Свидетель Пустоты

Полдень, небо заволокли темные тучи и лишь изредка пробивались тонкие лучи солнца. Ветер стоял, словно в предвкушении, а удушливый воздух давил на легкие с ноткой непертения. Отовсюду слышались крики, лозунги и просто повседневные фразы, смешиваясь в единый гул осиного гнезда. Центр города, площадь окружают множество людей, взгляды которых устремились в центр, на самое долгожданное зрелище. В середине был высокий столб и железный круг в основании, украшенный вырезами самых разных символов, создавая каналы для стекания крови. Это было самое популярное место для казни неугодных власти или просто отъявленных преступников. В одно мгновение этот круг разделился пополам, и снизу выехал лифт с четырьмя людьми на нем. Двое были стражниками в парадной форме — не самой функциональной, зато эффектной. Алые плащи развевались за их спинами, а на руках красовались нарукавники с черепашьим орнаментом. Грозные маски на их лицах излучали величие и бесстрашие. Они крепко держали одного человека за искалеченные руки с обеих сторон. Впереди стоял ещё один человек с подобием микрофона. Его деловой черный костюм украшали элегантные белые линии, собирающиеся в узор, напоминающий лианы. Они сходились к нагрудному карману, из которого выглядывала красная роза. Тот час на четырёх больших экранах со всех сторон отобразилось происходящее в прямом эфире. Человек в костюме начал говорить. Лицо не выражало каких-то определённых эмоций, но строгие черты лица и характерные для прищуривания морщины были расслаблены, раскрывая приподнятое настроение. - Спасибо вам всем, за то, что собрались сегодня тут, вместе с нами, чтобы проводить в последний путь так ненавистную нам бесконечную войну, эти жестокие годы мучений и прийти в новую эру справедливости и мира. - Он повернулся в сторону человека и протянул к нему руку с аккуратностью, как к дорогому экспонату - А вместе с тем и главное зло сегодняшнего дня, зачинщика этого ужаса, того, кто разрушил и втоптал наши дома и честь в грязь и даже дальше. В этот знаменательный день мы увидим мечту многих - кончину этого человека. И, как было определено из народного голосования, его ждет сожжение заживо на площади в центре столицы, что он сам и построил. Толпа взревела радостными, даже злорадными, криками. В то же время железный круг задвинулся, после чего стражники заковали на столб этого человека облили горючей жидкостью и включили механизм подъёма. На экранах показывалось происходящее крупным планом с характерной для фильма тряской камеры. Все тело этого человека было в ранах. На руках и ногах недоставало пальцев, по всему телу шрамы и синяки, а на связках рубцы, чтобы не мог говорить. Лицо потеряло какие-либо особенные черты: губы побиты, внешние уши оторваны, один глаз выколот, а нос сломан так, что дышать через него нельзя, из-за чего он дышал через рот, в котором найти зуб было достижением. Но при всем этом его выражение лица и взгляд не показывал страха или особенных перемен, а губы показывали слабую ухмылку. - И так, в последний раз прощаемся и отправляем в горнило страданий нашего "лидера", - Прокричал человек с еле видимым безразличием -, и начинаем отсчёт. На счет три: 3, 2, 1! Тут же вспыхнуло пламя... "Прекрасный день, чтобы умереть.", - промелькнуло в моем сознании, когда первые языки огня коснулись тела. Сначала я чувствую запах дыма. Едкий, густой, он обволакивает горло, выжигая изнутри каждый вдох. Потом — тепло. Не тепло, нет. Жар. Он ползёт по ногам, цепляется за кожу, будто тысячи игл впиваются в плоть. Я пытаюсь дёргаться, но крепления впиваются глубже, будто напоминая: «ты всё ещё здесь».  Крик застревает в груди — дым выедает голос. Глаз слезится, но я всё ещё вижу их. Одни смотрят с жаждой, усмешкой и ликованием, другие прячут взгляд. Они словно один большой муравейник, хотя я создавал нацию ос, эти мошки решили испортить тот идеал, к которому я стремился. Ведь с муравьёв не взять мёда, да и осы без пчеловода превратятся в паразитов без цели. Но слова больше не имеют веса. Здесь правда сгорает быстрее тела.  