Где свет не гаснет

***

Поезд грохотал через чёрные земли и бесконечно тянущиеся поля, изредка прерывающиеся станциями — сталь по стали, как будто кто-то пытался выскрести остатки смысла из этой ночи. Внутри вагона тускло поблескивали лампы, умирая на половине силы. Пассажиры спали, уткнувшись в потрепанные пальто, или притворялись, что спят. Было холодно. Уинстон Смитт стоял у дверей и смотрел в окно. Мимо проплывали одни и те же полустанки, одни и те же деревья — как будто поезд проезжал один и тот же кусок земли снова и снова. Усталость навалилась на него уже спустя многих часов работы, но вколотый ранее препарат не давал смыкать глаз. Это просто работа. И он — просто винтик в большой машине системы. Позади закашляли. Хрипло и зло. — Чёрт бы подрал эти лампы, — раздался голос Петера. Он сидел, развалившись на своём месте у панели управления в купе у Смитта, зажав в зубах сигарету. Третью за ночь, если Уинстон правильно считал. — Ты опять не спал? — спросил он как бы между прочим, не оборачиваясь. — Да как тут уснёшь, — отмахнулся Петер. — Этот грохот, как изнутри черепа идёт. Уинстон нахмурился. Петер ругался на всё подряд — на проводку, на начальство, на шумных пассажиров, даже на кипяток, который давал чаю неприятное послевкусие. Но теперь даже звук поезда не давал ему покоя. На это жалуются пассажиры, не проводники. Они-то должны были привыкнуть к этому. — Тебя раньше это не беспокоило, — тихо заметил он. Петер молчал. Потом хмыкнул, выдыхая дым, который сразу же улетучивался в приоткрытое окно. — Да, раньше было проще. В армейских казармах хоть уши от выстрелов звенели, а сейчас каждое шарканье за спиной кажется пыткой. Он попытался это сказать насмешливо. Но в его голосе что-то дрогнуло — мимолётная трещинка в лаковом покрытии. Уинстон наконец обернулся. Петер сидел, уставившись в пол, как будто там была точка, в которую можно было бы провалиться. Уинстон хотел что-то сказать — просто чтобы не молчать, но слова не шли в голову.

