Школьная дискотека для взрослых

      Учительская пахла бумагой, кофе и чуть-чуть — тоской. Той самой, что скапливается к концу полугодия: на стыке усталости и невыносимого желания покоя. Большой стол — длинный, со следами прежних встреч, ручками, затёртыми папками, чей цвет от времени стал уже не зелёным, а бесцветным. По бокам сидели преподаватели — привычные, как инвентарь: историки, физики, биологи. Уставшие, раздражённые, но терпеливые. Кто-то жевал мятную жвачку, кто-то методично листал отчёты, кто-то — уже тихо ненавидел всех, включая себя.       За окном — зимний полумрак. Сквозь жалюзи пробивался свет фонаря, превращая помещение в странную смесь канцелярского подземелья и кабинета режиссёра, готового объявить: «И… мотор».       Школьный звонок уже давно прозвенел, коридоры пустели, только где-то на этаже хлопали двери, и доносилась музыка: старшеклассники разворачивали дискотеку. Там — жизнь. Здесь — протокол.       Мария сидела с краю. Строго. Прямо. В своём тёмно-синем юбочном костюме, с аккуратно уложенными волосами, с лицом, которое, казалось, можно было бы поместить на обложку журнала. Она не выказывала ни раздражения, ни радости — лишь сквозила тем самым хрупким холодом, который порой бывает у женщин, умеющих быть грозой школы и одновременно — её спасением.       И только одна вещь в ней выдавала напряжение — ручка в руке. Она крутила её между пальцами, щёлкала колпачком, прикусывала, как будто там — все эмоции, которые нельзя было позволить себе на людях.       Потому что напротив — сидела Таня.       — Коллеги, прошу внимания, — директор встал, поправил очки и оглядел просторную учительскую с длинным деревянным столом, и коллегами, сидящими за ним. — Остался последний рывок перед нашей с вами двухнедельной тишиной в этих коридорах. Поэтому давайте разберём полёты и отправимся на праздничные выходные. — Весело улыбнулся и начал свой монолог.       Мария машинально кивнула, открывая блокнот. Перед глазами — цифры, графики, итоги полугодия. Всё как обычно. Почти.       Напротив, через стол, сидела Таня. Сегодня они увиделись впервые за неделю.  Таня — со своей шумной театральной свитой — уехала на конкурс с миссией защитить достоинство их школы. Частые звонки, фотографии и слишком интимные сообщения с не менее откровенными фотографиями девушки, заставляли Марию целую неделю кусать локти, рвать и метать. Отчего учителя, сидящие сейчас рядом с ней, до сих пор косо поглядывали на завуча.       И вот — утро. Таня появилась в коридоре, заставив Марию дважды моргнуть, прежде чем та смогла сообразить, как двигаться.       Платье. Узкое, чёрное, оголённые плечи и острые ключицы, будто вырезанные тончайшим лезвием. На лице — блестят тени и бронзовый хайлайтер. Волосы заколоты небрежно, некоторые пряди спадают на шею, обрамляя ту, как будто это всё случайность. Сапоги. Высокие. Таня, появившаяся впервые за всё время в таком наряде, что её знает женщина, прошагала мимо неё походкой от бедра и, поравнявшись с Марией, подмигнула и ускакала к себе в кабинет. Оставив Марии в наследство нервный тик.       И сейчас Таня сидела напротив женщины, скрестив ноги, водя пальцем по нелепому чехлу телефона, лежавшего на столе, а на лице у неё была полуулыбка, которую Мария терпеть не могла. Потому что знала, что за ней — может скрываться всё что угодно. От желания кофе до желания нарушить все внутренние уставы Марии Генриховны.       Мария сидит. В руках ручка, не спеша записывающая за коллегами, дыхание ровное, вся она — как с иголочки снятая. Но только пока она не чувствует под столом лёгкое касание.       Носок ботинка. По щиколотке. Затем чуть выше. Слишком уверенно, чтобы спутать с чем-то случайным. Мария дёргается. Она знает, кто это. Знает и то, что глаза Тани сейчас точно на ней. И от этого становится жарко.             — А сейчас давайте пройдёмся по поведению наших ребят, — словно гром среди ясного неба, прозвучало от директора. — Мария Генриховна, прошу.       Мария вздрагивает второй раз за минуту. Встаёт, на дрожащих коленях и подходит туда, где во главе стола стоит мужчина, на голову выше её. Разворачивает блокнот. Говорит про достижения, дисциплину, успеваемость. Голос ровный, как обычно. Только пальцы едва заметно дрожат, потому что её голова всё ещё заполнена ощущением чужой ноги, скользнувшей вдоль икры.       В середине её доклада, во время которого лишь одна пара глаз пристально смотрит на неё, дверь открывается с лёгким скрипом. Опоздавшая коллега — учительница, ответственная за дискотеку для старших классов, — кивает, извиняясь и быстро занимает самое близкое к входу место — то, где сидела Мария.       Марии остаётся только одно: закончить доклад и сесть на свободное рядом с Таней место.       Она только успевает опуститься на стул, как Таня тянет руку. Взгляд, наигранно внимательный, обращён на директора. Ладонь ложится ей на бедро, осторожно, почти буднично. Как будто именно так всегда и должно быть. Пальцы находят край юбки и замирают — на секунду, не больше — а потом, пробравшись под подол, начинают медленно подниматься, исследуя, пробуя, дразня.       Женщина сидит неподвижно. Только бледнеет, медленно сглатывает, и губы её сжимаются в ту самую тонкую линию, в которую они сжимаются только в двух случаях: когда она зла. Или когда девушка, ворвавшаяся в её жизнь так же неожиданно, как и это движение, касается её.       И Таня, разумеется, знает это.       Мария делает вид, что вслушивается в итоговую речь директора, хотя перед глазами всё плывёт. Начиная от лиц коллег, заканчивая собственными записями в ежедневнике. Таня продолжает движение под столом — без спешки, лениво, будто никуда не торопится. Пальцы скользят по внутренней стороне бедра, затем — чуть выше, ещё немного… и Марии приходится с силой сжать колени, чтобы не выдать себя и не дать наглым и шаловливым пальцам достигнуть точки невозврата.       — …вопрос об обеспечении порядка во время дискотеки, — звучит откуда-то сбоку голос директора. — Мария Генриховна, Вы останетесь, да?       — Конечно, — отвечает Мария чуть резче, чем следовало. — И не одна. Мы с коллегами уже распределили дежурства.       Таня хмыкает себе под нос, и Мария слышит это. Этот тихий, вызывающий звук, который, казалось, катится ей прямо по позвоночнику.       Педсовет завершается. Устало потягиваются коллеги, кто-то напяливает куртку, кто-то достаёт термос, кто-то уже уходит проверять школьников. В коридоре слышны хлопки и топот — дети пришли на дискотеку.       Мария оборачивается:       — Татьяна Викторовна, нам нужно проверить туалеты на наличие неуместных действий от учеников — Вы на первом, я на втором?       — Лучше наоборот, — улыбается Таня, уже зная, что школьники договорилась пьянствовать и курить на втором, подальше от спортзала, подальше от дежуривших учителей. Она это случайно подслушала во время поездки. Не желая, чтобы Маша выпускала пар на кого-то кроме неё, Таня встаёт и спешит на второй этаж, желая побыстрее разогнать эту шайку с нарочитой строгостью.       Поймав и отчитав одиннадцатиклассников за курение и распитие алкоголя в священных стенах школы, всё же открывает совместный чат с названием «12 чертей и Татьяна Викторовна» и в своей манере, не стесняясь ругательств, напутствует: если пить — то закусывать, если курить — то проветривать, и всё это с закрытой дверью и не толпиться. Приправляет это дело сердечками, черепами и подмигивающими рожами. И выключает телефон, прекрасно зная, что закусывать никто ничем не будет. Рассчитывает, что к остальному всё же прислушаются. Сама же такой несколько лет назад была, если не хуже. Поэтому сбегает по ступенькам вниз, звонко стуча каблуками.       