Лекарь в тени

Когда генерал Фэйсяо ушла с причала, на нём остались только двое. — Ты же и так знал, что я пошёл за тобой? — Да, я учуял твой запах. Знаешь, теперь чувства обострились. Оба замолчали. С моря дул свежий солёный ветер. Цзяоцю поёжился почти незаметно и развернулся в сторону, где, он думал, стоял теневой страж. — Идём обратно в Комиссию по алхимии? Выпишемся официально, жуть как хочу помыться, — он улыбнулся. — Да, на тебе кровь не всю не отмыли, — Моцзэ взял запачканную прядь розовых волос, на лице мелькнула гримаса раздражения. — Наверное, в том, что я больше не вижу есть и плюсы, да? Ха—хах, — лис усмехнулся, изобразив жизнерадостную улыбку и проследовал в Комиссию по алхимии. Моцзэ молча шёл поодаль. Генерал Цзинь Юань предоставили им жилье. В этих местах было довольно умиротворенно и зелено. — Моцзе, где моя запонка, ты не видел её? — Вот, — ответ прозвучал холодно и быстро. Моментально теневой страж возник по правую руку и вложил в ладонь запонку в виде анисового цветка. — Пока тебя не было, я не удержался и все убрал, тут было жутко грязно. Лис усмехнулся и ничего не ответил. Его друг был неисправим. — Спасибо, что помог, оставь меня теперь. Моцзе не стал спорить и, кивнув, пропал: ни звука шагов, ни скрипа двери. Медленно Цзяоцю ощущал пальцами столешницу. После приезда они сразу же ушли на задание и он успел лишь мельком оглядеть домик. Что он точно запомнил: как удобно на кухне расположен котел. Как бы ему хотелось сейчас приготовить и поесть острого хого. Он сжал губы от этой мысли. После своего подвига должно чувствоваться удовлетворение, но на деле была только пустота и боль. Нижняя губа задрожала: — Как же я теперь вылечу её? Теперь я — обуза. И мне осталась только жалость к себе. Он сжал кулаки и удалил по столешнице на ней, подпрыгнув, взвизгнул стакан. — Ах, чёрт. Почему ты спас меня? Не появись ты, моя никчёмная жизнь осталась бы там. Что я теперь? Тень... — Я не желаю этого слышать. — Так не слушай, мать твою! — совсем не удивившись, лис бросил крик в сторону голоса. — Цзяоцю, немедленно прекрати. Конечно, Моцзэ никуда не ушёл, он хотел убедиться, что напарник запомнил обстановку и безболезненно дойдёт до кровати. По правде сказать, он и сам не хотел оставаться один после того, что видел. Лис сжал кулаки ещё сильнее, казалось, что вот-вот побежит кровь. Крепкие руки Моцзэ буквально обездвижили вырывающуюся истерику. Цзяоцю всегда сдержан и терпелив, за свою долгую жизнь он видел множество смертей, болезней и поражений, как будто весь этот опыт сейчас сузился в одну точку этой секунды и в крик, который начал драть горло. Сковывающие объятья не слабели и держали его до самого конца. Через какое-то время тело обмякло, слёзы стекали по лицу, которое только что искажала гримаса боли. Моцзэ ничего не говорил, как и всегда, только нежно провёл рукой по розовым волосам. — Не сопротивляйся, тебе нужно помыться, — сказал он и, не дожидаясь ответа, аккуратно снял с друга одежду, Цзяоцю только успел прикрыться хвостом перед тем как его подняли на руки и отнесли в ванную. — Вода достаточно горячая? Добавить кипятка? — в ответ был отрицательный кивок. Моцзэ аккуратно водил по телу лекаря губкой, стирая кровь с белоснежной кожи, будто собственную вину, за то что не успел до того, как эти следы пыток испачкали прекрасное тело. — Моцзэ, я не ребенок, если что-то будет не так, я скажу. Ты и так мне очень помог, спасибо. Можешь оставить меня одного, я буду в порядке, — лис почти не помнил ничего, что произошло после того, как он выпил яд. Он помнил только боль, растерзанное горло, раны на груди щипали от воды до сих пор. — Знаешь, что