Госпожа Батодам

„У сердца есть свои причины, о которых разум ничего не знает.“ — Блез Паскаль, Мысли

Крид (тафосская провинция), 34:8 год. Лес купался в греющих лучах солнца, выглянувшего после сильного ливня. В воздухе пахло сырой землёй и свежевымытой листвой. Лёгкий ветерок шелестел в кроне, заставляя листья слегка покачиваться, их поверхность блестела от капель дождя, которые цеплялись за них, как крошечные драгоценности. Богояд, долговязый веснушчатый мальчик одиннадцати лет, собирал ягоды по поручению воспитателя приюта, в котором он жил. С небольшой плетёной корзинкой в руке он тщательно отыскивал самые спелые ягоды, когда услышал чей-то противно-скрипучий визг, а потом ещё чей-то голос где-то неподалёку. Кто-то звал на помощь. Не колеблясь, Богояд бросил корзину и ринулся на звук. Подойдя ближе, он смог разглядеть богато одетого темноволосого мальчика, стоящего на краю охотничьей ямы-ловушки, размахивающего руками и пискляво зовущего на помощь. Второй мальчик, блондин, был в яме, его руки и ноги тряслись в отчаянной попытке выбраться. Богояд быстро оглядел местность, поднял с земли крепкую ветку и протянул её мальчику в яме, но ветка была слишком коротка, чтобы тот смог до неё дотянуться. Тогда Богояд протянул её брюнету, чтобы тот держал ветку, пока на ней повиснет Богояд и протянет руку блондину; но ответом на его просьбу были лишь широко раскрытые глаза, полные страха. В итоге Богояд просто спрыгнул в яму к мальчику, оказавшись по колено в грязи, и помог ему выбраться. После чего и сам ловко выскочил из ямы, как проворная кошка, отталкиваясь от обсыпающихся стенок. Оба мальчика стыдливо опустили голову перед измазанным в грязи Богоядом. Сделав глубокий вдох, брюнет манерно поклонился. — Дорогой крестьянин, от имени императорской семьи я выражаю благодарность за ваши героические действия. Вы можете рассчитывать на справедливое вознаграждение, как только мы с Тризеем доберёмся до наших лошадей. Мы оставили их неподалёку. — Императорской семьи? Ты чё это, принц Хусгод, что ли? — недоверчиво прищурившись спросил Богояд. — Хусгод Мирагм'а ан Адельф-Ниасо, принц Тафосский, — уверенно произнёс паренёк, едва старший Богояда. — То-то я смотрю, одёжка у вас красивая. Прям как у девок. — Сочтё-ём за комплиме-ент, — обиженно вклинился в разговор писклявый брюнет. — Сочтей. Сочей. Соч… А ты чё стоял, руками махал вместо помощи, как дурак? — Это ты-ы мне-е, холо-оп? Хусгод рассмеялся, — мой друг хотел сказать, что он боялся замарать свои шоссы, вот и не помог. А вам, крестьянин, теперь нужна другая одежда. Пойдёмте же, у меня есть хороший дублет для вас. — Дублет? Ты меня хоронить собрался? Пока тройка мальчишек шла по лесу, Богояд то и дело веселил своих новых знакомых. Даже Тризей, сперва невзлюбивший низкородного мальчика, потешался над его житейским юмором и неприукрашенным просторечием. — Ну вот и наши кони. А вы, Богояд, сюда на своих двоих добрались? — Не, у меня тоже конь есть. А вот же он, — Богояд указал на поляну за деревьями, где среди стада овец жевал чертополох одинокий осёл. — Это осё-ёл, и-и не тво-ой. Он зде-есь уже го-од стои-ит. Правда-а, Ху-усгод. — Верно. Мы с Тризеем здесь часто бываем, но обычно со старшими. Этот осёл здесь давно стоит. — Ну да, я же его год назад и потерял. Нашёлся, наконец-то. — Богояд взобрался верхом на осла, — Вперёд! Иди! В атаку… — Никуда-а он тебя-я не повезё-ёт, скоморо-ох. — Вправду, Богояд, это не конь. Ослы трусливы и в бой не пойдут. — Чё это я не пойду? Я тыщу раз в бою был! — Богояд щипнул