a decade later

— Ты же художник, — Хосок тычет вилкой в желток. — Должен чувствовать момент, когда надо остановиться. — А ты — контрол-фрик, — Юнги слизывает с его пальца каплю масла. — Но я тебя прощаю. Хосок заливается звонким смехом и приобнимает возлюбленного за талию, притягивая к себе ближе. ㅤ

╼╺╺╺╺╺╺╺╺╺ ╾

ㅤ Люди всегда совершают ошибки. Абсолютно каждый из нас в какой-то момент своей жизни что-то сотворил, о чем впоследствии сожалеет. Только вот масштаб этих ошибок у каждого разный. Кто-то не может забыть о том, что не успел что-либо сказать, другой постоянно думает о неправильно принятом решении, а третий до сих пор помнит, как сказал кому-то обидные слова. И в каждом из нас живет совесть. Она находится в нашем теле с самого рождения и сопровождает каждого до конца его жизни. Точно также развивается как и все тело. Кто-то порой ее игнорирует, а кто-то прогибается под ее влиянием, властью. И тяжело, на самом деле, ощущать, как она тебя душит изо дня в день. Тяжело чувствовать на себе ее холодный и строгий взгляд, каждой своей клеточкой тела осязать, как он проникает под кожу, сверлит, рубит кости. Тяжело врать самому себе и пытаться ее провести, полагая, что ты намного умнее. Как бы ты ни старался, что бы ни делал, у тебя никогда ничего не выйдет. ㅤ И Хосок был таким же. Долго и упорно пытался скрыться от расправы. Долго вел игру с самим собой, но так и не смог уйти победителем с ринга. Это бессмысленно, если имеешь хоть каплю эмпатии. ㅤ — Лучик, закрой глаза. — слышится из-за спины и парень послушно исполняет просьбу. Теплые чужие руки медленно скользят по плечам, шее. Во что-то пушистое ее оборачивают. Чья-то ладонь плавно проводит по темным волосам, поглаживает, а где-то совсем далеко доносится тихий смех. Он как эхо в туннеле, исчезает так же быстро, как и появляется. — Все готово, открывай. Разлепляет блаженно веки, смотрит на возлюбленного с улыбкой. После переводит взгляд на вещь, которую придерживал парень, и замирает. Хосок освобождается из сладкого плена ласковых прикосновений и вырывает зеркало, подносит ближе, осматривает свое отражение. На шее красуется яркий желтый шарф с милыми глазками. ㅤ

Понимаешь, я не могу смотреть на себя...

ㅤ ㅤ Чувствуя накатившую тошноту от увиденного, отбрасывает от себя его и раздраженно просит парня покинуть комнату, глядя на груду осколков в углу. ㅤ

...но не хочу показаться слабым.

ㅤ Так какого же это — терять близкого человека по своей же вине? Какого находить после всего случившегося ледяное тело в петле? Держать окоченевший труп, глядя в мутные, покрытые пленкой, глаза, и понимать, что ты опоздал. Не вытащил из глубокой ямы отчаяния и был слеп, раз не видел многочисленные ссадины на чужом теле. Был глух, раз не слышал истеричные крики, просящие о помощи. Какого это — ненавидеть себя и вместе с тем — свою любовь? ㅤ ㅤ Хруст ржавых петель эхом разносится по комнате. Тяжелый запах плесени и чего-то сладковато-гнилостного в воздухе летает. — Хосок... выпусти... — стонет за дверцей подвала сорванный голос. Он заслуживает этого. Каждый хрип. Каждый удар. Каждый стон, вырывающийся из пересохшего горла. Хосок медленно проводит пальцами по шершавой поверхности двери, собирая под ногтями отслаивающуюся краску. В ушах пульсирует кровь. — Ты же сам хотел быть ближе ко мне, - шепчет он, прижимаясь лбом к холодному металлу, целует его. — Вот теперь мы действительно близки. И никто нам больше не будет мешать. ㅤ Болото страха затягивало его. Чувствовал, как ил — холодный и липкий — заползает под кожу, медленно поглощает. ㅤ

Так ты потерял любовь или чужое восхищение?

