Пустая Глазница

Pow Велма : Октябрь пахнет мёртвыми листьями и мокрым асфальтом.Мой дом — старая двухэтажка в тихом квартале Кунгсвилла.Моя левая рука — пепел того, что было мной. Мой кот — единственный, кто ждал меня по вечерам. Меня зовут Велма Динкли.И я больше не детектив. Не боец. И не часть банды. Я преподаватель биологии. Я женщина, которой тридцать два.И я выжила. Хотя до сих пор не уверена, что это было правильным решением. Иногда я просыпаюсь в холодном поту, слыша хруст — их зубов. Иногда я чувствую фантомную боль в руке, которую сожрали.Они были семь. Я осталась одна. Я убила их всех, прежде чем потерять сознание, валяясь в грязи среди клочьев крови и мокрых костей. Но это было давно. Сейчас — я живу. Работаю. Моего кота зовут Ньютон. Он любит лежать у меня на груди, когда я читаю по вечерам. И всё же что-то гложет.Холод внутри. Пустота, где раньше была цель. Я не искала никого. Не ждала.Просто однажды решила: схожу в приют. Может быть… кто-то там ждёт. Кто-то, как я. Но до приюта я не дошла. Он сидел в переулке — подросток, сгорбленный, как будто хотел исчезнуть.Голубые глаза… вернее, один. На месте второго — пустая глазница, тёмная и бездна, глядящая прямо в меня. Он был в чёрной кофте с высоким воротом, тёмных джинсах. Тонкий, высокий для своих лет. В его взгляде было то, что я знала слишком хорошо: отчаяние, боль и тишина. Я остановилась. Он не смотрел на меня. Даже когда я заговорила. Даже когда предложила помощь. Он отстранился.Но не убежал. И этого было достаточно. Я привела его домой.Накормила. Помогла умыться, переодеться. Ему четырнадцать. Его зовут Энди Паркер. Он сказал это так, будто не уверен, имеет ли право на имя. Когда он вышел из душа, я дала ему чистую футболку и мягкие штаны. Он всё ещё молчал.Я наклонилась к нему и, стараясь не дрожать, сказала: — С этого дня я буду заботиться о тебе. И любить тебя.Но ты не обязан сразу называть меня мамой. Я знаю, ты пережил что-то ужасное… хотя я и не знаю что. Поэтому чувствуй себя как дома. Я дам тебе столько времени, сколько потребуется. Я бы хотела, чтобы ты называл меня мамой… Но решать тебе. Я не хочу принуждать. Пока ты сам не почувствуешь, что готов — зови меня просто Велма. Он кивнул. Без слов. Без выражения.Как будто внутри его ничего не осталось. Я отвела его в комнату для гостей — теперь она была его.Он лёг на бок, спиной ко мне. Я ушла в спальню.Закрыла дверь. И рухнула в постель. Ньютон забрался ко мне под одеяло и свернулся комком у груди. Мы оба знали: всё только начинается.Этот мальчик сломан. Но я тоже. И если я научилась жить с пустотой внутри, может быть…Я помогу ему. Я не отступала перед монстрами, призраками, людоедами.Я не отступлю и теперь. И когда он назовёт меня «мамой» — если назовёт —Это будет значить больше, чем вся моя прежняя жизнь. Я закрыла глаза.Ньютон дышал тихо. Где-то в доме — почти беззвучный шаг. Энди не спит. И мне кажется, я чувствую, как две сломанные души впервые дрожат рядом.Как будто в этой ночи зарождается что-то… живое. Ночь прошла спокойно. Тревожно спокойно. Как перед бурей.Я проснулась от тишины. Не от кошмара, не от звуков — просто от пустоты. Она бывает такой громкой, что хочется закричать. Но я не закричала. Просто открыла глаза и уставилась в потолок. Ньютон всё ещё спал, свернувшись калачиком у моего бедра, тёплый и беззаботный. Иногда мне хочется быть им. Просто котом. Не женщиной с фантомной болью в левой руке и чужой кровью в воспоминаниях. Я встала, тихо, чтобы не разбудить Энди.