, чувствовал тогда и чувствую сейчас. У меня не было оснований злится на мать кроме тех, что касались моей осведомлённости, но раздирающая горло обида за что-то фантомное и никогда не существующее заставила меня всю оставшуюся жизнь держать её на расстоянии вытянутой руки. Придя к Харви, я заплакал, как только увидел его удивлённое лицо в дверном проёме. Тогда я был уверен, что он будет смеятся и как было бы хорошо если бы, так и случилось, но он тоже заплакал. Обнимая моё большое для его рук тело и поглаживая отросшие русые волосы, он плакал мне в плечо изредка всхлипывая. Потом он сказал, что ему стало так больно за что-то, за что точно он не знал, но ему хотелось рыдать до потери всей воды в организме. Вообще всей. За чашкой мятного чая, который Харви любовно заварил к моему приходу я рассказал о том, что видел. Я смотрел как лицо Харви кривится с каждым моим словом всё сильнее, а на руках волосы поднимаются дыбом. – Хочу помыться, – пробормотал он, убирая со стола. Я тоже этого хотел. И засохнуть от не прекращаемых слёз тоже хотел. И кривится от каждой своей мысли мне тоже жутко хотелось. Но это делал Харви, а не я. Вечером этого же дня Харви предложил мне переехать к нему. Хоть я и мялся, обдумывая это предложение бессознательно я всё решил с первого же нашего вечера. И с первого нашего разговора. Мня, всегда преследовало ощущение того, что я знал Харви с рождения. Он понимал мои чувства лучше меня самого, распознавал мои замятые осознанностью эмоции, слушал меня как апостолы Иисуса Христа. Мы начали жить вместе. Это походило на общежитие. У каждого из нас была своя комната, своя ванна и общая кухня. Тем летом я узнал, что Харви мучают кошмары. Мы уснули за просмотром «Бойцовского клуба», которого знали наизусть. Он свернулся, клубочком положив голову мне на живот и накинув на ноги плед, небрежно лежавший. Я уснул следом, поставив фильм на паузу и наблюдая как вздымаются плечи Харви от глубоких спокойных вдохов. В полночь я проснулся от острой боли в плече. Рядом сидел Харви, вцепившийся себе в грудь одной рукой, а второй сжимал моё плечо. Его глаза были огромными, руки ледяными, футболка мокрая, как и его волосы, а по белом лицу бежали струйки пота. Он судорожно пытался вздохнуть, но судя по беспомощно распахнутому рту и сведённой челюсти не мог. Руки дрожали, а грудь и голова были неподвижны. Я схватил его за застывшие плечи, кричал невнятные слова, тряс его, хватался за руки, гладил по лицу пока он не обмяк в моих руках, а голова его не упала на мою грудь. Я не мог представит какой страх испытывал Харви, не мог и на миллиметр приблизится к серой боли, с которой он жил. Единственное что я не понимал почему он не говорил мне об этом. Харви всегда был проще меня. За ужином он раскладывал еду в форме пирамидки, а если в тарелки появлялся зелёный горошек разделял его на команды и играл горошинками в футбол. Он до слёз смеялся со сборника анекдотов моего деда, которые заботливо печатали издатели кроссворда в конце выпуска. Видимо хотели развеселить стариков перед чем-то неотвратимым. Харви убеждал меня, что умеет гадать по руке и каждый раз придумывал мне новую судьбу. Он не любил школу, уборку и шахматы, обожал рисовать пейзажи, настольные игры и хорошие фильмы. Ему нравилась моя мама и, наверное, нравился я. Он никогда не затрагивал тему его родителей. Я узнал, как они погибли в первую нашу встречу, но никогда больше мы об этом не говорили. В спину мне ударило тупое осознание того, что мы никогда не говорили о его чувствах, не говорили о нём вообще. Я часто рассказывал о матери, о её ухажёре, о том, что знал об отце. Говорить ему было легко: он всегда слушал и всегда был на моей стороне. Он всегда был со мной. Иногда, мне казалось, что он плачет. Харви нравилось фортепьяно, а я играл на гитаре, и он слушал мою неладную игру как что-то жизненно необходимое. Я не удосужился подумать о нём. Ощущение его холодного тела в моих руках – тактильные галлюцинации, преследующие меня с того дня как я вспомнил о нём. Кошмары вытягивали из него все силы, после