ㅤ

ㅤ И хуже всего пытаться заполнить пустоту суррогатами. Какой толк от этого, если она не закрыта? А она черной дырой сожрет все, чем ее накрывали. И вскоре начнет засасывать в свою тьму и тебя. ㅤ ㅤ

╼╺╺╺╺╺╺╺╺╺

ㅤㅤ — Вроде записывает... — шепчет под нос парень и усаживается в кресло, а после поправляет камеру, направляя объектив на себя. С минуту он молчит, собирается с мыслями. Его бледное лицо лижут десятки огненных языков, отсвечивающихся от камина, но в глазах не было искр. Пусто. Как и в этой старинной хижине. Ни одного зеркала не видно — занавесили. Даже в деревянных рамах не было стекол — выбили. — Привет, Чон. — пытается лучезарно улыбнуться, но лишь оскал на лице проявляется. — Он ушел... Покинул меня, — Хосок нервно перебирает пальцами шнурок на толстовке и прикусывает внутреннюю сторону щеки. — но... я ничего не чувствую... почему? Последние слова вылетают из груди вместе с грузным выдохом. Он уже тянется за сигаретой, но вдруг одергивает руку. — Я читал, что... люди... когда они теряют кого-то... они плачут. Страдают. А я? Грудь его поднимается, глаза бегают по комнате в поисках кого-то. — Он повесился... но... — он замолкает, проглатывая пару скупых слез. — Я правда не хотел, чтобы все так окончилось... Брюнет прерывисто выдыхает, из раза в раз взглядом встречаясь с маленькой горкой пепла, что находилась на столе. Чувство злости будто раскаленная смола стекает с языка и заливается в каждую камеру гипсового сердца, а шею медленно обвивают тугой проволокой. Он не может мириться с такой реальностью. Не хочет оставаться наедине со своим главным врагом, что находится внутри. — Я делал все, что требовалось. Даже больше. — рычит он. — Что еще ему нужно было? Хосок вскакивает с места и роняет стул, что вскоре скрывается под столом. Медленно, совсем по-царски, обходит комнату и с презрением вглядывается в фотографии, где изображен Юнги. Подходит к каждой. И разбивает. Все они с громким треском ломаются и разлетаюся по всему полу, впиваясь в голые стопы осколками. — Почему... он... — парень давится обидой. — Почему... так поступил... Все внутри цунами кроет. Ногти царапают слащавое личико на каждом изображении и рвут на его месте дыру. А в голове только слова из записки крутятся:

- « Я т̶е̶б̶я̶ л̶ю̶б̶л̶ю̶ устал... Очень устал чувствовать себя ничтожеством. Устал и от голосов в голове. Без меня тебе будет лучш...»

Но Хосок не дочитал до конца. Сжег бумажку, начав задыхаться. Пытался понять свои эмоции, пытался понять Юнги. Не смог. Шумно, судорожно вдыхая полной грудью, он переводит взгляд на упавшую рядом камеру. Подползает к ней ближе, берет в руку и оглядывает кривую трещину на линзе, проводит по ней пальцем. — Я не умею любить, Чонгук, — шепчет тихо парень с улыбкой, качая головой. — Просто... не умею... ㅤ ㅤ

Замерзал в моих объятиях, терпел и любил.

Я его не остановил.

ㅤ

╺╺╺╺╺╺╺╺╺╾ ㅤ Хосок вновь нажимает «воспроизвести». И вот снова этот голос в наушниках, но звучит он иначе, чужой — не его, кого-то другого, кого в живых больше нет. А он все ждет, когда внутри хоть что-то дрогнет, но сердце по прежнему молчит. В зеркале парень тоже иногда ловил взгляд незнакомца — впалые щеки, тусклые глаза, губы все в трещинах. Но где-то там, под слоем грязи и шрамов, еще оставался тот Хосок, который старался начать все заново. И он начинал. Встречался, вроде как и любил. Пытался быть ласковым. Пытался быть заботливым. Хотел выйти на путь истинный. Но к истокам возвращался. ㅤ В крохотную комнатку заходят. Медленно шагают по блестящей плитке и подходят к сидящему за рабочим столом парню. Грубыми губами касаются затылка, проводят кончиком носа по смуглой коже на шее, жадно вдыхая аромат одеколона. — О чем задумался? — шепчат прямо в ухо. Хосок не отвечает. Лишь ежится от неприятного контакта и одергивает тянущуюся к лицу руку, стискивая зубы. — Не хочешь развеяться? Я вижу ты... Фраза обрывается. Руки сжимают чужое горло, а в глазах только ярость прослеживается. — Юнги, мне некогда. И снова не Юнги. ㅤ ㅤ И так прошел год. Два. Пять. Тело цеплялось, хотя давно надо было сдохнуть. Он считал дни по сигаретным ожогам на руке, но цифры путались. То ли десять лет, то ли десять минут.  Пальцы скользнули по шраму — грубому, неровному, как и все, что он сделал после его похорон. Надпись уже почти не читалась, но он знал, что там лишь имя из четырех букв. Так же, как знал, что на правой ноге осталось его имя, выжженное татуировкой, а на плече — еще один шрам, оставленный в пьяном угаре. ㅤ

Я... блядь... Я не могу. Не могу дышать. Не могу спать. Не могу забыть. Каждый день — одно и то же. Наркотики, водка, боль. И снова по кругу. Как будто я уже мертв, но тело еще не поняло.