Они встречаются в учительской через пятнадцать минут. Обе раздражённые. Таня — тем, что в чат приходят сообщения, не те, на которые она рассчитывала, а Мария — поймавшая парочку, самозабвенно целующуюся в коридоре школы, да к тому же, на её нервах хорошенько поиграла сама Таня.       Встречаясь, Таня улыбается, Мария — нет. Она задумчива. Решительная. Угрюмо красива, как всегда в эти свои моменты.       — Татьяна Викторовна, пройдёмте ко мне в кабинет? — говорит она. — Я... кое-что хотела обсудить.       — Конечно, — отвечает Таня, притворяясь, что не знает. Но знает. Конечно, знает.       Ступеньки. Таня поднимается впереди, виляя бёдрами, прекрасно чувствуя взгляд сзади. Второй этаж. Кабинет завуча. Дверь с надписью "Завуч по воспитательной работе", жалюзи прикрыты. Свет тусклый, от настольной лампы. На столе — бумажка к бумажке, ручки и карандаши в стакане, ноутбук стоит по середине. Ещё один стол, примыкающий к главному, четыре стула.       Кабинет тихо скрипит, когда Мария подходит к столу. Свет заката ломается на лакированной поверхности, танцует на стекле шкафа, дрожит в бликах на её волосах. В тишине слышно, как щёлкает дверца тумбочки — нижняя, та, что с резным, облупившимся краем. Мария медленно вытаскивает бутылку с густой янтарной жидкостью, ставит её рядом с двумя тяжёлыми, матовыми от времени чашками. Всё это — в молчании. Спокойном, тягучем, как вечер после грозы.       Таня не шевелится. Она стоит у стены, в тени шкафа, прислонившись лопатками к прохладному дереву. Платье на ней блестит, как атласная провокация. Свет скользит по изгибам её тела, будто тоже не может удержаться от соблазна.       Мария молчит, наливая. Тонкая струйка алкоголя врезается в тишину.       — Значит, так ты решила себя вести на педсовете, — говорит она, наконец, ровно, будто ставит диагноз. — Ноги под стол. Пальцы под юбку. Новое платье. Новый уровень наглости?       — Оно бы тебе подошло, кстати, — Таня чуть приподнимает подбородок. — Это платье. И ситуация.       Мария подходит к ней. Без шума. Как хищник, уверенный в добыче. Таня отрывается от шкафа, и их тела сталкиваются — не в ласке, нет, в напряжении. Между властью и желанием. Между строгими рамками и тем, что давно вырывается наружу.       — Ты хочешь, чтобы я сорвалась? — шепчет Мария, в голосе трещит напряжение, как на грани спазма.       — Думаю, ты уже, — Таня касается её руки. Легко, как если бы хотела только проверить температуру — а находит пожар.       Мария хватает её. Резко. Без пауз и контекстов. Рука скользит на талию, вторая — обвивает шею, как жгут. И вот уже Таня зажата между стеной и женщиной, поцелуй обрушивается на неё, как буря, как неделя, которую они провели порознь. Он не мягкий. Он — злой. Голодный. Из тех, после которых остаются следы — на губах, на памяти, на дыхании.       Поцелуй — не ласка, а вызов. Ответ на вызов, брошенный с первого взгляда на это платье, на эту помаду, на этот взгляд, полный непослушания и намерений.       Таня улыбается в поцелуе. Плавно, почти в шёпот. Обнимает Марию — крепко, не выбирая, за плечи, за волосы, за всё, к чему можно прирасти. Не для игры. Не для дразнилок. Для того чтобы — наконец — быть.       — Закрой дверь, — хрипит Мария, не размыкая губ. Таня, тяжело дыша, вытягивает руку назад и, почти вслепую, щёлкает замок. Мгновенно тишина сгущается — становится как воздух в шкафу с зимними вещами: плотная, пахнущая старым деревом, чем-то запретным и уютным.       