Пределы напряжения

Свет в коридоре общежития мигал, будто сопротивляясь густому воздуху, пропитанному потом и невысказанным. Бан Чан стоял спиной к стене, пальцы впивались в штукатурку так, что белая пыль сыпалась на рукав его черной майки. Его дыхание было тяжелым, не от усталости, а от чего-то глубже — будто каждая клетка тела бунтовала против невидимой клетки. Тестостерон. Врачи говорили, что это временно, побочный эффект жестких тренировок и стресса перед дебютом. Но сейчас это ощущалось как оправдание для того, чтобы сломать что-нибудь. Или кого-нибудь. Хан прижался к дивану, сжимая подушку, как щит. Его смех, обычно звонкий, сейчас звучал надтреснуто: — Ты вообще слышишь себя? Это же просто чашка! — Не в чашке дело, — голос Чана прорвался сквозь зубы. Он шагнул вперед, и тень от его фигуры накрыла Хана, словно физическая угроза. Хёнджин, до этого молчавший у окна, резко развернулся. Его длинные пальцы сжали край шторы, шелк заскрипел под натяжением. — Хватит. Ты ведешь себя как ребенок, — его голос был тише, чем у Чана, но каждый слог резал воздух ножом. Чан повернулся к нему, медленно, как хищник, переключающий цель. Расстояние между ними сократилось за два шага. Тела почти соприкасались — тепло от груди Чана смешалось с дрожью в плечах Хёнджина. Лидер поднял руку, и на секунду показалось, что он схватит Хёнджина за горло. Но вместо этого пальцы впились в его запястье, прижимая к стене. — Ты хочешь, чтобы я был ребенком? — прошептал Чан, и его губы почти коснулись уха Хёнджина. Дыхание обожгло кожу. — Тогда перестань делать вид, что тебе нет дела до того, что я говорю. Хёнджин не отстранился. Его свободная рука легла на талию Чана, ногти впились в ткань майки — жест, балансирующий между попыткой оттолкнуть и притянуть ближе. — Ты хочешь власти? — он наклонился, губы в сантиметре от щеки Чана. — Она у тебя уже есть. Но ты задыхаешься в ней. Тишина взорвалась хлопком двери. Феликс замер на пороге, глаза расширились, застыв на сцене, которую он невольно прервал. Чан отпрянул, словно обожженный, но его пальцы все еще дрожали, будто сохраняя память о чужой коже. Позже, когда остальные разошлись, Чан нашел Хёнджина на кухне. Тот мыл ту самую злополучную чашку, движения слишком точные, чтобы быть спокойными. Чан подошел сзади, грудь почти прижалась к его спине, и взял его руки под струей воды. Мыло скользило между их пальцами, смешиваясь с чем-то невысказанным. — Прости, — прошептал Чан, губы в волосах Хёнджина. Но это не было извинением. Это было признание. Хёнджин обернулся, капли воды с его пальцев упали на шею Чана, скатились под воротник. — Ты не умеешь просить, — сказал он, и его колено случайно задело бедро Чана, заставив того вдохнуть резко. — Ты только берешь. На лестнице скрипнула ступенька — кто-то слушал. Но когда они оба обернулись, там никого не было.