них он не мог говорить, только тяжело дышать засыпая снова. В ту ночь уснуть я не смог. Утром Харви долго извинялся, не смотря мне в глаза и всячески пытаясь уменьшиться в размерах до состояния пыли. Сейчас я понимаю, чего он так боялся – моего ухода, боялся быть отвергнутым. Сейчас я знаю, что ему был необходим психолог, но всё, что я сделал на тот момент, были объятия. Мы редко обнимались, редко касались друг друга в то время. Тактильный контакт был высшей степенью проявления какой-либо эмоции между нами. Я считал это стыдным, и когда Харви как-то заикнулся, что обожает прикосновения, в моей голове мелькнула тревожная мысль, что я и не был против обнимать его чаще. Летом нашим любимым местом стала его комната. В ней всегда было много солнца, а кровать, расположенная у стены напротив окна, превратилась в сцену. Харви сидел на подоконнике отбрасывая тонкую длинную тень на деревянный пол и закрыв глаза слушал мои песни. Я сочинял их на ходу внимательно следя за его реакцией. Он вытягивал шею как будто подставляя голову под нечто невообразимо приятное, нечто находящиеся в моей стороне. Лицо Харви окружали пылинки, плавно исчезающие в лучах тёплого солнца. Когда одна из них щекотала его лицо дёргались брови или морщился нос сминая веснушки в милых складках. И я был готов играть до тех пор, пока мои пальцы не превратятся в кровавое месиво лишь бы наблюдать за ним ещё немного. Но Харви всегда открывал глаза. Они встречались с моими, и он смеялся. Наверно я смеялся тоже. Не помню свою реакцию в такие моменты, но хорошо помню лёгкую грусть от осознания окончания концерта. У Харви были необычные глаза, точнее глаза были совершенно обычные и абсолютно не выделяющиеся, а вот взгляд у него был по истине потрясающим. Немного печальным, немного радостным и всегда полный чем-то знакомым мне, но недостижимым. Смотреть на Харви было приятно не из-за смазливой внешности или стильной укладки (у него всегда были короткие чёрные волосы, лезущие на лицо), а из-за того, что в каждом его действии, жесте, слове, взгляде или улыбке читалась любовь ко всему окружающему его миру. Его пальцы ласково перебирали стопку с дисками, нежно придерживали полку с книгами и любовно готовили нашу еду. Он заботился о том, чтобы все мои вещи были стираными и глажеными, робко подкладывал в ящики с одеждой кусочки душистого мыла купленного на ярмарке в начале года, спрашивал о предпочтениях в цвете при покупке новых штор в мою комнату хотя ничего моего, кроме чемодана, одежды и зубной щётки в этом доме не было. Живя душа в душу, мы томились осень и зиму, дышали полной грудью летом и весной. И мне было спокойно до приятной теплоты где-то чуть ниже рёбер. Наверное, Харви тоже ведь он перестал просыпаться по ночам, спал спокойно. Я проверял это: спал на полу около его кровати иногда. Когда мне стукнуло восемнадцать бабушка и дед подарили мне старую машину, дремавшую в их гараже. Так у нас появилось новое любимое место и вещь, которая подарила множество новых. Я чинил и красил машину вместе с Харви все два месяца до лета и первого июня она была готова к первому прокату. Водить я научился долгой зимой благодаря купленным мамой курсам хотя чувствовал себя очень неуверенно за рулём. Харви был уверен в моих водительских способностях куда силнее меня самого. Первая наша поездка случилась спустя почти месяц бессмысленного катания по городу. Было решено ехать в лес за городом, точнее на хорошо знакомую нам обоим опушку около то ли реки, то ли ручья, медленно текущего мимо людей и зверей, то и дело останавливающихся на тихой поляне. Выехали утром. Харви сидел на переднем сиденье наблюдая как я загружаю багажник продукты для пикника и плед, комом сложенный мной же, в зеркало заднего вида. Я часто ловил его взгляд на себе, часто смотрел на него сам. Помню, как он сладко зевнул и улыбнулся мне, знаю, что я улыбался тоже. Сев в машину я игриво спросил готов ли он. – Конечно! – Харви достал карту из бардачка и разложил её на своих коленях. Я навис над ним и протянув руки к карте, ненароком задевая голое