ㅤ

И что теперь? Что осталось от мечты привести с ним жизнь? Куда пропали все цели? Рассыпались. Сгнили. Как и он сам. ㅤ Кровь оказалась слишком густой. Хосок лежал в ванной, запрокинув голову. Рука все еще держала бритву, но пальцы онемели. — Почему так медленно? Глаза слипались. В ушах — шум. Он представил, что это море, что его уже выбросило на берег Но когда открыл глаза — увидел лишь потолок с трещиной, которая криво улыбалась ему сверху. Попытался пошевелиться — не смог. Тело отказало, хотя сердце и билось. — Ты даже это не можешь сделать правильно. — слышится из под воды. Из разреза на запястье вылетела муха. Потом — еще одна. Они копошились у раны, будто жили там давно. Хосок засмеялся. Смеялся, пока не начал задыхаться. После — тьма. Затем ослепительная вспышка утра. И бритва на полу, в луже уже коричневой воды. Мухи — мертвые, плавающие вверх брюхом. И он — живой. Опять. ㅤ Сейчас же он сидит полураздетый на ступенях деревянного домика за городом и докуривает уже пятую по счету сигарету. Выдыхает белесый дым сквозь сомкнутые губы, наблюдая за последним летающим комаром где-то возле лица. Он назойливо кружит у носа и все не может сесть. А Хосок сбивает его ядовитым паром от сигареты и с усмешкой смотрит, как насекомое падает в уже редкую желтую траву и теряется из виду. Жизнь так просто сломать, оказывается. Сплевывает слюну и зевает. Прикрывая глаза, зарывается руками в грязные, спутанные волосы и слушает тихое мурчание радио, что пристроилось рядом. Он давно уже бросил попытки начать нормальную жизнь в городе и перебрался жить на дачу. Здесь только он, лес, пение птиц, серое солнце. Только его пустые мысли, сердце. Приятная музыка убаюкивала, обволакивая сознание ватным маревом. Облокотившись на колени, Хосок ощущал, как трели птиц растворяются в хвойных макушках, как треск ветвей превращается в колыбельную. Звуки сплетались в нежную мелодию, кружившую у виска теплым шмелиным жужжанием.

Порой даже задумываюсь...

Мелодия дрогнула. Одна нота застряла, зависла, превратилась в назойливый писк.

...действительно ли я его ценил?

Писк перерос в визг. Визг — в вой. — Почему... ты... не... спас... Голос пробился сквозь помехи. Каждое слово отдавалось ударом тока по нервам. Музыка сбилась, заикалась, превратилась в какофонию. Кислый запах рвоты ударил в нос. Едкий, заставляющий давиться. Голоса теперь кричали в унисон, но их было слишком много. УБИЙЦА!

Не забывайте принимать препараты для купирования симптомов шизофрении.

Я НЕ ХОТЕЛ...

Он подрывается с места, прерывая свой сон. В панике кружится на месте и хаотично исследует взглядом местность, но всюду лишь деревья. Трясущимися руками шарит по карманам джинс в поиске блистера с таблетками, но оттуда высыпается могильная земля. В ней копошатся личинки. Они цепляются за одежду и ползут к шее уже длинными цепнями, окольцовывая ее. Вгрызаясь в плоть. Хосок лихорадочно цепляется за скользкие тела, пытается вырваться, но они лишь сильнее сжимают все тело, разрывая тонкую кожу и ломая кости. Они заползают в свежие раны, лезут в грудную клетку. Вдруг взгляд парня мимолетно падает на изуродованное радио, из которого уже показалась одна бледная рука, царапающая покрытие крыльца. — Он жив... — рука поползла в сторону Хосока, быстро перебирая по земле пальцами. — он все еще жив. Сорвался в бег — и мир расползся по швам, разделив глубокой трещиной лес от хижины. Ноги режутся не о камни — о осколки зеркал, в каждом из которых он душит Юнги. Пробегает еще метр — душат уже его.