осла за гузно тот понёсся петлять между деревьями, пытаясь сбросить с себя рыжего всадника, — назад! Стой! Помогите… Хусгод и Тризей заливались хохотом, смотря как осёл под Богоядом мечется из стороны в сторону. До тех пор, пока внезапным толчком большой силы зверь не опрокинул через себя Богояда. Сделав кувырок через голову осла, Богояд полетел на землю, сильно ушибив спину. — А-а-а-ай! Хусгод соскочил с коня и подбежал к Богояду, — как вы, друг мой? — Богояд делал частые короткие вдохи и не мог выдохнуть. — Тризей, помоги погрузить его на лошадь. Отвезём его к лекарю. — Е-если кто-то узна-ает, что мы-ы были в лесу-у одни-и, то на-ас отруга-ают. Лучше-е ко мне домо-ой. Там сейча-ас никого-о, кроме сестры-ы. Переместив Богояда на лошадь, ребята отправились к дому Тризея. Преодолев высокий каменный забор через массивную дубовую дверь, они на плечах несли Богояда к дому, на пороге которого стояла сестра Тризея. Даже задыхаясь с заплаканными глазами, Богояд был поражён красотой этой черноволосой отроковицы с алебастровой кожей. Ни золотая резьба на фасаде огромного дома, ни геральдические эмблемы на мостовой под ногами, не выражали того королевского величия, которое выражали её совершенная осанка и грациозная походка, когда она торопливыми шажками приблизилась к брату. — Кто это, Тризей? Что стряслось с вами, Хусгод? — защебетал её соловьиный голосок. — Стряслось, жена, — гордо выпалил Хусгод. — Мой друг упал с… коня на ходу. — Отпира-ай, сестри-ица. Поло-ожим его на крова-ать, пока никто-о не заме-етил. — Ой, какой грязный! А что мы делать с ним будем? Его же к лекарю надо. — Не на-адо. Полежи-ит чуто-ок и пройдё-ёт всё. Тризей уложил Богояда на кровать и задрал его рубашку, обнажив красно-фиолетовую гематому, простирающуюся от бедра до ключицы. — Ой, мама! — запищала девочка, закрыв руками личико. — А мо-ожет и не пройдё-ёт… — Вот что, Тризей: я привезу сюда лекаря из города. — Э не-ет, Ху-усгод. Вы-ыдашь ты нас, как всегда-а. Я с тобо-ой пое-еду. — А что же я бу… — не успела она закончить вопрос, как ребята захлопнули за собой дверь. Дрожащая девочка смотрела на поскуливающего Богояда. Наивное воображение, никогда не бывавшей в дурных ситуациях сибаритки, рисовало множество красочных сценариев, каким образом этот мальчик мог получить свою травму. Она спросила его с той опасливостью, которая свойственна домашнему котёнку, когда он впервые видит перед собой другое животное: — Больно? — Н-н-нет. Н-н-не больно с-с-совсем, — сквозь сжатые зубы процедил Богояд. — Правда? А как вы упали? — На нас в-в-вражеское в-в-войско напало. — О нет! Вы сражались? — Я в-в-всех победил. — Невероятно. Ах, хотела бы я посмотреть… Но издалека только. Папа всегда Тризея с собой берёт, а меня дома оставляют; есть приготовь, одёжку постирай, да в доме уберись. Говорят, хозяюшкой Хусгоду буду… — Хусгоду? Ч-ч-чё это? — Родители нас помолвили. Давно ещё. — Р-р-размолвить надо! — Зачем же? — А чё ты, х-х-хочешь за него замуж? — Не знаю… А что делать? — З-з-за меня выходи. — За вас?! А вы кто? Я даже имени вашего не знаю. Меня Ведафорея зовут. — Ведафорея… — с дрожащими губами пробормотал Богояд прежде, чем закрыть глаза. Ведафорея робко коснулась его горячего лба. — У тебя жар! — она намочила в тазе кусочек ткани и наложила Богояду на лоб, как это делала для неё мама. В беспокойстве она стала ходить по комнате, ожидая прибытия лекаря. Некоторое время Богояд пролежал в приюте со сломанным ребром, а после его отыскал Хусгод и нанял своим оруженосцем. Так Богояд, Хусгод