будет, если пересыпать сахар в блюдо? Все остальные вкусы потеряются, а для нашего излечения сейчас важны все вкусы, как никогда, — тихо проговорил Цзяоцю, чувствуя, что товарищ ещё здесь. — К чему ты клонишь? — К тому, что ты слишком сладко до сих пор тут стоишь. Тебе бы тоже не мешало помыться, от тебя веет запахом крови, а ты не отходишь от меня ни на шаг. — Добавь к своей сладкой заботе и кислому молчанию немного солёного отсутствия, хорошо? — Цзяоцю... — он словно решительно хотел что-то сказать, но не смог и покинул купальное помещение. Запах стража пропал. Конечно, лис соврал: от Мотзэ не пахло кровью. Просто, он уже был слишком обязан ему. Он должен был умереть тогда, был готов. Кажется, только генерал Фэйсяо и Хулэй распознали, что он сам искал смерти, Хулэй не убил его не из милосердия или невнимательности, а скорее из-за того, что этот лис был больше похож на волка, чем те прихвостни, что назвали себя частью стаи. От него несло страхом, отчаяньем, а ещё смертью, Хулэй приметил, что эта закуска была отравлена с самого начала, отравлена горькой решимостью, но, что закуска нафаршировала себя, ядом не распознал. "Если своей никчёмной жизнью я не мог ничего изменить, то хотя бы в смерти я"... Горло обдало холодным воздухом, во рту пересохло. Цзяоцю открыл глаза, вскочил, вода расплескалась по сторонам, пронзив тишину, звонко разбившись о пол. Темнота. Он уснул прямо в ванной, вода давно остыла, сколько же он так проспал? — Холодно, — он дрожал. Он встал, держась за край ванны, одна нога, вторая, деревянный пол. Мокро, холодно. Полотенце должно быть недалеко на тумбе. Он коснулся стены, опираясь на неё, медленно начал продвигаться вперёд, пока не упёрся бедром в мягкую ткань полотенца. — Слава Эонам, — он протянул руку и схватил полотенце. В эту секунду его плечи накрыло что—то теплое и мягкое. Он слегка вскрикнул от неожиданности и поскользнулся. Грубые руки подхватили его, и молниеносными движениями, за которыми он не успел бы уследить, даже будь у него зрение, его полностью окутало тёплое мягкое покрывало. — Я подумал, что полотенца, которые есть в этих гостевых домиках, маловаты и подойдут разве что для твоего хвоста. Я принес побольше, — он боялся прикоснуться к нему напрямую, старался быть тенью, каким был всегда, осторожно обернув его пледом. "Хочу обнять", — пронеслось в голове, но он не стал зацикливаться на этой мысли. — Моцзэ! — Цзяоцю вскрикнул и оттолкнул его от себя, сжав покрывало, которым его обернули. — Прости, я... Прости. Ты долго не выходил, я беспокоился, что ты простынешь. Твоё тело... ведь нужно беречь себя, я вытащил тебя из той ямы ни чтобы ты снова!.. — голос сорвался и последнее слово растворилось в тишине. Лис схватился за косяк двери и вышел из комнаты. Неуверенным шагом, придерживая на себе плед одной рукой он дошел до кровати и упал на нее поперек. Он не открывал глаз, потому что знал, что ничего не увидит. В комнате был разожжён огонь и было слышно уютное потрескивание, пахло сосной. "Откуда здесь сосновые дрова"? — подумал Цю, — "ведь была только вишня, которой по всему Лофу растёт невероятно много". — Моцзэ, где ты взял сосну? — крикнул Цзяоцю, чтобы товарищ, что, наверное, еще стоял в купальной комнате, расслышал. Но ему никто не ответил. — Ушёл значит... — тихо сам себе сказал лис и перевернувшись на бок, поджал хвост ближе к ногам. — Нужно отдохнуть. Моцзэ стоял снаружи и не решался уйти, его плечо всё ещё было мокрое от слёз друга. Перед глазами стояла сцена, как он ворвался в логово Хулэя, как взягляд его упал на обездвиженное, истерзанное тело Цзяоцю, глаза которого были открыты, но пусты, из