Лилии пахнут смертью

***

      Ярко смеётся, по лепесткам отсчитывая оставшиеся ей дни. Один, два три, четыре, пять. Сплёвывает в раковину кровавые бутоны, удушающе пахнущие сладостью. Пробегает мимо, чмокая его в щёку, будто не замечая недовольного взгляда. Вплетает цветочки, отвергнутые её организмом, в светлые распущенные волосы. И улыбается, улыбается, улыбается.       Знает же, как их бесит её улыбка. До зубного скрежета. Сломанная куколка, которую почему-то забрали с собой из дома безумия. И жизнь её улыбка тоже бесит. Она ведь старается, рёбра ей ломает, сердце, лёгкие стеблями сжимает, перекрывая доступ к кислороду, а та — всё смеётся, мимолётом откашливаясь от белых лепестков.       Она ведь точно знала, что находится в подвале, скрытом за мишурой из фотографий и картинок. Сознание легко достраивало картинку, словно пазл в голове: как он вытащил её из кислоты, как она оказалась на его хирургическом столе из-за напрочь сожжённой гортани. Оказывается, целительная сила поцелуев в кислоте губительна.        Лежала тогда в полусознательном состоянии, и, пока успокоительное со снотворным не подействовали, наживую ощущала, как он копается в её ошмётках прожённых тканей. Сказать ничего не могла, только отбивала прикованными к столу пальцами чёткий ритм: три коротких-три длинных-три коротких. Без единого перерыва. На 15 команду «SOS» сознание её затуманилось, очнулась же она гораздо позже на широкой чёрной постели. В его комнате. На шее сиял аккуратный шовчик, и говорить она пока не могла, но он однозначно совершил чудо — каким-то образом он смог собрать её заново. Даже жаль, наверное, что он не стал хирургом — возможно, если бы не завод, он бы и не оказался… здесь. У него настоящий талант. Или не жаль — ещё одного маньяка-потрошителя Готэм бы точно не пережил.         К сожалению, у цветочков в груди была огроменная жажда жизни — у неё вот, например, её не было (кто бы ещё пошёл за своим пациентом, понимая, что у того есть все причины и инструменты для её убийства), — плеснувшаяся в глотку кислота ничуть их не загубила — кажется, даже подпитала. Она не отходила от него всё время начиная с приставленного к виску пистолета (трудно куда-то отойти, находясь без сознания), но в груди словно сплетались в заросли стебли все новых и новых цветов, мешая вдохнуть. Цветы у неё были красивые и, скорее всего, генномодифицированнными. Как и сам Джокер. Красивый ублюдок.        На тумбочке рядом она замечает бутоны в слюне и крови. Ну да, их так-то трудно не заметить, когда сшиваешь разорванное горло. К его чести, бутонов не так много, как могло быть. Значит, она не станет бесчувственной сломанной куклой раньше времени. Его песчинки итак утекают сквозь пальцы, не позволяя им надышаться.         Она хрипит, поднимаясь с постели, проводя пальцами по лепесткам нежных цветов, пачкая пальцы в своей крови. У него, наверное, будут вопросы. Впрочем, они же уже привыкли к этой игре: она задаётся вопросами — он не отвечает, он задаётся вопросами — она молчит. И сейчас тоже молчать будет. Больше не из вредности — связки всё ещё горят жутко, при попытке издать хоть звук. Но даже в другой ситуации она бы ничего не сказала. Нужно всё-таки играть свою роль — пусть и маска уже трещит по швам.       Выходить из комнаты не хочется. Ей бы зарыться носом в подушку, накрыться с головой одеялом, и спрятаться от этого страшного мира хоть ненадолго. Да только нельзя — где-то в гостиной слышится скрип половиц (тише, чем обычно под его ногами), а значит Он дома, Он её ждёт и прислушивается к тому, что происходит в спальней. Откашлялась, сжимая привычные лепестки цветов в ладони, чтобы выкинуть их позже. Лепестки на кровати это так романтично… Только если они не в слюне и крови.        Когда она всё же жмёт на ручку двери, он тут же лениво поворачивает к ней голову, как бы подтверждая, что её тут ждали. А лучше бы нет — в его пальцах она замечает белоснежные лепестки, плотно окружившие стебель. Лилия.        — Моя дорогая, не желаешь ли ты рассказать мне, что это вообще такое? Давно у тебя цветник разбился под рёбрами?         Она мягко ему улыбается, чувствуя себя русалочкой. Да только та разменяла свой хвост на пару ног, у неё же эти самые ноги были, но так подкашивались, что доверять им она тоже не могла.       — Ты же понимаешь, что я всё равно всё узнаю, да? Просто мне понадобиться на это немного больше времени. Самую малость.       Она довольно кивает и чмокает в щёку, подходя чуть ближе, чтобы налить себе стакан воды. Горло всё ещё драло, холодная вода казалась раскалённой лавой, стекающей по першащему горлу, но стало легче — цветы перестали так бушевать в груди после того, как она к нему прикоснулась.

