Тихий свет в кромешной тьме

Хан не помнил, как оказался в кладовой за кулисами. Его спина мягко упёрлась в стену, а губы Чана жгли кожу, как раскалённое железо. Всё началось с неловкого движения, с тихого «я не могу больше это скрывать», вырвавшегося у Чана, когда они остались одни после ужина. И вот теперь Чан прижимал его к себе так, будто хотел вдавить в самое нутро, растворить границы между «я» и «ты». — Чанни... — попытался выдохнуть Хан, но голос превратился в стон, когда язык Чана скользнул по его нижней губе, требуя большего. Руки лидера вцепились в его бёдра, поднимая, чтобы поставить на ящик с оборудованием. Хан обвил его шею, пальцы впились в короткие волосы, срываясь в такт каждому движению их ртов. Воздух стал густым, сладким от вкуса мятного чая, который они пили минуту назад. Чан оторвался на секунду, чтобы перевести дыхание, и Хан увидел в его глазах ту самую бурю, которую всегда скрывал за улыбкой лидера — голод, страх, безумие. — Я тебя уничтожу, — прошептал Чан, целуя его шею, оставляя влажные следы, которые заставляли Ханы выгибаться. — Если ты ещё раз... ещё раз будешь прятать от меня боль... Хан не успел ответить. Дверь распахнулась, и свет из коридора ворвался в темноту, осветив их спутанные силуэты. На пороге застыл Чанбин с коробкой пиццы в руках. Его глаза расширились, рот приоткрылся, а пицца грохнулась на пол с глухим шлепком. — Эм... — Чанбин попятился, наткнувшись на Феликса и Сынмина, которые заглядывали через его плечо. — О, Боже, — прошептал Феликс, закрывая лицо ладонями, но сквозь пальцы явно подсматривал. Сынмин, всегда собранный, закашлялся, пытаясь сохранить невозмутимость: — Мы... просто принесли еду. Всем. Хан почувствовал, как его лицо пылает. Чан всё ещё держал его на весу, но теперь его руки дрожали — не от страсти, а от паники. Хан попытался спрыгнуть с ящика, но Чан резко прижал его обратно, не отпуская. — Всё, — сказал Чан хрипло, но так, чтобы слышали все. — Вы видели. Теперь либо уходите, либо... привыкайте. В тишине, натянутой как струна, первым засмеялся Хёнджин, протискиваясь в дверь: — Наконец-то! Я уже ставки проигрывал, что вы оба умрёте от недотрогайства. — Хёнджин! — зашипел Ли Ноу, но в его голосе слышалась улыбка. Феликс, всё ещё красный, как помидор, поднял коробку с упавшей пиццей: — Э... поздравляю? Или... нам стоит уйти? Чанбин, наконец пришедший в себя, фыркнул: — Если вы сейчас не уберётесь, я расскажу всем, как Феликс плакал над хоррором в прошлом месяце. Дверь захлопнулась под смех и возмущённые крики. Чан прислонился лбом к плечу Ханы, его смех вибрировал между ними: — Прости. Я... не хотел, чтобы они... Хан перебил его поцелуем — медленным, глубоким, уже без спешки. — Слишком поздно, — прошептал он, чувствуя, как улыбка Чана расцветает на его губах. — Теперь ты мой. И их тоже. Вечером, когда все собрались в гостиной, напряжение витало в воздухе. Ли Ноу бросил Ханы пакет с чипсами: — Ты теперь обязан делиться деталями. Ради моей душевной травмы. — Никаких деталей! — закричал Феликс, накрывая уши подушкой. Сынмин, уткнувшись в телефон, пробормотал: — Я уже заказал звукоизоляцию для вашей комнаты. На всякий случай. Чанбин, развалившись на полу, ухмыльнулся: — Если Чан начнёт писать любовные баллады, я уволюсь. Хан сидел, прижавшись к Чану, и слушал этот хаос. Рука Чана лежала на его колене, большой палец рисовал невидимые круги. И когда Хёнджин завёл речь о «групповом поцелуе для сплочения коллектива», Чан внезапно встал, потянув Ханы за собой. — Мы выходим, — объявил он. — На час? На два? — крикнул Хёнджин им вслед. Чан не ответил. Он просто прижал Ханы к стене в коридоре, в двух шагах от остальных, и поцеловал его так, чтобы слышали все — громко, влажно, с лёгким укусом. — Чтобы не сомневались, — прошептал он, а за спиной раздался вопль Феликса: — Я НИЧЕГО НЕ ВИДЕЛ! Хан рассмеялся — впервые за долгие недели. И понял, что даже в кромешной тьме есть свет. Особенно если он исходит от восьми безумцев, которых ты называешь семьёй.