Наследники чужой воли

Вэй Усянь сидел на дощатом пирсе, опустив голые ноги в воду. Вокруг, куда ни глянь, было озеро, полное невероятно красивых фиолетовых, розоватых и белых лотосов! Закат был багряный , и в этом свете лотосы были ещё красивее. Утро и вечер усиливали их красоту. С утра капельки росы в восходе солнца заставляли лотосы светиться драгоценными камнями. А вечером они обретали дополнительные краски. А ещё они дарили изумительный аромат, который в жару в течение дня становился стойким и пряным. Усянь обожал это место и всегда, когда хотел побыть один, приходил и опускал ноги в тёплую воду, смотрел на бескрайний, казалось, мир лотосов и думал о жизни, о себе и людях вокруг. Сегодня на душе Вэй Усяня было особенно тяжело. В день отъезда приёмного отца Цзян Фэнмяня на Собрание Кланов, он случайно услышал его разговор с Цзян Чэном. Нет, он не подслушивал — брат орал на всю Пристань Лотоса, полный праведного гнева. Вот так и узнал Усянь, что оказывается на душе брата огромная боль — в детстве у него были собаки. Брат вообще всегда очень любил этих животных. Но когда Вэй Усяня взяли, тот очень боялся собак, что, собственно, и осталось до сих пор, и у его брата забрали фактически его друзей, насильно предложив вместо них чужого ребёнка. Цзян Чэну тогда соврали, что их просто отдали по домам в соседнее селение. Когда Цзян Чэн стал старше, он искал их, как оказалось, расспрашивая всех. И не нашёл. И постоянно допытывался у отца, куда их отправили. И вот недавно отец, думая, что это уже не важно, признался вскользь, что их всех тогда просто убили, чтобы не мучиться с поиском хозяев. Но это оказалось оглушающим событием для брата. В итоге этой правды разразился оглушительный скандал. Отец признался, где закопал их. И вот Цзян Чэн уже второй день сидел там и выл. Вэй Усянь видел. Близко не подходил, чтобы не обнаружить себя, но видел, что происходит с братом. Ему, конечно же, хотелось подойти, но он не решился. Хоть его вины и не было в гибели несчастных животных, всё, что случилось, произошло из-за него. Год назад, когда Цзян Фэнмянь официально усыновил его, Вэй Усянь очень радовался, несмотря на недовольный вид мадам Юй! Он и представить себе не мог, что его появление в Пристани Лотоса могло когда-то принести столько страшных последствий. Он опять вспомнил фигуру брата, скорчившуюся над маленьким холмиком. Нет, он понимал, что вины его за смерть собак перед Цзян Чэном нет, но сможет ли тот перешагнуть через боль и утрату и захочет ли снова назвать его братом, после того, как стало понятно, какой ценой у него появился этот брат, которого он вовсе и не просил. Если бы только это было возможно, он бы не усомнился в том, что шанс быть в близких дружеских отношениях, как раньше, с Цзян Чэном у него ещё представится. Но было много различных моментов, про которые раньше он старался не думать. Сейчас они все почему-то всплывали в его голове. Вэй Усянь часто ощущал вину и стыд перед братом за хвалебные слова главы Цзяна о том, что на его таланты нужно равняться. Цзян Чэн потом надолго исчезал из виду, а после всё было как обычно. И раньше Усянь думал, что тот обижается, а потом прощает, со временем, понимая, что это глупо — обижаться на него, Усяня. Но что если это не так? Что, если обиды накапливаются? И вот эта, последняя, связанная с гибелью дорогих ему существ, перевесит чашу привязанности, которая есть у брата, в сторону ненависти. Вэй Усянь и раньше задумывался, что ему не место в Юньмэне. Он мог бы стать молодым странствующим заклинателем, но его всегда держало чувство долга перед семьёй Цзян за то, что его спасли от голодной смерти в детстве и воспитали, за все те навыки заклинательства, которые он получил. За деньги, что ему давали, за одежду, крышу над головой. В общем, за всё. Будучи человеком совершенно не меркантильным, он бы, возможно, не задумывался об этом и вовсе. Но мадам Юй своими вечными тирадами таки сумела вбить чувство долга и вины очень глубоко. В какой-то момент в детстве он даже перестал есть, потому что та постоянно его попрекала куском, и упал через несколько дней в обморок. Конечно, лекари быстро разобрались, в чём дело, и та же мадам Юй устроила скандал, что он неблагодарный, хочет себя угробить, а как же его долги перед семьёй?! Вэй Усянь перестал понимать, как тогда быть, и всё же старался, чтобы лишних затрат на него не было. Он никогда не просил новую одежду