Мария отступает на шаг, хватает Таню за талию и прижимает к столу. Глаза — тлеют. Не горят, нет. Там подвал, костёр под влажными брёвнами. Там злость и вожделение в равных долях.       — Ты сегодня просто издеваешься, — говорит она. Голос — низкий, будто сквозь слой табачного дыма. — Думаешь, можно приставать ко мне под столом, а потом просто стоять тут и строить глазки?       Таня наклоняет голову. И улыбается, мягко:       — Я думаю, ты справишься. Всё-таки завуч. Железная леди. Дисциплина и холод.       Мария прижимается плотнее, хватает запястья и ведёт их за спину. Точно, методично.       — Сейчас покажу тебе дисциплину. Настоящую. Без отчётов и планов.       Платье поддаётся почти с благодарностью. Шелестит, будто вздохнуло от облегчения. Пальцы скользят вверх — и находят кожу. Горячую, живую. Таня чуть выгибается навстречу, шепчет, с улыбкой, в которой уже меньше бравады, больше предчувствия:       — Ты всё равно сорвёшься… Вопрос времени. Я просто решила не ждать до второго пришествия.       Мария усмехается. Коротко. Тихо. Без радости, но с каким-то остервенелым удовольствием. Губы скользят вниз — к шее, к ямочке под ухом, туда, где Таня замирает с полу вздохом. Она тянется к плечам, к запаху — упрямому, остро-женскому, как стойкий парфюм и то, что под ним.       Но Мария сжимает её запястья — напоминая, кто здесь контроль.       — Весь педсовет… — выдыхает она между поцелуями. — Все сидят, обсуждают отчёты, а я думаю, как увести тебя в кабинет и сорвать с тебя это платье. Это, между прочим, отвратительно непрофессионально.       — А у меня в мыслях была только ты. — Таня хихикает, все-таки ловко стягивает с Марии пиджак, целуя её в ключицу.       Мария прикрывает глаза. Пальцы врезаются в бёдра, скользят под пояс. Таня почти мурлычет.       — После этого вечера ты будешь снова ходить в школу только в джинсах.       — А если нет? — Таня прикусывает мочку уха, шепчет почти ласково.       — Тогда ты пожалеешь. Или наоборот — нет, — отвечает Мария, в голосе — тембр угрозы, которую не хочется избегать. — Но дисциплина будет. С криками, с наказаниями. По всем правилам педагогики.       Из-за стены прорывается чей-то смех. Вспышка реальности — и снова тишина. Как будто школа, со всеми её правилами, вахтёрами и стенгазетами, сжалась в микроскопическую точку и исчезла, оставив им только этот кабинет. Эту коробку из света, жара и дыхания.       Руки — в волосах. Губы — на губах. Или на шее. Или ниже. Уже не важно. Мария резко отстраняется. Смотрит. Как будто хочет что-то сказать. Потом делает шаг назад — и берёт чашки. Возвращается. Протягивает одну.       Таня берёт. Не сразу. Их пальцы касаются — коротко, как эхо поцелуя. Коньяк обжигает. Сначала нос. Потом горло. Потом — что-то глубже. Там, где была пустота.       Пауза. Долгая. Наполненная.       Мария смотрит на неё, прищурившись. И вдруг усмехается — как кошка, отловившая воровку в молочной кладовке.       — Знаешь, — говорит она, — если ты ещё раз появишься в школе в таком платье, то я начну собирать подписи за отмену театрального кружка.       Таня хмыкает, делая глоток:       — А я как раз хотела поставить банальную “Ромео и Джульетту”. Только с уклоном в женскую интерпретацию.       — Будет “Анна Каренина”. С одним-единственным поездом. Прямо по расписанию.       Мария целует Таню так, будто ставит свою личную точку в этом странном танце флирта и провокаций. Короткий, резкий поцелуй, пахнущий коньяком и чем-то тревожно-сладким. Она отстраняется первой, проводя кончиками пальцев по Таниным губам, чуть влажным, припухшим.       — Дискотека закончится ещё не скоро, — тихо говорит Мария, будто между ними ещё витает электричество недавнего прикосновения. — Предлагаю уйти пораньше.       