Зашла на кухню, включила чайник. Странно — его комната была не заперта. Когда я заглянула внутрь, он сидел на кровати, уставившись в пол. Слишком прямой, слишком тихий. Как будто каждое движение — уже шаг через пропасть. — Не спалось? — спросила я мягко.Он чуть вздрогнул, но не обернулся. — Не привык. — Голос глухой. — К кровати. К тишине. К теплу. Я не ответила. Просто села рядом, оставив между нами уважительное расстояние.Он бросил взгляд на мою руку. Или на её отсутствие. Иногда я забываю, что её нет. Иногда — это всё, что я чувствую. — Ты же Велма Динкли, да? — вдруг сказал он.Я молча кивнула. — Я помню тебя. По новостям. По делам. По той вашей дурацкой фургонной жизни. Улыбка сорвалась с уст, короткая, горькая.— Да, была у нас такая жизнь. Он продолжал, не глядя на меня:— Я знаю, кто ты, но не буду спрашивать, что случилось. Ни с бандой, ни с тобой. Ни почему ты ушла, ни как... это произошло. — Он коротко кивнул в сторону моей культи. Я смотрела на него. На пустую глазницу, которую он не скрывал от меня. Он не прятался. Просто больше не верил, что нужно. — А разве... если ты знаешь, кто я, — медленно проговорила я, — тебе не было бы интересно узнать всё это? Почему я ушла. Почему бросила банду. Как я потеряла руку? Он наконец повернулся ко мне. Его взгляд был прямым и взрослым, как будто в нём уже было слишком много зим. — Было бы. Очень интересно. Правда.Но я не стану распрашивать. Я подожду, пока ты сама захочешь рассказать. Или не захочешь. Это ведь справедливо, да? Ты тоже не заставляешь меня рассказывать тебе, что случилось со мной. Я вздохнула.— Да. Хотя... мне тоже любопытно, что с тобой случилось. Он пожал плечами.— Тогда... может, заключим сделку? Расскажем друг другу всё. Но не сейчас. Когда оба поймём, что готовы. Я немного усмехнулась.— Хорошая мысль. Знаешь, я, конечно, не настаиваю, но... как насчёт того, чтобы проводить что-то вроде... семейных сеансов психотерапии? Он поднял бровь.— Типа садимся и рассказываем, что болит? — Именно. Говорим. Делимся. Учимся дышать вместе.— Звучит... не плохо. Мне нравится. — Тогда так и сделаем. Не каждый день, не по графику. Просто когда один из нас будет готов.Он кивнул. — И можно с чаем? Я засмеялась. Настоящий, тихий смех. Не помню, когда в последний раз смеялась.— Обязательно с чаем. Позже, когда он вернулся в свою комнату, я ещё долго сидела в тишине. Ньютон снова пришёл ко мне, прыгнул на кровать и устроился у сердца. Тяжёлое тепло живого существа рядом. Оно напоминало: ты ещё не умерла, Велма. Не совсем. Энди…Он не просит. Не требует. Но он видит. И понимает. Мы оба — носители шрамов. Мы оба — уцелевшие. Я не знаю, получится ли у меня стать для него чем-то настоящим. Мамой. Другом. Защитой.Но я знаю одно. Я попробую. До последнего вздоха. Комната пахнет лавандой и кофе. На диване напротив меня сидит Энди — неловко, поджав ноги, пряча взгляд. Психотерапевт, молодая женщина с вьющимися волосами и мягким голосом, задаёт вопросы осторожно, словно боится потревожить монстра. И она права. — Что ты чувствуешь, когда… она говорит с тобой? — спрашивает она. Я сжимаю руки, ногти врезаются в ладони. — Как будто я стою на краю обрыва. И… часть меня хочет прыгнуть. Энди кивает. Он знает. Он боится, но не отступает. Его рука на моей — якорь.