или какие-то безделушки. Вот только Цзян Фэнмянь не забывал про него. И всегда, когда Цзян Чэну меняли гардероб одновременно с ним, это делалось и для Вэй Усяня, хоть он и не просил. А ещё подарки от приёмного отца, порой только ему одному, на глазах брата. Он потом пытался их отдать последнему, но Цзян Чэн не брал. И в итоге он сам тоже не мог пользоваться ни духовной флейтой, ни кинжалом, ни набором кистей для письма, что были ему подарены. Сейчас он сидел, глядя на чарующий закат, и даже улыбался, но душа его выла от осознания того, что всё неправильно. Всё, что происходило с момента его появления здесь, было изначально неверно. И самое страшное, он никак не мог повлиять на это в прошлом. Понятия не имел, как это изменить сейчас, и главное, не понимал, что делать в будущем. Этот прекрасный лотосовый рай, к сожалению, не его место. Тут он принёс боль и раздор в семью. Но где его место? Как понять, куда стремиться? Душа пятнадцатилетнего юноши не знала. Уйти нельзя — будешь неблагодарным предателем. Оставаться тоже нельзя — напоминание для брата о виновнике гибели его собак. Сегодня он пытался вытащить сестру на разговор, потому что запутался, но она лишь посмотрела на него и проговорила шёпотом: — Ох, А-Сянь, всё так сложно. Просто дай ему время. Ладно? Всё будет хорошо. И убежала со слезами на глазах. Вэй Усянь пытался вспомнить. Но всегда почему-то перед глазами были оскаленные пасти и горящие гневом глаза зверей, готовых растерзать его. Откуда это? И кровь на мордах. Нет! Это не собаки Цзян Чэна! Это какое-то совсем другое воспоминание... Усянь напряг память. И вот он видит маленького А-Чэна, который машет ему, а вокруг... О нет. Вокруг него щенки. ЩЕНКИ! Маленькие пухленькие комочки с мягкой шёлковой шерстью: один рыжий, как осенний лист, другой чёрный с белыми лапками, третий полностью золотистый. Они крутятся у ног и издают смешные звуки: тоненький скулёж и радостный визг. Один щенок падает на спину и барахтается, размахивая пухлыми лапками, другой пытается поймать свой хвост. И большая собака, видимо, мама малышей, добрая и терпеливая. Цзян Чэн поднимает одного кроху, самого маленького, с висячими ушками, целует его в влажный нос, прижимает к себе, и щенок счастливо лизнул его в щёку. Глаза А-Чэна светятся от восторга. В голове Усяня раздаётся детский смех А-Чэна: — Чего стоишь, выбирай! Какой тебе нравится? Они все прекрасны! Смотри, этот пытается грызть мой рукав! А этот так смешно чихает! Подходит Янли и смеётся, когда малыши бегут к ней. Один спотыкается о свои лапы, но тут же встаёт и снова бежит, хвост трубой. Она тоже берёт щенка — рыженького, который тут же начинает играть с её волосами. Мама-собака большая, но спокойная, и она наблюдает то за одним своим ребёнком на руках у А-Чэна, то за тем, кого взяла Янли. Хвост у неё медленно виляет — видно, что она доверяет детям. Потом она смотрит на Усяня и делает шаг в его сторону, глаза добрые, но тот... Страх, крик и темнота. Вэй Усянь покачнулся и чуть не свалился в воду. Сердце его колотилось. Ужас прошлого накатил на него, обдав жаром. Он начал тяжело дышать, пытаясь вернуть душевное равновесие. Его мозг лихорадочно соображал, что было дальше. Цзян Фэнмянь, кажется, подошёл и начал ругать своих детей. Вэй Усянь услышал визг собаки, которую ударили , крики А-Чэна, чтобы не забирали щенка из его рук, просьбы сестры. Это было ужасно. Вэй Усянь почему-то только сейчас вспомнил этот момент. Через сколько всего пришлось перешагнуть двум детям, чтобы смочь полюбить его, Вэй Усяня, принять его! Сбоку раздалось покашливание. Юноша обернулся. Цзян Чэн в помятой и грязной одежде стоял на пирсе недалеко от брата. Лицо его было измождённым, под глазами синяки от бессонницы, а на костяшках пальцев — свежие ссадины. — Эм... — произнёс он сдавленно и посмотрел на носки своих измазанных в земле сапог. — Я тут... был занят немного. Надеюсь, ты меня не искал, и... — Нет, я... — Вэй Усянь не знал, что нужно говорить, и просто стал смотреть на закат, ожидая, что брат сейчас скажет что-то страшное, которое он так не хотел бы услышать. На душе было так тяжело, что смотреть на Цзян Чэна не было никаких сил. Что если в его глазах будет ненависть? Что если он скажет, что не хочет больше видеть причину гибели своих любимцев? Сердце билось отчаянно. — Любуешься закатом. — Да. — Вэй Усянь улыбнулся, но улыбка вышла какая-то жалкая и кривая. Цзян Чэн направился к нему, и в вечерней тишине слышался скрип досок пирса под его ногами. — Жарко, — проговорил Цзян Чэн. — Может, искупаться? — Давай! Тот одобрительно хмыкнул и начал скидывать одежду, сапоги, а потом в одних нижних штанах сиганул прямо в заросли лотосов. Вэй Усянь не любил купаться здесь, прикосновения мокрых склизких стеблей было неприятно, словно руки речных гулей. Цзян Чэн ушёл под воду с головой, потом вынырнул, глотая воздух. Брызги упали на лицо Усяня, и показалось, что они жгут его щёки. — Давай сюда, чего там сидишь? Вода волшебная! — И Цзян Чэн улыбнулся. Улыбка у него тоже вышла не ахти, но Усяня обдало теплом и радостью, и, кажется, груз на его плечах стал чуть меньше. Он тоже скинул сапоги и стал развязывать пояс. — Тут что-то есть! — раздался голос А-Чэна, который стал крутиться между лотосов. — Меня что-то ущипнуло за ногу... Вэй Усянь быстрее скинул халат и в рубахе и штанах бросился в воду. Цзян Чэн тем временем неожиданно резко пошёл под воду. Вэй Усянь, открыв глаза в мутной воде, сквозь ветви лотоса различил гуля, что тянул брата на дно, и поплыл наперерез. Главное схватить за горло, а уж потом можно бить, пока тварь не сдохнет. Но первым делом отцепить руки и дать брату шанс выплыть. Цзян Чэн делал кучу резких и лишних движений, что не позволяло подплыть близко. Пришлось плыть ещё глубже, чтобы снизу, обплыв гуля, перехватить его. Но как только существо увидело его, оно застыло, отпустило хватку и с жадным восторгом стало смотреть Вэй Усяню в глаза. Было сложно понять, видит тварь его или нет, глаза мертвеца были мутными. Зрелище было странным. Существо с длинными развевающимися волосами под водой смотрело с улыбкой. Луч заходящего солнца осветил воду, и картина стала ещё нереальней. Вдруг меч в мгновение ока пробуравил тело твари насквозь, и вода стала наполняться струями чёрной крови. Неожиданное видение смеси красоты и ужаса исчезло. Мерзость и только! Послышался крик брата над водой. Вэй Усянь резко почувствовал нехватку воздуха и поплыл вверх. Последний рывок был уже критическим. Всплыв, он с трудом стал глотать воздух. Понадобилось несколько секунд, чтобы сориентироваться. Пирс совсем близко, Цзян Чэн с мечом в руках, белый и с выражением ужаса на лице. Вэй Усянь устало улыбнулся и поплыл к брату. Тот опустился на колени и протянул руку. Вэй Усянь уцепился дрожащей рукой за руку брата и стал забираться на спасительный досчатый пирс. Он тяжело дышал, в голове была сумятица. «Что это такое было? Что со мной не так? Почему так было страшно именно сейчас?» Вэй Усянь с детства охотится с братом на гулей. Сестра тоже помогала им порой. И ночные охоты были частыми у парней. Он уже давно не боялся этих тварей. Они были неосмысленными существами, жаждущими убийства — но у этого утопленника были эмоции. Потом гули не смотрят, так как глаза у них мертвы. Ориентируются они скорее на запах и слух, на ощущение движения. А этот явно смотрел на него. Осмысленно и улыбался — эмоция, человеческая, настоящая, похожая на узнавание кого-то, кого давно не видел. И всё это вселило страх, будто защита от переживаний по поводу убийства этих тварей, что зиждилась на постулате, что все гули — чудовища, которые нуждаются в уничтожении, была только что разрушена. — Ты в порядке? — раздалось над ухом. — А -Сянь, открой глаза, ты меня слышишь? — Его не сильно ударили по щеке. — Пожалуйста! — раздался жалобный всхлип брата. А на душе Вэй Усяня разлилось счастье! Если брат всё ещё способен плакать из-за него, значит, всё ещё есть шанс сохранить их дружбу и привязанность, в которой он так нуждался. Ведь, несмотря на внешнее частое веселье и общительность, Вэй Усянь был очень одинок в душе. В голосе Цзян Чэна не было ни злости, ни обвинений. Только испуг и настоящая тревога. И это давало надежду. Вэй Усянь медленно открыл глаза и увидел полное беспокойства лицо Цзян Чэна. Тот облегчённо выдохнул и откинулся назад, но руку от плеча брата не убрал. — А-Чэн... — тихо начал Вэй Усянь, голос дрожал. — Прости меня... Из-за меня твоих... Из-за меня ты потерял их, и я... — Замолчи, — резко прервал его Цзян Чэн, но в голосе не было гнева, только усталость. Он провёл рукой по лицу,— Это не имеет к тебе отношения. Всё это... всё это отец. Только он принял решение, только он дал приказ, и только он врал мне все эти годы. А ты... — он помолчал, глядя на закат. — Ты тоже стал жертвой его выбора.