Таня медленно моргает, всё ещё сидя на столе, обхватив руками край, словно зацепившись за реальность. В её глазах блестит ленивое веселье.       Она вытягивает шею вперёд, наигранно округляя глаза.       — Мария Генриховна... как вам не стыдно? — протягивает девушка тоном невинной отличницы. — Это же... совершенно неприлично, — добавляет она с подчёркнутой язвительностью.       Мария криво улыбается, отходит к шкафу, не спеша, будто давая Тане время ещё больше запутаться в собственных мыслях. Снимает с крючка пальто, берёт сумку, поворачиваясь боком.       — Кому бы говорить о приличии, — лениво бросает она, медленно скользя взглядом вниз — от кожаных ботфортов на безумном каблуке, к тонким коленям, к короткому подолу платья, дерзко открывающему бёдра. Макияж Тани был почти вызывающим, помада слишком алой, как первая капля крови на снегу. Сегодня в Тане всё кричало. И Мария, черт возьми, наслаждалась этим криком.       Особенно ботинками, которые сама же и подарила Тане. Та тогда устроила ей целое представление. Представление в её чулках, прозрачном чёрном белье и этих, мать его, ботинках. Тогда Марии пришлось отказаться от любимых юбок и платьев в пользу брюкам и высоким водолазкам. Почему-то прятать синяки на коленках, красные локти, и следы поцелуев по всему телу, было жгуче приятно.       — Долго тебя ждать? — с лёгким раздражением спрашивает она, перекидывая пальто через руку. — Поехали. Подвезу тебя домой.       Таня медленно слезает со стола, ноги дрожат после всего этого странного поединка. Она поправляет платье, натягивая его вниз жестами, в которых больше кокетства, чем скромности.       — Поехали? — уточняет она, приподнимая бровь. — Но... ты же пила.       Мария фыркает, отбрасывая на неё косой взгляд, как на дерзкую ученицу.       — Не будь занудой, Тань, — говорит она, перекатывая тяжесть тела с пятки на носок. — Сколько там было? Чуть-чуть.       Таня щурится, оценивающе смотрит на неё, потом ехидно улыбается:       — Тебе достаточно просто подышать над бокалом. С твоим-то весом...       Мария театрально закатывает глаза:       — Давай-давай, шевелись. А то я передумаю.       Таня смеётся, всё ещё стоя посреди кабинета, обутая, нарядная, нарочито медлящая, будто специально дразня. Она наклоняется, натягивает на себя пуховик, принесённый сюда вместе с сумкой в одну из перемен — короткий, расстёгнутый, больше похожий на нелепую попытку защититься от реальности, чем от зимнего холода.       — Ты сказала "домой"? — спрашивает она вдруг серьёзно, будто проверяя.       Мария вздыхает, будто устала объяснять очевидные вещи:       — Ну да. Ты — к себе. Я — к себе.       Таня застывает. На лице — полное потрясение. Она моргает, как будто Мария только что огрела её чем-то тяжёлым.       — В смысле?! — голос срывается.       Мария поворачивается, медленно, с ленивой улыбкой. Она прищуривается, наслаждаясь этой маленькой победой.       — В прямом. — Пожимает плечами. — Учись вести себя прилично, Татьяна Викторовна.       Таня фыркает, резко сокращая расстояние между ними. Она прижимает Марию к двери, ставит ладони по обе стороны от её головы, словно запирая её в ловушке.       — Мария Генриховна! — возмущённо шипит она, подбирая слова. — Это же... это же не педагогично!       Мария склоняет голову чуть на бок, рассматривая её снизу вверх. На губах играет насмешливая, почти злая улыбка.       — Не педагогично, — соглашается она, едва касаясь дыханием подбородка Тани. — Зато действенно.       И прежде чем девушка успевает ещё что-то сказать, Мария разворачивается, отпирает дверь, выходит в коридор.       На мгновение замирает, оборачивается через плечо:       — Татьяна Викторовна, не заставляйте вас ждать.       