Боль становится острой, яростной. Мышцы сводит судорогой, кожа пузырится и чернеет. Я хочу закричать, но губы слипаются с жаждой в поиске воздуха. В голове промелькнула мысль: а был ли я готов к такому исходу? Ответ отразился надменным оскалом и немым выражением: «Да». Воздух больше не попадает в лёгкие — только пепел, только гарь. Теперь пламя обнимает меня целиком. Боль уже не моя — будто кто-то вырвал душу и швырнул в печь. Но странно: чем ярче огонь, тем холоднее внутри. Я падаю сквозь дым, сквозь крики, сквозь собственную плоть. «Глупцы, моя смерть — это не решение ваших проблем. Все ваши улыбки не больше, чем иллюзия безопасности. В этом мире нет судьбы, а только жестокое настоящее, давящее даже в самые счастливые моменты жизни. Я стал вашим кошмаром, тем жрецом, что не щадил ни единого. Пусть я и останусь лишь историей, но для меня эта жизнь из тусклого света в подвале превратилась в свет, который светит ярче солнца, хоть и не дольше. Комично даже…» Последнее, что вижу: искры, танцующие в тёмном небе, как светлячки, на которые так редко обращал внимание. А потом — ничего. Только огонь. Или же нет?.. В угасающем сознании вспыхивают осколки памяти - рассыпающиеся, как старая мозаика. Детство... Тускнеющие образы. Я был тихим ребёнком, не то, чтобы несчастным, просто иным. Когда другие дети гонялись за мячом, я смотрел на муравьёв, строящих свои империи у забора нашего дома. Такие сильные, умные и сплоченные, но все слабы, что даже одна случайная нога ломала их дом. Сломанная игрушка — потрёпанный оловянный солдатик с отбитой рукой — единственный свидетель моего одиночества. Я назвал его Командиром. Странно, как эти мелочи врастают в память... Сегодня, кажется, среда. Или пятница? Неважно. Смех за окном в то время являлся скорее выходящим за повседневность, всегда был чем-то чужеродным. Словно звук из другого мира, куда мне не было входа. Я создавал свои миры между выцветших обоев и скрипучего паркета, где каждая игрушка имела свою роль, свою судьбу, своё место в иерархии. Мой первый опыт власти — расставлять солдатиков, решать, кто будет жить, а кто умрёт. ...Матери не стало рано, даже не знаю, как она выглядит. Отец? Нет, отчим, у него были жёсткие руки с въевшейся машинной смазкой и взгляд, который никогда не задерживался на мне дольше секунды. Тогда я не понимал этого взгляда. Но вскоре понял — страх, со смесью безразличия. Даже не ко мне, скорее к самой жизни. Он боялся того, что видел во мне, но не мог назвать. Позже самолично наложил на себя руки. В школе... Да, школа. Учительница говорила, что я способный, но странный. Сторонился ребят, зачитывался Макиавелли, когда другие только открывали "Трёх мушкетёров". В тринадцать я организовал первую "систему" — сеть одноклассников, которые делали за меня домашние задания, а я обеспечивал им защиту от школьных хулиганов. Не помню их лиц, только функции. После этого меня заметил один странный, но от этого не менее привлекательный человек. Он забрал меня к себе и стал моим наставником и отцом, что не чаял во мне души. Но и сказать, что та любовь была таковой, я бы не сказал, всё-таки мафия не место сантиментам. В том время я не выполнял важных функций, только посыльного, которому авансом давала книги. Однажды я понял: история — это просто каталог ошибок, которых я не должен повторять. Как наивно. Первая официальная должность... в администрации района? Или области? Путаюсь. Помню только чувство, когда впервые подписал документ, который что-то менял в жизнях людей. Это было как электрический ток — сладкий, обжигающий. Хотелось ещё. Тогда же я познал чувство лишения жизни человека. И не одного. Не могу сказать, что не было страшно. Но и приятно тоже. Это было неординарное чувство, словно было чем-то сокрытым внутри, но ожидающее своего времени. Это было время расцвета. Люди вокруг, их лица размыты, как в дождь за стеклом. Они приходили, просили, льстили, угрожали. Я быстро научился различать интонации страха в самой изысканной лести и ноты надежды в самых яростных угрозах. Научился