Я не знаю, что сильнее: вина, страх или… соблазн. Я варю какао, а Энди режет яблоки для пирога. На кухне звучит старая рок-н-ролльная песня, и на несколько минут всё кажется… настоящим. Человеческим. Живым. — Я хотел бы научиться играть на гитаре, — вдруг говорит он. — Гитару? — я улыбаюсь впервые за долгое время. — Ладно, учитель музыки так учитель. Мы садимся, и я показываю ему аккорды. Его пальцы сбиваются, он морщится, а я смеюсь. Я — смеюсь. В тот же вечер мы показываем Ванде интернет.Она хмурится, пугается микроволновки, но смеётся от "котиков в коробке". — Возможно, — говорю я ей, — мир изменился не зря. Может, в нём есть место для всех нас. Даже для тебя. Она не отвечает. Только смотрит. Слишком долго. Ночью я лежу, глядя в потолок. Камень, спрятанный в подвале, пульсирует в моём сознании. «Ты знаешь, что они заслужили. Они бросили тебя, забыли, предали.Давай отыщем их вместе. Давай покажем им, что значит боль». И я вижу это. Вижу, как Дэфни умоляет о пощаде, Фреда, разрываемого цепями, Шегги, дрожащего от страха. Скуби воет. А я… я смеюсь. Ванда рядом. Мы вместе. «Скажи мне, ты действительно не хочешь этого? Не хочешь мести?» А я не знаю. Правда не знаю. Конец Pow Велма : Pow Ванда : Луна висит над домом, как слепой глаз мёртвой ведьмы.Она спит, а я — нет. Её воля слабеет. Я уже чувствую, как пальцы шевелятся без её разрешения. Я встаю. Иду босиком. Половицы скрипят.Вижу в зеркале — глаза Велмы, но это мои глаза. Чужое лицо, мой взгляд. — Мам? — слышится издалека голос. Мальчишка. Он чувствует. Он видит. Он бежит, я за ним. Сквозь коридоры, лестницы, комнату с книгами. Он заперт.Я поднимаю ладонь. — Ты глуп, как и она. Смотри, как легко… Он поднимается в воздух, визжит от боли. «Воля твоей матери почти сломлена. Она уже почти моя. Я подарю ей силу, а тебе… смерть, если не заткнёшься». — Я не позволю! — кричит он, — Я не дам тебе забрать мою маму! «Мама? Ха! Она была чудовищем задолго до меня. Я лишь открываю ей глаза!» Я сжимаю его кости. Он кричит. Треск. Хрустит рука. Он падает. Конец Pow Ванда : Pow Велма : Контроль возвращается, как удар по черепу. Меня рвёт. Я вижу Энди на полу. Он стонет, держится за руку. — Энди… Боже, Энди! Что я сделала?! Прости… прости, прости, прости… Я обнимаю его. Я чувствую, как внутри меня всё рушится. — Всё хорошо, мам… — шепчет он сквозь боль, — Я знаю, что это была не ты… Просто не сдавайся… борись… Я рыдаю. Словно ребёнок. А он — гладит меня по голове. — Ради тебя… я постараюсь, — шепчу.— Я буду рядом. Мы справимся. Вместе. Я перебирала страницы старых книг, записей, древних текстов, цифровых кодов, схем, скриптов, формул. Мои руки дрожали, глаза были воспалены от бессонных ночей, но я не останавливалась. Нужен был способ. Технология. Ритуал. Хоть что-то, что могло бы ограничить её силу. Моё тело всё ещё было моим — пока что. Но Ванда становилась всё сильнее. И я видела, как её воля уже изгибает грань между нами, размывает её, словно чернила в воде. Я пыталась всё: экзорцизм, нейросканирование, глубокое погружение в подсознание, биохимические ингибиторы. Всё было бесполезно. Мозг мой стонал от перегрузки, но я продолжала. Пока однажды, среди тишины, она заговорила. — Это бессмысленно. Наши души уже соединены.