Подходит ближе, почти касаясь губами уха девушки:       — Буду ждать тебя в машине, — шепчет она и уходит, её каблуки звонко отбивают ритм по пустому коридору.       Таня остаётся в кабинете. В груди всё ещё колотится сердце. Пальцы путаются в молниях, кнопках, шарфах. Как будто мир внезапно стал слишком сложным.       Когда она, зябко поёживаясь в своём пуховике, наконец, вылетела на улицу, Мария уже сидела в машине, закинув руку на спинку сиденья. Двигатель мурлыкал, в салоне царил золотистый полумрак.       Таня, шумно захлопнув дверь, плюхнулась на сиденье, стягивая капюшон. Волосы растрепались, щеки горели от мороза, а короткий пуховик едва прикрывал поясницу, оставляя всё остальное на волю фантазии.       Салон наполнил тёплый воздух и терпкий запах кожаных сидений, перемешанный с чем-то слишком живым — духами Марии и остаточным ароматом школьной суеты. Радио негромко бубнило: протяжный женский голос, будто уже устал.       Мария скользнула взглядом по Тане — медленно, тяжело, как капля мёда, стекающая по ложке, и задержалась. Непедагогично долго.       — Ты так и собираешься изображать из себя жертву системы? — лениво протянула она, вцепившись в руль, как будто спасаясь от необходимости сделать что-то менее приемлемое.       Таня вскинула бровь, хитро усмехнулась:       — А ты так и собираешься смотреть на меня, как будто бы я голая?       — Я бы не отказалась, — прошептала Мария хрипло и сразу отвела взгляд в окно. — Ради объективности.       Таня захихикала, скрестив ноги так, что пуховик жалобно зашуршал.       — Ну, объективно я хороша, — подтвердила она, подмигивая. — Особенно после коньяка.       — Тебе не помог бы даже литр, — фыркнула Мария, выруливая на дорогу. — Я и без алкоголя вижу, во что ты сегодня нарядилась.       — Это был концепт, — обидно протянула Таня. — "Учительница года". С уклоном в лёгкую аморальность.       — Аморальность у тебя получилась на пятёрку. Ещё пару штрафных баллов за обувь, — мельком глянула Мария вниз на каблуки. — Это ж надо было додуматься, в гололёд так обуться.       Таня важно вздёрнула подбородок:       — Жертвы моды — святое.       — Ага. Особенно когда мода явно планирует убийство.       Мария притормозила на светофоре, перевела взгляд на Таню и задержалась. Тёплый полумрак, чуть запотевшие стёкла, их дыхание, сливавшееся где-то между ними.       — И вообще, — почти шёпотом добавила Таня, прикусив губу, — ты могла бы выразить благодарность за визуальное удовольствие.       — О, конечно, — едва заметно усмехнулась Мария. — Мои мёртвые нервные клетки уже вручают тебе диплом. А дёргающийся глаз пишет жалобу в комитет по спасению тех самых клеток.       Обе рассмеялись — коротко, тихо, с этой странной вибрацией, когда смех — только прикрытие для чего-то большего.       Свет светофора сменился на зелёный, и машина снова тронулась вперёд, плавно, как будто сцена между ними продолжалась не словами, а искрами под кожей.       Таня, опершись локтём в дверцу, склонила голову и полушёпотом добавила:       — Могла бы заодно и домой меня не отпускать. Прямо в машине. Прямо тут. Как тогда, в автосалоне на техобслуживание.       — Ага, особенно когда мне пришлось объясняться перед работниками, почему мы заперлись в их кладовой: "Простите, моя подруга порвала колготки, нужно было найти место, чтобы переодеться", — наигранно писклявым голосом проговорила Мария, закатив глаза, но уголки губ предательски дёрнулись вверх.       — Ну, у нас хотя бы комплектация люкс, — проворковала Таня, легко касаясь пальцами её запястья. — К слову, колготки ты мне тогда сама и порвала, — хмыкнув, добавила девушка.       Мария резко выдохнула, словно выбивая остатки здравого смысла, и бросила на неё взгляд — долгий, прожигающий.       — Пристегнись лучше, — пробурчала она. — А то мало ли... занесёт.       И вряд ли она говорила о дороге.       Мария вцепилась в руль, как в последнюю нитку самообладания. Но Таня рядом дышала слишком тепло, слишком сладко, слишком дерзко смотрела из-под полуопущенных ресниц.       И Мария сдалась.       Резко свернула в первый же безлюдный переулок, где фонари лениво бросали рваные пятна света на снег. Заглушила мотор, погасила свет в салоне. Внутри стало темно и тесно, как в сладком сне на грани пробуждения. Короткий щелчок — двери заблокированы.       Мария без предупреждения, почти грубо, накрыла Таню собой.       Поцелуй был скомканный, сжатый, с болью от внезапности. Руки Марии вцепились в девушку — за талию, за бёдра, за волосы. Она будто боялась, что Таня исчезнет, если ослабит хватку. Таня лишь всхлипывала от восторга, впуская каждую ласку, как кислород.       Между поцелуями, торопливыми и отчаянными, Мария шептала ей в губы:       — Скучала по тебе... с ума сходила... а ты...       Шарф и пальто слетели с Марии одним нетерпеливым движением. Она помогла стащить с Тани пуховик, не отрывая взгляда — тяжёлого, тёмного, будто каждое прикосновение разжигало по новой.       Быстрый, почти незаметный кивок головы — и Таня поняла: назад.       Не раздумывая, она начала перелезать через коробку передач, скидывая сапоги, чтобы не зацепиться. Замерла, нелепо согнувшись, но почувствовав взгляд Марии — острый, прожигающий — только фыркнула.       Оказавшись на заднем сиденье, она распрямилась — вся горящая, дрожащая от напряжения, с искрами в глазах.       Мария, не теряя ни секунды, последовала за ней. Широкие кожаные сиденья приятно поскрипывали под весом их движений, как бы подыгрывая сцене. Когда Маша склонилась над ней, ловя каждый дрожащий вздох, в её глазах было то редкое безумие, которое бывает только в самые неправильные и самые желанные моменты.       Повисла тишина. Только дыхание — сбивчивое, тяжёлое, смешанное. Таня прикрыла глаза, позволив телу опасть в истомлённую дрожь. Потом почувствовала, как Мария чуть отстраняется, тянется к переднему сиденью, открывает бардачок и с привычной деловитостью достаёт пачку влажных салфеток. Одну молча протягивает Тане, вторую оставляет себе.       Таня берёт салфетку, касается ею пальцев, запястий, потом ладоней — движения медленные, почти интимные. Взгляды снова встречаются — немного игривые, возбуждённые, чуть смущённые. Мария вытирает руки, не отрываясь от неё ни на секунду.       Затем, будто с досадой от слишком резкой паузы, она сминает салфетку, швыряет мягкую пачку на переднее сиденье — и без слов снова наклоняется к девушке, возвращая вес своего тела, близость, от которой у Тани перехватывает дыхание.       Влажные пальцы касаются подбородка, скользят вниз, по шее, по ключицам.       Таня первой дотрагивается — ладонью к колену, чуть выше, и скользит вверх по бедру Марии, стягивая ткань юбки. Её взгляд неуверенный, но голодный, как будто каждый следующий сантиметр — откровение. Юбка поддаётся легко, Маша не мешает — наоборот, приподнимается, давая дорогу рукам. Колготки шуршат под пальцами, плотные, тёплые — Таня медленно стягивает их до колен, а потом и ниже, с помощью Марии. Под ними — тонкое бельё, почти прозрачное, и Таня снимает его с такой нежностью, будто разворачивает что-то сокровенное.       Мария не отрывает взгляда, дышит чаще, чем хотелось бы ей самой, и, когда Таня освобождает её ноги, хрипло выдыхает — что-то между стоном и облегчением. Она сама, с чуть заметной торопливостью, задирает платье Тани к талии, обнажая гладкое, трепещущее под ладонями тело. Колготки и трусики стягивает одним движением — легко, с каким-то почти деловым вниманием, будто у неё есть только одна цель — добраться до тела.       