приоткрытых губ застывшую дорожку проложила струйка крови. Секунда, когда он почувствовал слабый, еле уловимый пульс, его собственное сердце забилось словно за двоих. Дальше он действовал без раздумий: быстро, чётко. У него не было времени на сантименты и осознание. Как только в больнице сказали, что товарищ будет жить, но ослеп, реальность переключилась, и с этой секунды он не мог больше оставить его одного. Первый раз в своей взрослой жизни он почувствовал страх. Панический и взрывающий всё внутри. "Только одним глазком", — убеждал себя он и зашёл обратно в чужой домик. Моцзэ был незаметен как и всегда, а его друг был теперь не хитрым лекарем, а маленьким розовым мокрым комочком, свернувшимся в куске ткани. Никто больше не видел его таким разбитым и уничтоженным "и никогда больше не увидят", — пробежала в голове уверенная мысль. Цзяоцю уснул поперёк кровати, как и упал на неё после ванны: замотанный в покрывало и раздетый. Сквозь дрёму послышался голос:— Давай я помогу тебе одеться и лечь? Лис ничего не ответил, послушно сел и развёл руки, чтобы его было проще одеть. Моцзэ накинул на него красный шёлковый халат, затем его заботливо уложили в кровать. — Кажется, ты так и не оставишь меня в покое, да? — улыбнулся Цю. Моцзэ сел рядом: — Как скажешь. — Тогда не оставляй, — Цзяоцю сам не ожидал от себя таких слов. Моцзэ покраснел. — Я, эм, если хочешь, можешь остаться, я это имел в виду, — поправил себя лис. Ответ послышался где-то возле уха: — Тогда я буду тут, ты только скажи — тёплые, сухие губы остановили его речь. Цзяоцю каким-то волшебным образом попал туда, куда надо. Моцзэ нежно коснулся его щеки и, отстранившись, провёл языком по губам лиса. — Цю, я... — Хватит говорить, Мотцэ, я вижу... видел, как ты смотришь на меня. Ты же не думаешь, что я слепой? — он сделал паузу. — Что я родился слепым, да? Ах—ха—ха. Цзяоцю снова нащупал губами уголок рта Моцзэ: — Ты же не веришь, что я слеп? Он ожидал, что Моцзэ отпрянет, как всегда это делал, когда лис пытался проявить чуть больше заботы при лечении. Но вдруг он почувствовал впившиеся грубые пальцы в его бёдра, а в ухо просочилось хриплое: "Не стоит тебе играть с тенью". Цзяоцю рассмеялся и тут же ахнул: зубы Моцзэ впились в шею, не больно, но достаточно, чтобы к горлу подкатил комок. Моцзэ замер, целуя место, где только что были его зубы. Его дыхание стало резче, но тело не двигалось, словно боялось спугнуть момент. Руки, привыкшие держать клинки и душить врагов, задрожали, едва касаясь кожи Цзяоцю под шелковой тканью халата. В следующую секунду Цзяоцю не притянул Моцзэ к себе — он рванул, внезапно, с такой силой, о которой знал только он сам. — Ты… — начал Моцзэ, но голос сорвался. Пальцы лиса впились в его плечи. Что за ирония? Самый опасный убийца Яоцина дрожал под руками слепого лекаря. — Ты думал, я не почувствую? — Цзяоцю дышал ему в губы, слишком близко. — Как ты смотришь на меня. Как твои пальцы сжимаются в кулаки, когда я поворачиваюсь спиной. Но неужели сам не почувствовал, как я смотрю на тебя? Моцзэ не ответил. Его руки опустились на талию Цзяоцю и схватили, распахивая халат, который он так бережно надел на него совсем недавно, притянули к себе, как добычу. Цзяоцю улыбнулся во тьме. Он нащупал одежду, и обрадовался, что на Моцзэ сейчас "домашний" костюм, а не мантия: всего лишь рубашка и обычные брюки. Руки крепко держали его за обнаженную талию, Моцзэ прижался к ложбинке между шеей и плечом и тяжело дышал, периодически рыча, пока Цю на ощупь, терпеливо истреблял застёгнутые пуговицы. Через секунду он почувствовал жар на груди, так это чужое разгорячённое тело полностью соприкоснулось с его, как будто кожей пытаясь его поглотить. — Я не вижу, но чувствую. Ты всегда смотришь на меня так, будто я… — он замолчал, резко передумав заканчивать фразу, тяжело выдохнув. В голове был туман. На секунду показалось, что он так и умер в клетке Хулэя. А жар на коже — это языки адского пламени. Цзяоцю вздрогнул, когда пальцы Моцзэ коснулись особенно глубокого рубца на груди, но не отстранился. Вместо этого наклонился вперёд, пока лоб не упёрся в плечо Моцзэ. — Да, мне сейчас нельзя острое… — прошептал он, и вдруг глухо рассмеялся. — Но от такого я не смогу отказаться. Моцзэ понял намёк. Его руки внезапно стали твёрже, хватка — грубее. Он действовал теперь без слов, как на поле боя: перевернул Цзяоцю, прижал к матрасу, ощутил под пальцами мурашки на его коже. — Я не хочу жалости или нежности, — прошептал лис. И тогда Моцзэ сломался. Он вдавил Цзяоцю в матрас, небрежно, почти грубо, но в последний момент — остановился. Ладонь легла на грудь, прямо над едва затянувшиеся раны. — Ты ещё не зажил, — пробормотал он. — А тебе нужно, чтобы я зажил? — Цзяоцю ухмыльнулся. Моцзэ не ответил. Вместо этого он прикусил его нижнюю губу, чтобы услышать тот самый звук: короткий, резкий вдох, почти стон. Цзяоцю выгнулся. — Да… вот так. Его руки скользнули вниз, цепляясь за бёдра Моцзэ, не позволяя отступить. Он чувствовал — каждую мышцу, каждый шрам, каждый вздох, нет он не в аду, этот жар — это чувство разрывающей эйфории от того, что они наконец сняли маски. Губы Моцзэ прижались к его шее, он обжигал дыханием, горячим и неровным. Он нюхал его, как зверь, словно пытался запомнить запах, пока тот не растворился. Он издавал очень много звуков, сколько не издавал за последний год. Потом движение: резкое, болезненное. Цзяоцю вскрикнул, но не отстранился. Наоборот — выгнулся навстречу, пальцы впились в простыню. — Ещё… глубже, — прошептал он. — Ты… — Моцзэ зарычал, но слова потерялись, когда Цзяоцю внезапно перевернул их, оказавшись сверху с такой ловкостью, которой не ожидал даже от себя — тело помнило каждую точку опоры, и отзывалось на желание хозяина почувствовать как можно больше. Моцзэ не сопротивлялся, позволив прижать себя, и в этой покорности было больше доверия, чем в тысячах клятв. — Я не хрупкий, — прошептал лис, сев сверху — И не святой. Его пальцы вцепились в запястья Моцзэ, прижимая к постели, кожа слегка касалась пленника под ним, он прошептал: — Растерзай меня. Моцзэ подчинился. Больше нельзя медлить, нельзя бояться. Он ласкал его, истязал паузами и пожирал так, будто они оба могли рассыпаться в следующую секунду. Кто знает, может и могли? Когда Моцзэ вошёл в него полностью, Цзяоцю закричал — впервые за долгие годы он почувствовал границы своего тела. Его тело — инструмент для спасения жизней, а тело Моцзэ — инструмент для того, чтобы их забирать, но соединение этих тел было ничем иным как самой жизнью: переплетением боли и нежности, отчаяния и силы, жизни и смерти. Они сливались и ломали друг друга, как волны разбиваются об острые камни, чтобы вновь стать частью океана. Каждый стон был глотком жизни. Каждое касание — смертью. Феерия того, что они оба прятали всё время, работая вместе. Утро застало их в странном сплетении: нога Цзяоцю закинута на бедро Моцзэ, рука стража — на его талии, как будто даже во сне он боялся, что тот исчезнет. Цзяоцю проснулся первым. — Моцзэ… — голос был хриплым. — Мм? — От тебя пахнет сосной. В комнате было обилие запахов, но этот для него теперь совершенно особенный. — …Идиот, - фыркнул Моцзэ в ответ. — Зато твой, — Цзяоцю уткнулся носом в его плечо, вдыхая аромат, который теперь будет принадлежать им обоим.