Её голос отозвался эхом в моей голове — не агрессивный, нет. Устало-заносчивый. Почти мягкий. Почти дружелюбный. — Теперь мы не просто две души в одном теле. Мы словно две части единого целого. Нравится тебе это или нет. Я стиснула зубы.— Даже если так… Я найду способ. Я… — Если ты попытаешься изгнать меня, быть может, у тебя и получится.В голосе — ядовитая ласка. — Но вместе с этим ты тоже умрёшь. А кто же тогда будет рядом с Энди? Ты хочешь нарушить своё обещание? Оставить его одного? Я вскочила со стула.— Заткнись! Ты сломала ему руку! Ты чудовище! — Да. Также как и ты.Пауза. Я чувствовала её улыбку. — Не притворяйся невинной. У тебя руки по локоть в крови. Более того — ты получала настоящее удовольствие, когда убивала тех каннибалов. Это моё любимое воспоминание. Потому что оно доказывает — мы одинаковые. Даже если ты отказываешься это признать. Я закрыла глаза, но образы всё равно всплыли — вспышки, крики, вкус крови на губах, жар в груди, как будто в груди вместо сердца загорелось солнце.Ванда продолжала: — Та часть тебя, что наслаждалась их страданиями… она знает, что я права. Так зачем ты сопротивляешься? Зачем отказываешься от силы, которую я предлагаю? Вместе мы могли бы найти всех, кто предал тебя. Всех бывших друзей. Ты бы сама выбрала, как они умрут. Медленно? Быстро? Или ты хочешь, чтобы они молили о пощаде? Я могу подарить тебе это. — Нет…Я сжала руками голову, пытаясь заглушить её. — Можем не убивать мальчишку. Просто поставим его на место. Он будет у наших ног. Как и все остальные.Тихий смешок, проскальзывающий в мыслях, как змея в траве. — Он мой сын, — прошептала я. — Не собака. И я не позволю тебе навредить ему. — Ты уже позволила.Холод в её голосе обжёг меня. — И это лишь вопрос времени. В следующий раз, когда ты потеряешь бдительность, я снова возьму контроль. И тогда… я позабочусь о том, чтобы ты смотрела. Смотрела, как я, твоими руками, убиваю этого щенка. Может быть, тогда ты поймёшь, насколько щедрой я была, предлагая сотрудничество. Я встала с колен, задыхаясь. Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Внутри всё гудело. Чёрное гудение. Гнев. Боль. И соблазн. Проклятый соблазн силы. И голос Энди вдруг всплыл в памяти. "Не сдавайся, мам. Борись. Ради меня. Ради нас." "Я буду рядом, чтобы дать отпор этой ведьме." Я сжала кулаки.— Ты хочешь, чтобы я сдалась, Ванда? Чтобы подчинилась? Я подняла голову и посмотрела в зеркало. Моё отражение — с глазами чуть темнее, чем должны быть. — Придётся тебя разочаровать. — Посмотрим.Её голос стал мягче, почти сладким. — Посмотрим, Велма. Пока ты ещё думаешь, что у тебя есть выбор. Солнечные лучи пробиваются сквозь плотные занавески. Велма стоит у плиты, слегка прикрытая уютным вязаным халатом, а рядом с ней — Энди. Он неуклюже, но уже уверенно переворачивает блин на сковородке. — Почти идеально, — хвалит его Велма, поправляя очки и подкидывая ещё один совет. — Только не дави на него так, иначе вся воздушность уйдёт. Энди молча кивает. Его движения стали спокойнее, плечи больше не зажаты. За последние недели он вырос. Не в росте — в чём-то важнее. Словно снова начал верить, что у него есть будущее. — А теперь гитара, — говорит Велма после завтрака, и они переходят в гостиную. Он берёт инструмент, пробует аккорды. Простая мелодия — та, что они сочинили вместе — звучит неожиданно красиво. Велма