***

      Сейчас она точно знала, что окажется на том самом хирургическом столе вновь: возможно, с распоротой грудной клеткой и вытащенными из неё сердцем и почками. Или селезёнкой.       Но не лёгкими, нет. Ей казалось, что лёгкие её наглухо пробиты, проросшими сквозь них белыми лилиями, цветы которых закрывают эти бреши, милостиво позволяя пока дышать. Дышать их удушающим ароматом. Может и её сердце сейчас выглядит также, стиснутое тисками из зелёных стеблей. Хотя может и сердце с лёгкими Ему как учёному точно понравится.       Но ей всё же хотелось думать, что она хоть чем-то будет полезна для трансплатологии и не станет пустышкой, оставленной им где-нибудь в лесу с распиленными рёбрами как неподходящей. Смешно. Неподходящая жить, неподходяща для смерти. Судьба любит иронию.       Третий день не выходила из своей комнаты, не вставая с постели. С едой помогало её же прошлое, а бутылка слегка протухшей воды всё стояла на тумбочке совсем рядом, лишь руку протяни. Она и тянула, хваткой дрожащих пальцев сминая дешёвый пластик. В какой-то момент задетая пальцами бутылка свалилась с тумбочки на пол. Сил не было, и она поднимать не стала. После этого она осталась и без воды.       Они не сразу это заметили.  Да и не так чтобы должны были. Наказ дан: проведывать раз в неделю, лишь бы не исдохла бездомной псиной. Она даже думать не хотела, как те согласились. На что тот пошёл, чтобы те согласились. Сам то уже более четырёх недель не появлялся в этом доме. Они заперали её в доме, чтобы не ловить потом по всему городу, но у неё протестовать сил не было — она запирала себя в комнате. Они были очень любезны, чтобы оставлять пакеты с едой и водой сначала на кухоньке в квартире, затем и в её комнате. Когда поняли, что до кухни она не доходила. Впрочем, до пакетов в комнате она тоже не доходила, и еду ей скармливали в «день посещения».        Да только Пингвин в этот раз в сопровождении своего привычного зонта пришёл раньше времени, в среду вместо положенной пятницы. И нашёл её — такую всю изломанную и похудевшую, бледнеющую на фоне чёрной простыни в окружении привычных белоснежных лилий. Вернее, кроваво-белоснежных лилий. Стоит отдать ему должное, он даже пытался что-то сделать и перенести её в гостиную: но она только падала из его рук, словно кукла кукловода с обрезанными ниточками, а веки непроизвольно опускались, скрывая за собой помутневшие голубые глаза. Казалось, что вся она хрупкая, как из фарфора, вот-вот пойдёт трещинами в чужих руках.       С л о м а н н а я.       Она и думала, что разобьётся на осколки. Но на утро почему-то стало легче. Она вновь дышит полной грудью, до сих пор не открывая глаз в попытке осознать себя в реальности, и почему-то в голове сидит лишь стойкое ощущение чужого взгляда, сверлящего её висок. Она подрывается после касания мокрого носа по её ладони и тут же сжимается, оказываясь в плену такого знакомого тяжёлого взгляда травянистых глаз. Растерянно поглаживает Пама по холке, не позволяя залезть на кровать, и поднимает бровь, встречая взгляд Его глаз своим, не менее твёрдым.       Он встаёт со своего кресла, стоящего в углу комнаты, и достаёт из её шкафа красивое алое платье, которое подарил ей месяца два назад, кажется. Всё это время она считала это какой-то грубой насмешкой — он же знал, что она всё равно никуда отсюда не выходит, самовольно делая себя узницей этого холодного дома. Но тут столько вещей, пропитанных ним, что дышится тут гораздо легче, чем где бы то ни было.        Он кладёт платье рядом с ней на кровать, расправляя каждую складочку дорогой ткани. Говорит задумчиво, внимательно его оглядывая:       — Наденешь его сегодня…        — Зачем?        Он обжигает её взглядом с разгорающимися угольками ярости, но она никак не реагирует — уже привыкла. У неё к нему уже такой же иммунитет, как у цветочков внутри неё — к кислоте. А вот у тела ее такого иммунитета нет. Она сгибается пополам, откашливая кровавые бутоны, как происходит всегда, когда пытается с ним спорить. Он это знает, она это знает, но они также оба знают, что делать этого она никогда не перестанет, чем веселит его до безобразия. Даже сейчас сверкает злобной усмешкой, упиваясь своей властью. И подходит к ней ближе, с лёгкостью берясь за запястье, останавливая цветочный приступ.       — Я не договорил, моя дорогая. — щурит в удовольствии глаза, смотря как на разбитую фарфоровую куклу, коей она и являлась. — Сегодня у меня встреча. Перефразирую: сегодня мы идём на приём. Именно мы, потому что у меня на этот вечер большие планы я не желаю тратить его на то, чтобы отбиваться от внимания назойливых дам.        Она хмыкает себе под нос, вглядываясь в его наглые зелёные глаза, которые и привели её к этой чёртовой медленной гибели:       — А моё мнение как всегда ничего не значит, да? Как скажешь, милый. Но образ я выберу себе сама. Кроме платья, конечно. Так уж и быть, оно на твой вкус. — она посылает ему воздушный поцелуй, прячась под одеялом с головой, лишь бы урвать хоть капельку спокойствия. Оно ей сегодня пригодится.