***

Он не сразу понял, когда начал обращать внимание. Возможно, всё началось с того дня, когда Петер, бросив в его сторону: «Купи мне, если найдёшь… те, таблетки. Знаешь какие», не стал, как обычно, прикрываться цинизмом. Просто усталость — обнаженная, невыносимая — прорвалась сквозь маску насмешливости. Уинстон тогда молча кивнул и ушел. И все же именно тогда внутри него что-то щелкнуло. Он начал отмечать то, что раньше упускал: как Петер застывает перед дверью вагона, словно выныривая из какого-то личного кошмара. Как порой подергивается у него глаз, если мимо проносится поезд на высокой скорости — будто звук взрыва, вернувший его куда-то обратно в прошлое. А однажды он случайно увидел: Петер сидел в тени между вагонами, сгорбленный, как изогнутый прутик, и курил одну сигарету за другой, не замечая, что фильтр почти прогорел. На земле рядом лежал флакон с оторванной этикеткой. Уинстон узнал его. Узнал и ощутил, как в груди кольнуло нечто — тревога, вина, неясная, но острая привязанность. Он вспомнил, как тогда рискнул достать для Петера антидепрессанты, обладание которыми было запрещено директивами. Уинстон сделал это почти машинально, как будто это было частью его рабочей смены, где пассажиры нередко просят принести им то газету, то расческу, то фамильные драгоценности. Но теперь, глядя, как Петер нервно прячет лицо в ладонях и трет его, он понял, что сделал это не только из чувства долга; и не пожалел, что не бросил своего коллегу в тот момент. Потому что внутри него зрела ещё не осознанная потребность — быть рядом, даже если тот не просит. Уинстон подошел к купе Петера, слегка постучал. Услышал приглушенное «заходи». Петер лежал на своей удобной кровати, глаза устало поглядывали в потолок, а за окном темнота разбавлялась мерцанием фонарей, изредка проскакивающих мимо. Он подложил руку под голову и выглядел напряженно. — Ты… — начал Уинстон, неуверенно, — я не знаю, как сказать это правильно…ты часто говорил, что не можешь уснуть из-за шума. Может, хочешь…поговорить? Петер помолчал. Затем тихо, почти шёпотом ответил: — Думаешь, кто-то вообще поймет? — Понимать — это ведь не значит сразу решить все, — ответил Уинстон, подходя ближе к постели Петера, — Но я могу для начала выслушать, если хочешь. Петер откинулся на подушку, закрывая глаза. Кажется, он никогда не расставался с сигаретами. — Иногда шум внутри громче любого снаружи, — сказал он наконец, и впервые Уинстон услышал в его голосе серьезность, — Я не всегда знаю, как справиться с этим, пока не приму пару таблеток. — Мне не все равно, — сказал Уинстон, — Я видел, как тебе тяжело. И понимал, что таблетки, которые ты просил у меня, это только малая часть того, что мне нужно было узнать о тебе… Между ними повисла тишина, и в этой тишине было что-то новое — возможность, которую не стоит упускать. Уинстон присел на стул, облокотившись на его спинку, и покорно сложил руки. Когда проводишь столько времени в постоянном движении, бесконечной слежке за пассажирами, в поисках нарушений, что моменты, когда можно присесть и подумать о себе, а более, о другом человеке, даже настораживают по-своему. По Петеру, хоть он и выглядел довольно молодо, нельзя было сказать конкретно, сколько ему лет. Под глазами залегли усталые морщинки. Уинстон приготовился слушать, если Петер был готов открыть ему свою загадочную душу. — Я не сплю не только из-за шума, — тихо сказал Петер. Глаза всё ещё были прикрыты, голос ленивый, почти равнодушный, — Шум — это, знаешь, только фасад. Как вывеска на магазине: вроде видишь, а внутри совсем другое. Он перевел взгляд на потолок, будто искал трещину, в которую можно было бы спрятать воспоминания, но продолжал говорить, и голос его звучал странно. — Раньше, когда служил…был шум похуже. Только тогда я думал, что это и есть норма. Вой сирен, голоса по рации, крики начальства, команды. Сначала ты просто живешь в этом, потом уже по инерции. А когда все заканчивается, и тебе вдруг разрешают тишину…ты уже не знаешь, куда с ней себя деть. Уинстон внимательно слушал, молча. Не перебивал. — Я бы хотел сказать, что все это в прошлом. Но вот же штука — оно же никуда не уходит. Только форму меняет, — Петер усмехнулся, но взгляд его был усталым, — Теперь вот таблетки и сигареты вместо пушек. А враги — только в голове и в бесконечных кошмарах. Хотя не уверен, что это делает ситуацию лучше. Он замолчал. Только поезд стучал где-то внизу, точно метроном чужого ритма. — Извини, — сказал он спустя паузу, — Слишком уж резко я так…Тебе, наверное, пора на обход, а я тут, как старуха на скамейке, жалуюсь. — Можешь жаловаться, сколько хочешь, — тихо сказал Уинстон. Он встал, подошёл ближе, на секунду замешкался…а потом опустился рядом, прямо на постель, прислоняясь к стене спиной, — Просто... останусь немного. Петер приподнялся на локте, удивленно посмотрел на него. Потом, почти не веря в происходящее, медленно соскользнул с подушки, позволив своей голове устроиться на коленях Уинстона. Было заметно, как в Петере борется усталость и привычка держать дистанцию. Будто ждал, что жест доброты сейчас обернется для него насмешкой, за которую придется расплачиваться. Но ничего не случилось. Мир остался на месте, как и Смитт. Только поезд стучал под ногами, а тишина между ними оказалась теплой впервые за долгое время. — Ай, вот же дрянь, — пробормотал он, в скором времени отворачивая лицо от Уинстона, пристально наблюдавшего за ним сверху. — Не могу же я тебя вечно отрывать от работы. Не могу просить остаться, как няньку. — И не проси, — спокойно отозвался Уинстон, медленно и аккуратно запуская пальцы в его волосы. — Я сам останусь же. Некоторое время они сидели молча. Петер почти не дышал — как будто боялся спугнуть это редкое состояние, когда голова переставала гудеть, а шум поезда — раздражать. — Так… хорошо, — выдохнул он, — Будто я провалился в сон, но уже не кошмарный. Уинстон не ответил. Только продолжал гладить ладонью по его голове, мягко, иногда проводя рукой по его лбу. Сигарета мерно догорала в полумраке купе, и Петер удобнее устроился в ногах у Уинстона, расслабившись и вытянувшись, как кот. Уинстон смотрел на его лицо: в этом расслабленном, затененном освещении, оно казалось совсем другим. Без резких взглядов, сигаретной бравады и усталых ухмылок. Просто человек, несший на себе непростое бремя, — и который все это время, возможно, просто ждал, чтобы рядом кто-то появился. Он не знал, как долго просидел так, поглаживая отдыхающего Петера. Минуты или часы. Может быть, целую вечность, пока ”Поставщик решимости” проплывал между станциями.

***

Поезд, визгливо поскрипывая, замедлялся на станции непривычно долгой остановкой, где пассажиров почти не было — только стылый перрон и одно старое табло, изнывающее под дождём. Петер стоял у выхода с сумкой через плечо и прикуренной сигаретой в пальцах. Он не торопился — и, может, именно этим и выдавал в себе нерешимость. Уинстон стоял рядом, опустив глаза. Кот на его руках спал, свернувшись калачиком, и время от времени еле заметно вздрагивал ушами от лязга сцепок. Сегодняшняя станция решила принести Уинстону Смитту две большие потери. — Ты же знаешь, что он совсем дикарь, — сказал Уинстон негромко, — Мяукает в три ночи, ест только дорогой заграничный корм, а если его долго не гладить — обижается. Петер усмехнулся, но глаза у него были уставшие. Он все еще раздумывал над своим решением сойти прямо сейчас, но, кажется, пришел к определенному выводу. — Знаю его. Этот мелкий засранец пару раз чуть не сцапал мне все пальцы в порыве игривости. — Ну вот, с ним ты не соскучишься. Теперь твоя очередь быть его хозяином значит. — Уинстон протянул проснувшегося кота. Петер не сразу взял его в руки, пришлось зажать сигарету в зубах для этого; но с удовлетворением ухмыльнулся. — Почему же ты так? Не будешь жалеть? — Может, немного и буду, но тебе нужен кто-то рядом. Хоть и такой кандидат — упрямый и немного наглый кот, но может быть с ним ты обретешь блаженный и спокойный сон. Петеру снова стало теплее на душе, как в ту ночь, когда они… — Ты, — тихо сказал он, потупив взглядом в пол, — ты ведь знал, что я сойду? — Догадывался. Но надеялся, что ошибаюсь в своих догадках. — Теперь у тебя и условия лучше, и работы меньше. Хоть эти ненормальные богачи любят покапать на мозги своими странными запросами. Уинстон кивнул. Петер затянулся и выдохнул — дым расползся между ними, тонкий и тёплый, почти дружеский. — Если…если вдруг, я не знаю…передумаю и вернусь — ты будешь меня ждать? Поезд дернулся. Время прощаться. Петер шагнул за дверь, остановился, словно колеблясь, и вдруг вернулся на секунду — короткое движение, как будто хотел сказать больше, чем мог. Но он только тихо произнес, кивая: — Ладно, спасибо, приятель. И исчез вдалеке станции, уходящей в просторы пустого пейзажа. Мрачное небо было заволочено тучами, и просвета не наблюдалось в ближайшие пару миль. Уинстон остался стоять у открытой двери, пока та не захлопнулась. Потом вернулся в свое купе, сел у окна, и долго смотрел на промозглую пустую станцию, пока она не растаяла за стеклом.