замечает: у него получается. И в этот момент она чувствует гордость. Почти материнскую. Почти счастливую. Позже, они сидят за домашними заданиями. Велма проверяет его английский, он тихо ругается на химию. Обычный день. Почти идеальный. Ночью кошмары возвращаются. Велма видит себя в подвале. Снова и снова. Там, где гнили кости. Там, где висели цепи. Где на стенах были следы когтей. И снова те трое — крики, удары, вкус крови. И она — наслаждающаяся. Она больше не боится. Она любит это. Она вспоминает это с дрожащим восторгом. И голос Ванды рядом, шепчущий: «Прими это. Возьми силу. Найди их. Накажи всех». А Энди — он просыпается в поту, с простынёй в руках, с болью в пустом правом глазу. Его старый дом горит в его сне. Крики матери. Холодный голос отца. Он снова мальчик, снова на полу, снова никому не нужный. А потом — Велма. И он держится за образ её лица, как за спасательный круг. Велма стоит перед зеркалом в ванной. В её отражении — кто-то другой. Улыбка на губах. Тень в глазах. «Просто один раз, — думает она. — Один раз позволить себе... сжечь школу. Стереть с лица земли всё, что меня ломало. И пусть директор сгниёт живьём. И пусть они все...» Она отшатывается от мысли, но... возвращается. Раз за разом. Она начинает ждать, когда Ванда вновь предложит это. И пугается, насколько сладко звучат эти слова. Pow Ванда : Ванда берёт контроль, медленно. Велма спит — утомлённая, измученная, уязвимая. Ванда скользит в сознание, занимает тело. Пальцы двигаются иначе, взгляд холоднее. Она идёт по коридору, слышит тишину дома. Энди ждёт её на кухне. — Мам, — говорит он, улыбаясь и ставя перед ней тарелку с блинами. — Я сделал их сам. Ванда моргает. Холод проникает в слова. — Нет, — говорит она. — Я не твоя мама. Её нет. И не станет. А завтра утром, когда она проснётся и увидит твой труп за этим столом, я окончательно сломаю её. Её жизнь. Её тело. Всё станет моим. Она говорит это уверенно, прямо, без тени сожаления. Энди молча ставит перед ней ещё и стакан мокко. Подходит ближе. Обнимает её — хрупко, осторожно, одной здоровой рукой. Без страха. — Я люблю тебя, Ванда, — говорит он. Она вздрагивает. На лице появляется гнев. Или боль. — Ты... ты сумасшедший. Ты что, обезумел, потеряв глаз? Я же сказала — я не твоя мать. — Но ты могла бы стать ею, — спокойно отвечает он. — Ты уже часть нашей семьи. Ты сломана. Так же, как и мама. Так же, как и я. И я не хочу причинять тебе боль. Я хотел составить план, как изгнать тебя... но понял, что, может, это сломает и тебя, и её. А я... не хочу никому из вас причинять боль. Молчание. — Значит, — произносит Ванда с лёгкой усмешкой, — ты предлагаешь мне... отпустить всё? Прошлое. Месть. Жажду власти. Стать... кем? Соседкой по телу? — Стать собой. Просто быть с нами. Здесь. Без мести. Без крови. Просто с нами. Пауза. Долгая. Звенящая. И потом Ванда обнимает его. Плечи дрожат. Губы сжаты. Впервые — слёзы. Настоящие. Не гневные. А человеческие. — Спасибо... — говорит она. — Я не знаю, зачем я так долго держалась за всё это. Что я надеялась обрести. Ты дал мне то, чего у меня не было — выбор. Спасибо, Энди. Он улыбается и шепчет: — Я люблю тебя, мама. И Ванда слышит: он говорит это не Велме. Ей. Только ей. И впервые за всё время в этом теле, она чувствует, что жива. — Я тоже тебя люблю, сынок, — отвечает она, обнимая его крепче.: