Моя любовь

Крушение «Титаника» стало для Каледона Хокли не трагедией, а публичным унижением. Он выжил, но что осталось от его имени, его репутации? Шепотки за спиной, сочувствующие взгляды, за которыми он читал одно: «Тот, кого бросили. Тот, кто не смог удержать даже невесту». Он утопил позор в виски, а потом — в работе. Сталь его фабрик должна была стать новой бронёй. Филадельфийский бал в особняке Вандербильтов был необходимостью. Светское ралли, где он, как и все, выставлял напоказ своё благополучие. Он стоял у камина, с бокалом шампанского, которое не доставляло удовольствия, и наблюдал. Блеск, улыбки, фальшь. Он видел себя со стороны — прекрасно отутюженный манекен с пустотой внутри. И тогда он увидел её. Она стояла у огромного окна, за которым кружились первые снежинки, и смотрела не на толпу, а на свое собственное отражение в стекле. В её позе не было ни жеманства, ни желания понравиться. Просто тихая задумчивость. Просто... присутствие. Её платье было немного вульгарнее чем привычно в викторианской элите, но тем не менее, подчеркивало ее замечательно. Ее припухловатая женская фигура, тёмные волосы, убранные в простую, но элегантную причёску. В её глазах, когда она на мгновение встретила его взгляд, он прочитал не интерес к его состоянию, а лёгкую грусть и невероятную, почти болезненную ясность. Этот взгляд поразил его сильнее, чем любая дерзкая улыбка Розы Дьюитт Бьюкейтер. В том был вызов. В этом — понимание. Подойдя, он использовал свою стандартную уловку — лёгкую небрежность, приправленную деньгами. — Простите за бестактность, — начал он, останавливаясь на почтительной дистанции. — Но я не могу не заметить, что вы — единственный человек здесь, кто, кажется, так же устал от этого спектакля, как и я. Она медленно повернулась к нему. Не улыбнулась. Её губы лишь чуть тронулись. — А разве это спектакль, мистер Хокли? — голос у неё был тихий, но очень чёткий. — Мне казалось, это просто жизнь нашего круга. Разве вы не один из его главных актёров? Её прямота была как удар хлыста. Приятный, отрезвляющий. Кэл усмехнулся — впервые за долгое время это была не кривая усмешка, а почти искренняя. — Возможно, я ищу более подходящую пьесу. Каледон Хокли, — он представился, слегка наклонив голову. — Я знаю, — просто сказала она, принимая его лёгкий поклон, но не отвечая на него своим. — Меня зовут Эмили Грейсон. — Мисс Грейсон, — он протянул ей бокал, который держал в руке про запас. Старая привычка — всегда иметь при себе лишний. — Позвольте предложить вам союз в этом скучном противостоянии. Выпьем за... за тишину. Она наконец взяла бокал. — За тишину, — тихо согласилась она и сделала самый маленький глоток. Они простояли так несколько минут, не говоря ни слова, глядя на танцующих. И для Кэла это молчание было громче любой музыки. Он, всегда ценивший обладание, вдруг почувствовал незнакомое желание — не обладать, а понять. Увидеть, что скрывается за этой ясной печалью в её глазах. Он смотрел на её профиль, на спокойные линии губ, и в его душе, выжженной злобой и потерей, что-то шевельнулось. Что-то похожее на надежду. Что-то, что с этого вечера будет принадлежать только ей. Он ещё не знал, что эта надежда окажется хрупкой, как снежинка за окном, и растает так же быстро, оставив после себя лишь пронзительную, неизлечимую боль. Но пока... пока он просто смотрел на неё и впервые за последние года чувствовал, что дышит полной грудью.