и Тризей стали проводить много времени вместе и вскоре стали лучшими друзьями. Но больше всего Богояд любил напроситься к Тризею домой под каким-то мнимым предлогом, чтобы встретиться с Ведафореей. Он всегда развлекал её своими баснями и небылицами, позволяя позабыть о формальностях поведения леди и быть просто ребёнком, а она мотивировала его обучаться грамоте и манерам, чтобы в один день стать достойным её дружбы. Шли годы. На службе у принца Богояд осваивал науки и военное дело, а спустя три года был посвящён в рыцари. Из дерзкого на язык уличного сорванца он обратился в галантного и обаятельного юношу, званого и почитаемого светским обществом. В высших сословиях ему пророчили будущее короля, а барышни выстраивались в очередь за его сердцем, но единственным предметом его воздыханий по-прежнему была Ведафорея. Вместе с сопровождающим взросление ростом забот их встречи становились всё более редкими, но всё более близкими, вплоть до того, что стали считаться неприличными для помолвленной девушки, а потому и более тайными. Богояд боролся с невыносимым чувством бессилия, наблюдая за тем, как Ведафорея готовится выйти за Хусгода. Ведафорея боролась с невыносимым чувством вины за тот таимый огонёк любви к Богояду в самом сокровенном уголке её сердца. Крид (тафосская провинция), 34:11 год. Шестнадцатый день рождения Ведафореи ознаменовал приближающийся брак с Хусгодом. Во всей империи было ощутимо трепетное настроение, люди с нетерпением ждали грандиозного события. Многочисленные работники дворца создавали украшения для зала, изготавливали платья и костюмы для свидетелей и гостей. В городах были организованы фестивали и концерты, на которых выступали лучшие артисты и барды, воспевающие любовь молодожёнов; а на деревнях — традиционные праздники и игры. Она с презрением смотрела на собственное отражение в радостных глазах Хусгода, так как считала себя не в праве разорвать сделку, заключённую не ей, и лишить своего отца обещанного ему титула. Понимая, что она больше не в силах вынести этих терзаний, в тот день она твёрдо решила, что это будет их последняя встреча с Богоядом; она будет молить его о прощении за то, что все эти годы давала ложную надежду, и немедленно прервёт любые его попытки возразить. Дверь поддалась от её уверенного толчка, и Ведафорея ступила внутрь хижины, словно на минное поле. Слова, которые она так тщательно готовила, застряли в горле, превратившись в горький комок. Взгляд Богояда, светлый и пронзительный, словно обжёг её, и она поняла, что её план рушится на глазах. Он шагнул к ней, стремительно сокращая расстояние, и, прежде чем она успела хоть что-то сказать, его руки сомкнулись на её талии. Сильные, словно стальные обручи, они прижали её к его груди, твёрдой и горячей. Ведафорея попыталась отстраниться, но его хватка лишь усилилась. Он накрыл её губы страстным поцелуем, глубоким и требовательным, и она почувствовала, как её тело предательски откликается на его прикосновение. Её руки, словно против воли, скользнули по его спине, ощущая напряжённые мышцы под тонкой тканью рубашки. Она чувствовала, как её щёки горят, а сердце бешено колотится в груди. Его поцелуи переместились на её шею, оставляя за собой дорожку горячих следов. Она слышала, как её собственное дыхание становится прерывистым и неровным, а из губ вырываются тихие стоны. Ведафорея чувствовала, как её тело охватывает волна жара, и она уже не могла сопротивляться. Она понимала, что теряет контроль, но в то же время ощущала странное, почти болезненное наслаждение. Её «нет» превратилось в тихий шёпот, а затем и вовсе затихло. Она отдалась во власть его прикосновений, позволяя ему вести себя туда, где разум уступал место чувствам. Луна висела низко в небе, отбрасывая серебристый свет на двор замка. Воздух был насыщен предвкушением, когда собрались люди, одетые в свои лучшие одежды. Большой зал был украшен роскошными гобеленами и мерцающими свечами, отбрасывающими тёплое романтическое сияние на лица собравшихся гостей. Воздух был насыщен сладким ароматом роз, слабыми мелодиями арфы и отдалённой болтовней людей. Все взоры были прикованы к принцу, стоявшему у алтаря, высокому и царственному в своём церемониальном одеянии; его проницательные голубые глаза осматривали толпу, как будто выискивая что-то или кого-то. Его широкие плечи были напряжены, сильная челюсть застыла в брутальном выражении. Словно по сигналу, двери в дальнем конце зала открылись, и появилась невеста, сияющая в своем белом шелковом платье, украшенном жемчугом и кружевом. Изящность движений и ниспадающие на спину мягкими волнами чёрные волосы делали её похожей на нежный цветок лотоса в тине поклонников; её глаза были опущены, когда отец вёл её к алтарю, как ягненка на заклание. Принц и невеста обменялись клятвами, и их слова потом ещё долго звенели в её ушах. Она чувствовала себя онемевшей, оторванной от окружающего мира, словно дух, которому лишь снится, что блуждает он наяву. Церемония превратилась в туман, в вихрь песнопений и благословений. Родители молодожёнов сопровождали их в покои. Как того требовал традиционный обряд, мать невесты ждала за слегка приоткрытой дверью, вслушиваясь в звуки дефлорации и готовясь принять окровавленную простыню как доказательство невинности девушки. Но Ведафорея была не невинна, и даже более того — уже носила под сердцем ребёнка, хотя ещё сама об этом не знала. С предвкушением неслыханного позора, отчётливой иллюзией голоса матери, голосящего «шлюха», и дрожащей рукой, она позволила Хусгоду подвести её к белоснежной постели, где она легла с закрытыми глазами, а слёзы катились по её щекам. Тыльной стороной ладони Хусгод нежно собрал её слезинки, и лишь когда прислонился к ней всем телом, почувствовав неистовую дрожь, понял, что это не обычный страх первой ночи. — Что за хворь на тебя нашла, дорогая? Его тёплый и заботливый шёпот развеял её колебания, и она открылась ему, сбросив с души груз секрета. Впервые она видела глаза этого мужественного человека мокрыми. Он хотел было с размаху ударить стену, но в последний момент остановил свой кулак, зная, что звук удара будет воспринят ушами за дверью. Ведафорея уже и сама была готова просить избить себя, да посильнее. Он подошёл к стулу со своим облачением и стал одеваться. Сталь его меча сверкнула в свете свечи. Ведафорея отшатнулась к стене, а затем пала на колени перед Хусгодом. — Ты убьёшь меня? Правильно, убей! Убей меня, Хусгод, я не могу так больше. Хусгод страдальчески усмехнулся, прижал острие к собственной ладони, и прислонил окровавленную руку к простыне. Королевство Крид, 34:14 год. Хусгод стоял в дверях детской, наблюдая за трогательной сценой, как Ведафорея с любовью кормит свою двухгодовалую девочку. Режущимися зубками маленькая Нокта покусывала грудь и умилительно тянулась бледными ручонками к лицу матери, а её глаза блестели в полумраке свечей, как две единственных зелёных звёзды в ночном небе. Ему хотелось бы войти, запечатлеть этот чуткий момент, избавиться от колющей грудь тревоги, оставив лишь тёплые чувства, что он питал к этим женщинам, но