использовать и то, и другое. Кажется, была женщина... Нет, несколько. Их образы наслаиваются друг на друга, как негативы старых фотографий. Помню только, что ни одна не выдержала пустоты, которая жила во мне. Одна сказала перед уходом, если так можно это назвать: "В тебе что-то сломано". Глупая. Не сломано — так устроено. Карьера. Взлёт. Интриги, компромиссы, неожиданные союзы. Каждый шаг — часть комбинации. Я жертвовал пешками ради ферзя, всегда держа в уме конечную цель. Какую? Забавно, сейчас это кажется таким незначительным... Помню момент осознания — власть не приносит удовлетворения, только требует большей власти. Как наркотик, дозу которого нужно постоянно увеличивать. Я стал холодным, расчётливым. Устранял противников не из злобы — по необходимости. Делал то, что должен был делать. Всегда был на шаг впереди. Тогда же я сделал то, о чем предпочитаю никогда не вспоминать. Наставник, он был очень огорчен, когда падал на пол с окровавленным лицом из-за пули во лбу. Тогда у нас были частые ссоры, из-за того, что методы старика стали слишком мягкими для меня... Когда пришло настоящее могущество, я удивился его хрупкости. Тронный зал, построенный на трясине. Каждое решение, каждый указ умножал число недовольных. Но это был мой путь. Я не мог остановиться, даже если бы хотел, но мне нравилось это чувство. Голоса... Голоса народа становились громче, но я научился их не слышать. Как можно прислушиваться к тем, кто не видит всей картины? Они не понимали необходимости жертв. Я нёс бремя, которое никто другой не смог бы вынести. Иногда, в редкие моменты ясности, я спрашивал себя: тот мальчик с оловянным солдатиком — он бы узнал меня сейчас? Или испугался бы, как мой отец? Сделал ли я правильный выбор или мой путь ложный? Теперь же, когда пламя догорает, а тени становятся длиннее, я вижу свою жизнь как единую линию — от тех детских игр к этому месту. Мой путь... или всего лишь оправдание? Туман сгущается. Сложно думать. Сознание гаснет. И вдруг — возвращается. Открыв глаза, я почувствовал еще свежее ощущение боли от горения. Казалось, будто лежишь на собственных костях... А я и правда лежу. Где же это? Вокруг темнота, виднеются стены из чего-то явно строгого и неоднородного. Тактильные ощущения немного странные. Земля была или из песка или подобной грязи, ощущается каждая песчинка. Проводя руками, постоянно цеплялся за разные неопрятные предметы. Запах вызывал небольшое отвращение, смешиваясь в нечто неоднородное. В общем, место было ограниченно, ещё и всякое тряпьё валяется рядом. Ну, лучше, чем ничего, можно и надеть на первое время. С одной стороны виднелся слабый свет, который так и манил меня, в поисках информации, чтобы остудить мозг. У самого, казалось бы, источника света, я наткнулся на что-то мокрое. Это было лужа, не смею предположить чего, но она хорошо отражала свет, и я наконец увидел. В отражении лужи что-то шевельнулось. Из тьмы выступила зловещая фигура, и я отшатнулся, не сразу осознав, что движение повторяет мои действия. Существо в луже было закутано в изорванный чёрный плащ, колышущийся будто сам по себе. Вместо головы — череп с расколотой теменной частью, украшенный бирюзовыми кристаллическими наростами. Из глазниц вырывалось янтарное свечение, пронзающее тьму. Под рваным краем плаща виднелась грудная клетка — кости, между которыми пульсировал изумрудный свет, словно магическая эссенция заменила все внутренние органы. Я поднял руку к лицу — отражение сделало то же самое. Чужая, костлявая рука с длинными фалангами повторяла каждое мое движение. — И это я?! — вырвалось у меня непроизвольно. — Может, я и читал когда-то фантастику, но для бреда это слишком реалистично. Теперь я мог говорить без какой-либо боли, что радовало. Но лучше бы на этом и остановились. Когда я обратил свой взор на свет, это оказалось вывеской. Язык был незнакомый своей орфографией, но я как-то автоматические его уже знал, и содержание вывески было не из лучших. “Свалка”. Для меня было лишь одно слово, чтобы описать всё как можно ярче и доступнее. -Пиздец... Где я?