колено, тыкнул на зелёную кляксу леса. Харви вздрогнул, но руку не убрал. Видимо решил, что мне так удобнее. – Нам куда-то сюда, – сообщил я с максимально важным видом. – В соседний город? – уточнил Харви. Я растерянно уткнулся в карту и Харви прыснул. Он откинулся на спинку кресла и положив руку на живот заливался громким, мелодичным смехом. Тогда он показался мне счастливым, и от этого чувства что-то приятно щипало в груди, а кончики пальцев всё ещё покалывало от тепла чужого тела. Счастье для меня равнялось успеху. Сколько себя помню всегда пытался доказать, что у меня есть яйца. Сначала маме, потом её маме, затем пузатым карапузам в песочнице, и одноклассникам, и вечно недовольным учителям, и себе. Харви ничего доказывать было не нужно. Ему было достаточно моего присутствия и еды, с которой он играл до сих пор. За два года он совсем не изменился, только стал выше на 16 сантиметров, плечи стали широкими и весил он теперь на 10 килограмм больше. И ему уже пятнадцать. – Да пошёл ты, – обиделся я. – Может сам поведёшь? Харви перестал смеятся и посмотрел на меня. На его лице сияла улыбка, глаза мягко изучали моё лицо как нечто хрупкое. – Я буду штурманом, а ты поведёшь, – предложил он. Мы слушали радио всю дорогу, но Харви это совсем не помешало задремать спустя десять минут дороги. Остановившись на светофоре на выезде из города, я спросил у него что-то и не получив ответа повернулся к нему. Харви сопел, уткнувшись носом в пропахшую пылью оббивку сиденья. Лицо его купалось в солнечных лучах, недавно появившийся кадык изредка дёргался, волосы упали на худое лицо. Помню подумал, что ему пора бы постричься и убрал прядь чёрных волос за ухо. Я много раз видел, как Харви спить, он обладал способностью засыпать в любом месте и при любых обстоятельствах, но тогда впервые я счёл его самым красивы человеком из всех, которых видел. Стянув карту с его колен и положив на собственные, я тронулся дальше. Приехали мы через долгие полтора часа пресных песен на радио и примерно сотню тревожных взглядов на спящее тело. Харви проснулся минут через двадцать, когда я уже разложил на пледе фрукты, газировку и мясо для шашлыка под плотно закрытой крышкой контейнера. Машина стояла напротив сидящего на траве меня, дверь с его стороны была открыта специально, чтобы я мог видеть, как он проснётся и испугается. Но этого не произошло. Харви блаженно потянулся и сразу же вышел из машины направляясь ко мне. – Ты уже со всем закончил? – сонно протянул он усаживаясь рядом. – Как видишь, – хмыкнул я. – Ну мог бы разбудить, я бы помог, – пожал плечами он и посмотрел на меня. – Что у нас по плану? По плану был шашлык. Я любезно одолжил у мамы мангал для нашего пикника и уже успел установить его недалеко от реки. Харви любил готовить. Точнее просто всегда готовил. В мои обязанности входил розжиг и моральная поддержка, а в его всё остальное. Помню, как лежал на влажной траве и сверлил Харви взглядом пока он аккуратно переворачивал говядину на шпажках. Он был в одной из своих любимых футболок, которые все как одна висели на нём и джинсовых шортах по колено. Он усердно размахивал дощечкой над мангалом разжигая угли сильнее и рассказывал мне о выходе новой игры на наш второй PlayStation которую мы обязаны купить в ближайшее время. Я соглашался и думал, что Харви будет именно тем мужем, которого из меня хотела сделать бабушка. Меня всегда поражало как просто у Харви получается любить что бы то ни было. Он любил свой дом, любил свои игры, любил книги, любил мою гитару больше, чем любил её я, любил мои песни и любил меня. Харви никогда не говорил мне об этом, было и не нужно, я всегда это чувствовал. Всё, что делал Харви, всё, что трогал и всё, на что смотрел он любил. Искренне и по-детски, неподдельно сильно. Я так не умел, чувства и эмоции давались мне тяжело. Мама считала их лишними, мешающими получению хороших денег, а значит мешающими успеху. Успех – единственное, что я понимаю. Единственное к чему я стремлюсь. Мясо получилось вкусным, сочным. После обеда мы пошли купаться. Сменную одежду