после того, как Ведафорея рассказала ему прошлой ночью, что она собирается сделать, он понимал — это был штиль перед бурей. «Эгоистка. До чего же дурна. Все эти годы я добровольно подыгрывал ей в этой комедии, да ещё и в роли оленя. Дразнила меня на публике своей притворной любовью, а как только одни останемся — сторонилась, как прокажённого. Думает, что только у неё есть чувства. И я её пальцем без разрешения не тронул, а она — вот так. Ну, конечно — теперь, когда её отец получил титул и империя разделилась на два королевства, она собралась всё рассказать им. Уйти от меня к этому рыжему сопляку. Опозорить нас всех — вот её благодарность.» И хотя Хусгод знал, что на самом деле Ведафорея безмерно ценила его самоотверженный поступок, и для неё это решение далось не легче, но он уже полюбил её дочь как свою родную, и ему было до ресентимента тяжело отпускать их. Первые проблески зари проникли в комнату. Одной рукой укачивая Нокту, другой прикрывая зевок, Ведафорея задержала взгляд на покрытом инеем оконном стекле. Там, за прозрачной поверхностью, первые снежинки кружились в медленном стихийном танце, словно невидимые нити переплетали их в узоры таинственных знаков. Из щелей прорывался холодный утренний воздух, но Ведафорея лишь сильнее прижала к себе дочь, и замерла в ожидании новых фигур на стекле. Вместе с горшком гиацинта на веранде, этим снегом замело и всю ту тревожность, что изводила Ведафорею последние дни. Она восприняла это как знамение. Лицом к лицу она встретила полные опасений взгляды семьи, и ровным голосом произнесла те слова, что ещё вчера не могла сказать даже в мыслях. Гримасы родителей и Тризея отражали презрение пополам с отвращением. На время в комнате воцарилась тишина. На смену тишине пришли истошный крик матери и брань отца. Но то ощущение лёгкости, которое дарило Ведафорее долгожданное признание, было столь эйфоричным, что все их слова словно сливались в одно «ублюдок-блуд-блюсти-блядь» и не имели для неё больше никакого значения. С проклятиями и угрозами в спину, она взяла на руки Нокту, и вышла из дома, твёрдо намереваясь больше никогда не возвращаться. Заканчивая свой завтрак в обеденном зале, Хусгод время от времени поглядывал на открытую дверь и прислушивался к приближающимся шагам уже ожидаемого им Тризея. Как только тот вошёл, то сразу же достал меч из ножен и бросил на пол рядом с Хусгодом. Громкий лязг металла о камень отзвуком прошёлся по всему дому. — Что это? Неужто на дуэль меня звать собрался, — измывательски произнёс Хусгод. — На дуэ-эль, да не со мно-ой. Ты зна-ал? — Знал. Всё это время. — И после э-этого, ты себя мужчи-иной счита-аешь? — А что же я должен был сделать, посадить твою сестру на цепь и насиловать? — Ты ры-ыжему вы-ызов бро-осить до-олжен, тупи-ица. — Зачем? Ради чего? Ради женщины, что любит другого? Ну да, вот убью его, и тогда точно меня полюбит. — Идио-от, не ради неё-ё, а за че-есть свою. И мою-ю, е-если уж на то-о пошло-о. — Твоя честь меня мало интересует, а со своей разберусь как-нибудь. — О Но-окте ты поду-умал, недоу-умок, как она жи-ить с такой сла-авой бу-удет? Дерзновенная улыбка сошла с теперь задумчивого лица Хусгода. — Я услышал тебя, Тризей. Теперь ступай вон отсюда. Хусгод поднял лежащий перед ним меч. Богояд сидел у теплого сияния потрескивающего камина, его глаза были устремлены на танец мерцающих языков пламени перед ним. Нокта удовлетворенно ворковала в его объятиях, не обращая внимания на внешний мир. Он ласково напевал для неё песенку, пока Ведафорея отправилась