ДА ЛУЧШЕ БЫ ТЫ СДОХ.

— Хосок... — зовет голос матери где-то под ногами и длинные руки тянутся к парню, хватают его за стопы, тянут в мокрую почву.

Его родители ненавидели меня. И правильно делали.

Слезы одна за другой скользят по острому лицу, стекая вниз, падая на мерзлую почву. Горькая вода застилает глаза, мешает видеть, а ветер высушивает их, оставляя лишь соль. Деревья дышат, качаются. Своими ветвями заслоняют впереди дорогу и царапают кожу. — Топчи... Топчи... Топчи! — ликуют голоса, заливаясь смехом. Чонгук... или тебя тоже никогда не было? Чья-то рука все же дотягивается до парня. Падает. Насаживается на острые шипы белоснежных роз, роняя на невинные лепестки едкую желчь. Болит. Тело ноет. Ноги не слушаются. Но ревет сильнее сердце, что уже готово вырваться из клетки костей, словно дикая птица. Хосок трясущимися руками обхватывает голову, поглаживает себя по макушке, старается успокоить. Но тревога лишь громче воет сиреной по лесу. Ее эхо отскакивает от сотен стволов деревьев и заползает прямиком в сознание. Вспоротый живот дышал. Он пытается прикрыть дыру руками, но только больше желчи выливаться начало. Ее аромат совокупляелся со свежим кислородом. Он вводил в первобытный транс, опьянял. Земля дрожала.

Я говорил ему, что он никто без меня. А он верил. До самого конца.

Не просто пульсировала — разрывалась в такт аритмии. И она ему не рада. Никто не рад. Птицы кружили над ним, а небо морщится при его взгляде. Даже смерть отворачивается и смеется, пряча лицо в ладоши. И не помогут молитвы, не спасут врачи. Этот лес — его собственный ад. Его же детище. Он — палач, подписавший сам себе смертный приговор. Внезапный хлопок перерезает горло сирене. Все птицы замертво падают на землю и небо разглаживается в предсмертную маску. ㅤ

Знаешь, я бы хотел, чтобы меня кремировали и развеяли прах мой над тем лесом. За содеянное земля не примет меня.

Даже она не поймет. Боль в теле сменяется на пробирающие насквозь холод и сырость. Хосок испуганно крутит головой, осматриваясь, но никого не находит.  Истерика, детская, припадочная. Она - химера страха и обиды. Хосок кусает пальцы, с диким взглядом наблюдая за петлей, что качалась на одной из ветвей. Все его тело трясет. То ли от холода, то ли от ужаса, а в горле замер нерожденный крик. В черепной коробке по прежнему хозяйничал чей-то голос. Он шептал, вводя в ступор. — Ты осядешь черным снегом. Цветом твоего сердца... Он трясет головой, впивается пальцами в волосы и вырывает их, умоляя замолчать.

Хосок... очнись... Очнись...

Глаза закатываются. А тот лишь хихикает, но вскоре замолкает, оголяя ночную песнь чащи леса. Где-то раздается тихое пение. Совсем невесомое. Можно было ощутить его сладкий привкус на языке. Оно проникало в капиляры, разносилось морфием по кровотоку. Из последних сил парень тянет вперед свои тощие конечности и цепляется за корень дерева, подтягивая все остальное тело. Он чувствует острую боль в области желудка, чувствует тошноту, что щекочет корень языка и огнем разгорается в пищеводе. Хосок подползает к одной из коряг и падает на нее грудью, приоткрывая рот. Но кроме крови и кислоты ничего не выходит. Размыленным взором он смотрит на эти черные сгустки и, пошатываясь, скатывается на влажную землю, шумно выдыхая.

Без меня тебе будет очень плохо!

И вновь впивается в почву пальцами, цепляется за деревья, старается продвинуть тело вперед. Только вот холод сковывает суставы, а каждое движение отдается тупой болью, парализующей каждую мышцу. А песня не утихает. Она становилось громче, напористее. Звучала не в ушах, где-то в костях, в разорванных альвеолах легких. — Хосок... ㅤ

Его голос...

ㅤ Сладкий. Манящий. Как мед, смешанный с мышьяком. ㅤ

...Я помешан на нем. Везде слышу. Даже каждую мысль озвучивает именно он.

ㅤ Хосок наваливался всем телом на мутное стекло, ломал еще тонкий лед на поверхности травы. Тянул тело вперед, оставляя за собой лишь полосу из грязи, крови и собственной до безумия отчаянной, но еще живой надежды. Деревья расступались.

Или и это всего лишь галлюцинация?

Впереди — поляна. Дуб. А под деревом, сидел парень. Прозрачный, как подтаявший лед, с тенями птиц под кожей. Он смотрит своим влюбленным взглядом на изнеможденного Хосока и подзывает к себе, просит сесть рядом. В кровь кусая синие губы, он делает последние рывки. Тратит остатки сил, держится за свой призрачный шанс прощения, давится сухими слезами. — ...прости... — повторял, как мантру. Падает, бьется головой о землю и молит простить. Снять с себя проклятие. Высвободить из этого капкана и перестать терзать. А Юнги лишь улыбается. Не моргая, смотрит куда-то сквозь Хосока, и тянет свои руки к нему. Обнимает, прижимает к своей ледяной груди, успокаивающе гладит его по голове, зарываясь в грязные волосы пальцами. — Прости, пожалуйста... Хосок хочет взглянуть на него. Хочет утонуть в этом океане кофейных глаз, но ресницы иней склеил. Лишь руками он скользит по шершавой коже, обводит пальцами каждый лепесток, прорезавшийся в борозде на шее Юнги. Аккуратно касается чужих губ и слабо улыбается. Так искренне, как никогда в жизни. Только сейчас и только ему он готов дарить такую улыбку. От него пахнет сыростью, мхом. Хосок вдыхает этот запах всей грудью, зарывается носом в область шеи, чувствуя дуэт ароматов ила и нарцисса. Сильнее жмется к каменному телу, обвивает его всеми конечностями. Хочет согреть своего мальчика. Хочет наслаждаться этим моментом и вбить его память так, чтобы ни за что оттуда не вытащили. ㅤ

Я не хочу умирать, Чонгук. Хочу, чтобы умер тот, кто находиться глубоко внутри.

ㅤ Тело Хосока уже практически не слушается, а в голове сгущается молоко тумана. Мыслить стало невозможно. ㅤ Хосок, нам нужно перестать общаться. ㅤ ㅤ Он вновь подносит дрожащую ладонь к губам Юнги, и ни секунды не думая, тянется к ним. Впивается в них нежным, одновременно жадным поцелуем. Хосок чувствует, как его скручивает, но не отрывается. Он ощущает сырость, треск песка на языке, но терпит. Ведь Юнги рядом. Его Юнги сидит прямо перед ним и позволяет себя целовать, позволяет обнимать и просто находиться рядом. Сердце брюнета замедляется, пропитавшись льдом, а голова становится совсем тяжелой. Он нехотя разрывает поцелуй и укладывает ее на чужое плечо. А Юнги все так же улыбается. И в этой улыбке не было ни радости, ни печали. Только легкость. Та, что присуща мертвецам. И та, что теперь ждала Хосока. ㅤ ㅤ

Я где-то вычитал, что мертвецы не умеют прощать. Интересно, это правда?ㅤ

╼╺╺╺╺╺╺╺╺╺ ╾

ㅤ Труп № 2336-ЧХ. Обнаружен в 06:46 утра лесниками у дуба. Поза трупа вызвала недоумение у медэксперта: взрослый мужчина (25-27 лет) обхватывал валун верхними и нижними конечностями, вмерзшими в ледяную корку. На лице - выражение неестественного покоя, граничащего с экстазом. Тело покрыто толстым слоем грязи, на ступнях стерта кожа, как и на ребрах. Причина смерти: сочетанное воздействие гипотермии и полинаркотической интоксикации. Заключение: организм продолжал функционировать вопреки анатомической невозможности этого. Смерть наступила, когда отказало сердце - последний живой орган. ㅤ ㅤ

╼╺╺╺╺╺╺╺╺╺ ╾

ㅤ Телетекст канала мерцал в затемненной комнате. Чонгук выключил звук. На экране застыла фотография: дуб, камень, спутанные конечности, покрытые инием. И с фотографии на него смотрели две черные дыры на обтянутой кожей черепе, а на груди виднелось выцарапанное "трус". Присмотревшись чуть лучше в изображение, парень замечает темную надпись ниже. "Я ЖИВ" Прикусывая губу в недоумении, он обернулся. В в углу возле входной двери лежал пустой блистер весь в черной земле.