мы не взяли поэтому пришлось купать голыми. Речка была мелкой мне по плечи Харви по грудь. Купались до вечера. Пару раз я скользил мокрой рукой по холодной коже Харви, пару раз он смотрел мне в глаза дольше обычного. Когда мы выползли на берег небо было усыпано маленькими звёздочками. Луна была почти полная. Я вышел первый и растянулся на траве наблюдая как Харви проводит рукой по мокрым волосам и ищет трусы в кустах. Быстро находит и надевая на ходу идёт ко мне, садится рядом и смотрит на меня сверху вниз. Я улыбнулся предложил ему лечь, он послушно согласился и опустился голой спиной на траву. Даже на расстоянии дециметра я ощущал тепло его тела. Повернувшись набок, я просунул руку под спину Харви и притянул к себе заключая в объятия в очередной раз убедившись, что этот парень понимает меня лучше кого-либо, когда почувствовал его руки на своих лопатках. Без слов, без вопросов. – Знаешь, я никогда не понимал почему выдающихся людей называют звёздами, – сказал Харви, когда я выпустил его из объятий вглядываясь в темноту ночного неба. – Они же все одинаковые. – Это мы их видим белыми точками, – усмехнулся я. – На самом деле они все уникальны. Солнце же тоже звезда, ты не знал? – Солнце хотя бы отличается от них. – И как их, по-твоему, называть? – поинтересовался я, смотря на него. Харви повернул голову ко мне и внимательно изучив моё лицо вздохнул. – Планеты. – Не звучит, – оценил я. – Но смысл понятен. Он замолчал. Долго смотрел на небо пока я смотрел на него, а потом спросил: – Какая твоя любимая планета, Алекс? – Я знаю только восемь и все не очень. А твоя? Харви умолк. Его глаза метались по вселенской темноте с особым интересом, куда более явным, чем при купании в реке. Не знаю, что его так завлекало в небе, но мне оно быстро наскучило. – Я тоже не знаю, но, если мне доведётся открыть одну, любимой будет та, которую назовут твоим именем, – выдохнул он, не смотря на меня. Тогда я, конечно, посмеялся с его слов, хоть призрачное понимание того, что целую планету готовы назвать моим именем грело душу где-то ниже грудной клетки, закатываясь между рёбер и проникая в капилляры. Харви тоже посмеялся, прикрыл руками лицо, замялся. Мы пролежали так ещё несколько минут, пока прохладная трава не стала колоть влажную кожу. На ночь остались в лесу, ехать в ночь я боялся хотя дорога давно затихла. Харви расположился на задних сиденьях накрывая себя моей курткой, а я устроился на переднем пассажирском. Играли в слова, я шутил вырезками из нового кроссворда деда, Харви смеялся и придумывал свои. Время текло плавно, как будто нехотя. И я привыкший к вечной погоне за чем-то невообразимо важным, но никогда мной не видимым наслаждался этими минутами потягивая их вместе с Харви словно дорогое вино. Помню, у меня затекли ноги, а Харви жаловался на спину. На улице было всё так же тихо, почти темно. Машина казалась душным, жарким, ненужным нам бременем, лишь заковывающим нас в неудобные позы. Только когда ноги стали отказывать я вспомнил о багажнике. Задние сиденья мы опустили и постелили только плед, на котором сидели днём. Места было в разы больше, чем в салоне и Харви блаженно растянулся рядом со мной. Проснулись мы под утро: я от холода, Харви от меня. Он всегда был худым, но никогда не мёрз. Его тело всегда было загадкой для меня, казалось, оно подчиняется совсем другим законам, нежели моё. Когда я будил его, Харви лишь отмахивался от меня и бурчал. Пришлось переносить его на переднее сиденье, ибо везти в багажнике человека я не собирался. Футболка на спине предательски задралась, и моя холодная ладонь обхватила лопатки Харви. Мурашки разбежались по нему, брови сдвинулись, он прерывисто выдохнул… В следующую нашу поездку мы отправились через две недели. Харви кропотливо составлял план нашего маленького путешествия, высматривал отели и мотели, лесные пустыри и заправки. Он продумывал каждую, самую не важную деталь, хотя в жизни ничего не планировал дальше обеда. Харви хотел, чтобы эта поездка стала особенной и потому что она была для нас первой длительной вылазкой, и