в лес за ягодами барбариса и брусники для чая. Луна ярко светила сквозь прорехи между ветвями, и Ведафорея проворно пробиралась между ними, стараясь не пропустить ни одного спелого плода, который уже был готов к сбору. Она наполнила свою корзину сочными красными, фиолетовыми, жёлтыми и оранжевыми плодами, которые выглядели так аппетитно, что от одного взгляда на них у неё заныло во рту. Когда она подняла голову, услышав приближающийся хруст и топот копыт, то увидела хорошо знакомого ей белого коня, грива и хвост которого были припорошены снегом, струшенным с веток. Всадником был Хусгод, облаченный в свои доспехи, с мечом, перекинутым через широкую спину. Его лицо было серьёзным, а светлые волосы развивались, как золотые лучи, но Ведафорея испытывала страх, а не благоговение перед этой величественной фигурой. — Где он? — не выражая никаких эмоций спросил Хусгод. — Что ты задумал? — выронив из рук корзину подбежала к коню Ведафорея. — Он в доме? Скажи ему, чтобы вышел, а сама зайди внутрь и жди меня. — Ты спятил. Уходи, сейчас же! Но Хусгод поднял коня на дыбы, пытаясь прогнать с дороги Ведафорею. В отчаянной попытке остановить его Ведафорея бросилась перед конём на колени. Хусгод не успел среагировать, и на спину Ведафореи с большой силой обрушились копыта мощного жеребца. Хусгод спешился и поднял на руки её обмякшее тело. Из её более не движимого дыханием рта пошла кровь. Схватив свой меч, Богояд вышел на доносящийся из леса гул и направился к двум едва различимым фигурам, пока не встретился взглядом с Хусгодом, сгорбившимся и рыдающим над окровавленном телом Ведафореи. Богояд чувствовал, как в нём растёт, кипит и бурлит неистовый гнев, пока тот не вырвался наружу с гортанным рёвом. Дрожащей рукой он сжал эфес, его глаза стали дикими, а лицо исказилось от ярости, когда он двинулся на Хусгода. Хусгод не стал дожидаться удара. — Это ты. Это ты сделал. Это твоя вина! — с этими словами Хусгод сделал выпад и нанёс остриём меча сквозную рану в живот Богояда. Богояд упал на колени. Мир вокруг него помутился, дымка агонии сжала его изломанное тело. Кровь, его собственная, горячо потекла по его рёбрам, пропитывая снег под ним. Его дыхание стало прерывистым, каждое последующее было мучительнее предыдущего, но не боль пылала в нём ярче всего. Это была ненависть. Этот огонь отказывался угасать. Он поднял голову медленным, дрожащим усилием, глаза устремились к глазам Хусгода. Вот он стоял, невредимый, непоколебимый. Незаслуженно живой. Зубы Богояда сжались, когда он изо всех сил пытался удержаться в сознании, но его конечности дрожали от истощения. Он не упадёт. Не перед ним. Пока ещё нет. Каждая унция воли, оставшаяся в его потрёпанном теле, была направлена против притяжения тьмы. Громкий выдох вырвался из его горла, когда он заставил себя остаться в вертикальном положении. Пока ещё нет. Но боль… она грызла его, тянула вниз. Его зрение ещё больше затуманилось, по краям ползли тени. Он чувствовал, как силы покидают его конечности, ускользают сквозь пальцы, как бы крепко он ни старался их удержать. И когда груз стал слишком большим, его тело сдалось. Он рухнул на холодную землю. Но даже когда сон охватил его, его разум не успокоился. Несправедливость. Это горькое слово эхом отозвалось в нём, словно проклятие. Как легко жизнь повернулась против него, как быстро всё было украдено. Но жестокость судьбы не сказала последнего слова. Когда его разум погрузился во тьму, он цеплялся за одну-единственную мысль. Месть. Когда Богояд проснулся, его тело ныло от глубокой, изнуряющей кости ломоты. Он заставил себя открыть глаза, ожидая худшего. Морозный воздух был пропитан запахом крови. По его жилам пробежал холодок, тяжелее любой физической боли. Ведафорея. Его сердце колотилось о рёбра, когда он повернул голову. Но место, где она была, где она должна была быть, было пусто. Только давно занесённые снегом следы трагедии. Он потащился вперёд, игнорируя жжение в мышцах, к домику, к маленькой деревянной кроватке, где спала Нокта. Пустота. И внутри у него пустота, острее любого лезвия. Горе сначала наступало медленно, холодное и отдалённое, как будто его разум отказывался принять то, что его глаза уже видели. Но с каждым вздохом оно становилось тяжелее, тяжесть, которую он не мог нести. Он попытался встать, но его тело предало его, слишком слабое и сломленное, чтобы подняться. Там, один в лесной тишине, лежал Богояд среди руин всего, что он любил. Дни, недели, он не мог ничего сделать, кроме как пребывать в тени своей потери. Силы медленно возвращались, но рана внутри него так и не затянулась. Когда его тело окрепло настолько, чтобы двигаться, именно горе держало его в цепях. Бывали моменты, когда он поднимался, его руки дрожали от ярости, готовый нанести ответный удар, но куда ему было идти? Что он найдёт? Невозможно было вернуть то, что было у него отнято. И так продолжалось. Дни сливались в месяцы, а месяцы в годы. Годы, проведённые во тьме. Богояд исчез из погубившего его мира. Он спрятался глубоко в лесу, где его никто не мог найти, где память о его утрате могла спокойно гноиться. Он стал тенью того человека, которым был когда-то. Ничто другое не имело значения, кроме часа расплаты. И этот день настанет. Он позаботится об этом. Хусгод считал его мертвым. Пусть так и дальше считает. Пока мир продолжал существовать без него, Богояд ждал. Он научился жить в молчании. Он оттачивал свои навыки, готовил свой удар и в каждый момент тишины представлял себе день, когда Хусгод заплатит. Он не должен был умереть тихо. Когда придёт время, Хусгод узнает, что значит потерять всё. И вот в один прекрасный день спокойствие пошатнулось. Поначалу это был далёкий звук, эхо голосов, прорезающее тишину леса. Богояд не обращал на него внимания. Путешественники были на этих тропах достаточно частым явлением. Но что-то в тоне, грубый смех, хруст веток под тяжёлыми сапогами, привлекло его внимание. Королевская охота. Он тихо передвигался сквозь подлесок, шаги его были бесшумны по сырой земле. Из тени деревьев он увидел их, большой отряд охотников с дорогим снаряжением, каждый на коне. Их было много, слишком много, чтобы сосчитать с первого взгляда, но его взгляд сразу же остановился на двух фигурах впереди. Хусгод и Тризей. При его виде холодная искра пробежала по венам Богояда. После всех этих лет, после всех ожиданий, вот он, так близко, что достаточно одного удара, чтобы прикончить его. Дыхание Богояда замедлилось. Ярость вцепилась в край его самоконтроля, но он не позволил ей вырваться на свободу. Пока ещё нет. Слишком много свидетелей, слишком много стрел и лезвий между ним, и его местью. Сейчас было не время, но время приближалось. Беззвучно он вернулся туда, где ждала его лошадь. Он натянул капюшон на лицо и прыгнул в седло. Осторожной рукой он направил животное вперёд, тихо вклинившись в хвост охотничьего отряда. Никто не заметил лишнего всадника. Он держал голову низко, его лицо было скрыто. Они не увидят. Пока ещё нет. И когда наступит момент, они не заметят обрушившегося на них удара. Пока не станет слишком поздно.