потому что с ним ехал я, и ещё по сотни непонятных, немного нелепых и по-детски смешных причин. Утром заветного днях Харви проснулся раньше меня и штыком стоял у моей кровати, как дети, приходящие к родителям сообщить, что их сейчас стошнит. Помню, увидев его я расхохотался, зарываясь лицом в подушку, прячась и от его смешливой физиономии, и от настырных лучей летнего солнца. Признаться честно, это всё, что я помню из поездки. Она стёрлась из моей памяти, помню только как счастлив был Харви, как счастлив был я. Всё остальное лето мы провели в бессмысленных разъездах, моих импровизированных концертах и тихом сопении Харви на заднем сидении автомобиля. С каждым днём, проведённом с ним, с каждым его случайным прикосновением, мимолётным взгляд я всё чётче осознавал страшную, разрушающую меня изнутри, пускающие мерзкие гнилые корни где-то в желудке вещь. Я осознавал, что смотрел на Харви иначе. Я всегда любил Харви как человека, любил его дом и его бессмысленные речи, окутывающие меня перед сном как сладкий дым кальяна маминого любовника. Я боялся признаться себе в этом страшном, иссиня-чёрном грехе, поэтому деликатно затоптал все свои воспоминания, эмоции и чувства, заталкивая их себе в глотку и пропихивая в пищевод совершенно и тошнотворно. Лето прошло, я поступил в колледж, медленно и верно отстраняясь от Харви. В середине года к нам в город приехал молодой продюсер, заглянул и в колледж. Я был приглашён на пьяную вечеринку этого парня, где в силу своей неприязни к отцу, а значит и к алкоголю сумел покорить пьяные уши сонных слушателей скорее своей трезвостью, нежели игрой. Однако в тот же вечер, когда народ чуть протрезвел я подписал контракт на 3 года с агентством этого парня – в Нью-Йорк, через 2 недели. Я отчётливо помню день, когда набрался смелости сказать об этом Харви. Дождь лил так, как не лил никогда, норовя залиться в рты и вспенится около розовых дёсен. Харви сидел на кухне увлечённо и невероятно старательно вырисовывая что-то на обратной стороне тетради. Зайдя на кухню и быстро заприметив его худую фигуру у стола, я мягко подкрался к нему надеясь остаться незамеченным. У меня получилось. Когда рука моя быстро скользнула по его плечу он вздрогнул, почти вскрикнул и поджав губы обиженно уставился на меня. Никогда не понимал, что произошло со мною в тот момент, что послужило триггером, толчком, но я выпалил резко и чётко: – Я уезжаю в Нью-Йорк. Я подписал контракт на 3 года. Прости. Харви остолбенел, побелел, отвернулся и ничего не ответив вылетел из кухни опрокинув стул с мягкой сидушкой, которую старательно привязывал к спинке стула, чтобы она не сползала. Его узел оказался крепким: сидушка опрокинулась, но не упала. Подняв стул, я поплёлся за ним. Я не долго успокаивал его, он быстро переосмыслил ситуацию и радовался за меня сидя на кровати передо мной. Но я был не рад. Что-то камнем упало, сорвалось с тонкой верёвочки, долго висящей у меня на кадыке, что-то разбилось внутри меня, придавило печень и осело в почках. Я потерял нечто важное, нечто необходимое и значимое. – Это место навсегда останется твоим домом, – заверил меня Харви передовая мне запасные ключи от дома. Ужасно то, что я даже не обнял его на прощание, даже не потрепал по худому, бледному плечу. Так началась моя новая, наполненная чем-то слизким и холодным, жизнь. Продюсер взялся за меня руками и ногами, опутал меня сетью славы и денег. Я забыл о Харви, ни разу не вспомнил ни о нём, ни о матери. Первый год прошёл гладко, я перевёз мать в большой город, смог купить себе небольшую квартиру в центре. Второй и третий я помню плохо, я много пил. Потом я продлил контракт ещё на пять лет. В 2012 году умерли родители отца. Сначала дед, потом бабушка. На похороны я не поехал, посчитал это пустой тратой времени и не нужной формальностью. Поехала мама. Мы мало общались с ней: я не хотел, она не претендовала на моё внимание. Сидя в клубе и запивая ликёр мартини я закусывал коньяком. Алкоголь тёк по моим венам тёплыми реками прогревая охладевшую кожу. В планах было снять девочку, а потом, конечно, после отменного секса, поспать. Часов пятнадцать. Но мне позвонила мать. Она редко когда писала мне, иногда даже не поздравляла с праздниками стандартным СМС. А сейчас она звонила. Я взял трубку стараясь откашляться и скрыть размазанный по стенкам гланд, пьяный голос. Она сказала пору слов о похоронах и швырнула в меня: «Ты ещё помнишь Харви?». Я протрезвел и сбросил трубку. Домой я поехал один, уснуть не смог. Меня накрыло такое странное, никогда раньше незнакомое мне чувство безвозвратной потери чего-то невообразимо дорого. Чего-то по-настоящему стоящего. В ту ночь и в любую последующую мне снился он. Я собирал его образ по кусочкам, как разбитую вазу. Улавливал его голос в тревожных снах, видел его глаза в глазах прохожих и чувствовал его прикосновения одевая одежду. Потом, поняв, что образ Харви неуловимо ускользает от меня и теряется в глубинах памяти я стал судорожно искать его фотографию, его номер, любую ниточку, ещё связывающую меня с ним. Единственное, что нашла моя мать была стопка фотокарточек с той самой любовно организованной поездки, которая стёрлась из моей памяти, как и сам Харви. Увидев мать, стоявшую на пороге со стопкой фотографий в руках, я бросился к ней вырывая заветный клад, словно наркоман свою закладку. Вечер я провёл, разглядывая Харви, точнее его застывшее изображение, его замеревшую улыбку и руки, лежащие на моих плечах. Я долго жил в этом неистовом, граничащим с сумасшествием состоянии призрачного удовлетворения работой и неподъёмного чувства вины за свою же слабость и желание вписываться в изменчивые рамки правильности, несуществующей нормальности. Два года я питался фантомными образами Харви, его несуществующего рядом со мной тепла. На приёме у психолога, к которому меня притащили друзья, терапевт сказал мне: – Не отвечайте на этот вопрос мне, но постарайтесь ответить на него сами себе. Любили ли вы Харви не как друга? Многие годы я стремился к чему-то никогда не существующему, пропуская жизненно необходимое и тяжёлое, давящее на грудь. Я не знал, как давно живёт во мне эта тревожна мысль и боялся признаться себе, что это правда. Я взял перерыв на месяц, собрал минимальные вещи и 24 июля 2014 года поехал в место, где я вырос. Дом Харви стоял на том же месте, на той же дороге, окружённый всё тем же забором. Подойдя к входной двери с жатым в металлическую хватку сердцем, я вставил ключ в замочную скважину. Она неохото скрипнула и поддалась. Дверь открылась, и я увидел его. Он был такой же, каким я помнил его. Только больше, старше, взрослее. Он превратился в настоящего мужчину и стоял передо мной настороженно смотря на дверь. Увидев меня Харви только беспомощно приоткрыл рот и бросился куда-то на второй этаж. Я кинулся за ним. Задевая плечами косяки, ударяясь ногами о тумбочки и отбивая пальцы о тонкие дверные проёмы я бежал за Харви хватая его за горячие кусочки тела, несясь сквозь дом и сквозь себя, увиливая от настигающего стыда. Я поймал его за обжигающую руку в проёме двери проводя пальцами по его влажной щеке и поворачивая голову Харви к себе. Он смотрел на меня пронзительными, полными боли и нерастраченной нежности взглядом, а я наблюдал как серебренная дорожка слюны стекает из уголка его рта. Харви взорвался. – Уходи, не вспоминай обо мне никогда больше вообще! – плевался словами он, приближаясь к моему лицу с каждым словом. – Скажешь, что скучал по мне?! Скажешь, что всё время хотел написать, но трагично утратил мой номер?! Его руки дрожали, грудная клетка окаменела и мне казалось, что Харви не дышит, а слова, летящие из его рта, создаются где-то в глубинах живота или солнечного сплетения. Мне нечего было ответить ему, он был прав, чертовски и абсолютно точно прав. И я просто обнял его, прижимая горячее тело и вслушиваясь в прерывистое дыхание, бормоча мольбы прощения ему на ухо. Харви переделал дом, но, как ни странно, оставил мою комнату нетронутой. В ней всё еще висели шторы, которые мы выбирали на рынке. Там я и расположился. Наши отношения были неловкими, словно одежда, застёгнутая не на ту пуговицу. Мы осторожно сближались друг с другом, заново выстраивая особую связь. Как-то за ужином, спустя дней пять после моего приезда мы поговорили о том, что вообще произошло. И спустя реку моих сожалений о произошедшем и море слов извинений Харви сказал то, что я не ожидал от него услышать: – Нет, Алекс, ты всё сделал правильно. Мы были детьми, тебе не было и двадцати, когда ты уехал. Променять успех, который, кстати, ты полностью заслуживаешь, на друга, с которым жил в детстве было бы куда преступнее. Конечно, мне было больно, и я… я был обижен на тебя, но, Алекс, ты сделал то, о чём всегда мечтал. Разве не это важно? Знаешь, я всегда следил за тобой, и признаться честно, меня всегда берёт гордость, когда я вижу тебя в рекламе или журнале. Я счастлив, что ты достиг таких высот, – Харви умолк, сверля взглядом салфетку. – Но ещё сильнее я счастлив, что ты вспомнил обо мне. Харви осторожно взял мою ладонь в свою, накрывая её теплом. Его глаза остановились на моих смотря скорее вглубь, чем на них. – Ты такой молодец, Алекс, ты всегда… Всегда был таким… невероятным! Невероятным был Харви. Невероятным была его безусловная, ничем не обоснованная любовь ко мне. Любовь ко всему, что он делал. Любовь. Дни шли, мы стали так же близки, как и раньше, года, которые мы безвозвратно потеряли совсем не ощущались. Смотря фильм вечером расстояние, между нами, на диване, сокращалось с каждым днём, Харви снова засыпал у меня на плече или груди щекотя своими короткими чёрными волосами мой подбородок. У Харви была привычка, мы называли её час тишины (на деле он длился все три). После обеда Харви забивался к себе в комнату и рисовал или читал книги, иногда спал. Дверь в его комнату всегда была открыта, но я редко беспокоил его в это время. Оставалось 2 недели до конца отгула, и я не нашёл более подходящего времени, чем час тишины. Подойдя к двери в комнату Харви я увидел его, сидящим за столом. А точнее лежавшим на столе, уткнувшись лицом в руки. Невольно улыбнувшись, я подошёл к нему, будить не хотелось, но откладывать новость на «потом» было нельзя. Стоя над ним, я боролся с резким, немного жгучим желанием коснуться его оголённой спины. Мышцы его стали более выражены, руки приобрели некую грубость. Даже затылок у Харви был только мужской и никакой более. Но это необъяснимое чувство, рождающиеся в глубинах грудной клетки и растекающееся по капиллярам и нервам, сладко тянущее внизу живота и пульсирующее в висках не давало мне покоя. Руки скользнули от его мощных плечей к запястьям, аккуратным и в тоже время широким, ключица коснулись холки, в грудь упёрлись лопатки, а живот чувствовал спокойное дыхание, его дыхание. Я чувствовал его каждой клеточкой своего тела, всеми фибрами души. Дыхание рыком сбилось, я как-то неправильно выдохнул, нависая и обхватывая всего Харви. Проснувшись, он растянулся в немного кошачьей улыбке подставляя своё лицо под ласковые лучи солнца, прямо как в детстве. Он повернулся ко мне, нос проехался по его чуть колючей щеке, и я тюкнулся своими губами об его, руки сами собой скользнули к торсу. Харви без ужимок ответил на поцелуй блаженно прикрывая глаза. Продолжили мы на кровати. Как бы то не было, это был лучший секс в моей жизни, ведь он был с ним. Обнимая Харви, я чувствовал себя живым, впервые за долгое, бесконечно долгое время, я был счастлив. Я уехал через две недели. Слова, сказанные Харви, тело и чувства Харви, часть его самого наполняли меня, и я надеюсь, что я так же наполнял его. Я уехал, потому что таков мой жизненный путь, потому что я хочу доказать всем, что у меня есть яйца. Но вернувшись к Харви снова, но привезя его к себе, но не забыв о нём я не должен ничего доказывать людям. Рядом с Харви моя личная война с самим собой заканчивалась, я дышал им, впитывал в себя всю его бескрайнюю любовь; любовь, которую не нужно было заслуживать. И на каждом своём концерте, каждый день в своей кровати или на кухне, в толпе людей и в случайном кафе я хочу видеть глаза, его абсолютно обычные и невероятные глаза, смотрящие только на меня.