Потом, уже не торопясь, проводит ладонью по внутренней стороне бедра девушки, обводит контур, останавливается. В её взгляде — ожидание, напряжение, дыхание учащается. Она наклоняется, касается губами живота, шепчет что-то бессвязное, почти беззвучное, и, пока Таня выгибается под ней, нащупывает ладонью границу под грудью и медленно стягивает платье вниз, обнажая полушария — чуть влажные от жара и дыхания.       На миг обе замирают, будто удивлённые собственной наготой в этом странном, тесном, чужом пространстве.       А потом Мария перекидывает одну ногу через бедро девушки и прижимается — плотно, тяжело. Начинает двигаться — сначала медленно, осторожно, будто проверяя реакцию. И Таня отвечает: запрокидывает голову назад, вжимается затылком в кожаную обивку, прикусывает губу, чтобы не закричать.       Мария движется — плавно, жадно, в ритме, который находится не сразу, но становится единственно возможным. Их кожа скользит друг о друга, касается горячих поверхностей, подрагивает в одном пульсе. Движения её бёдер будто продолжают рваное, сдавленное дыхание — как на грани какого-то непозволительного края.       Таня тянется к ней, одной рукой опираясь позади себя в сиденье, второй обнимает за спину, запоминая изгибы, ловя силу ритма. Они трутся, прижимаются, царапаются дыханием и тенью прикосновений — как будто всё между ними не про форму, а про чувство, про жар, про абсолютную, неподдельную жажду быть ближе, сильнее, глубже, несмотря ни на что.       Плечи Марии вздрагивают. Пальцы скользят по животу Тани, оставляя почти болезненные следы. Где-то за окном идёт снег, гаснут фонари, кто-то проходит мимо, не ведая, что в этой машине, в этом крошечном куполе из тумана и влажного воздуха разворачивается что-то, с чем ни одна зима не справится.       Таня тяжело дышит, глядя на Марию снизу вверх.       Её нога всё ещё покоится на талии женщины, вторая, соскользнув с сиденья, упирается в пол. Где-то там, в районе бедра, неприятно тянет, но Таня готова проигнорировать любую боль, лишь бы не прерывать эту безумную близость.       Платье сбилось к рёбрам, грудь обнажена, лифчика не было с самого начала. Трусики валяются где-то в ногах — забытые, ненужные.       В салоне стоит духота; окна покрыты испариной, мир снаружи растворился, оставив их вдвоём — в жарком коконе воздуха, запахов, влажных прикосновений.       Мария сидит на её ноге, она тоже тяжело дышит. Её блузка сползла на плечи, открывая лифчик, юбка валяется где-то на полу.       В последний раз Мария резко дёргает бёдрами, словно ставит точку в их безумии, вырывая у обеих протяжный, срывающийся стон.       Она опускается ниже, ложится на девушку, прижимается горячим телом, и Таня, не сдержавшись, обвивает её ногами за талию.       Тишину разрывает хрипловатый, всё ещё прерывистый голос:       — Что ты скажешь Араику? — спрашивает Таня, голос её дрожит, но в нём слышна лукавость.       Мария усмехается, поднимая глаза:       — Скажу, что мы попали в пробку... пока я довозила тебя домой. А потом не смогла отказать себе в чашке чая, — шепчет она, касаясь губами уголков рта, щеки, скулы.       Таня обнимает её крепче, втягивает тепло её кожи:       — Как он ещё ни о чём не догадался?       Мария ухмыляется, её голос становится ленивым, чуть насмешливым:       — Думает, что мы подружились. Что я взялась за твоё перевоспитание. А ещё, что я так реализую материнский инстинкт... — её пальцы лениво рисуют круги на обнажённой коже. — Думает, что я вижу в тебе свою дочь.       Таня замолкает на мгновение. Смотрит на Марию снизу вверх, в её взгляде — щемящая тоска и ожидание:       — А ты?.. — шепчет. — Кого ты во мне видишь?       Мария замирает на долю секунды. Потом улыбается — той тёплой, глубокой улыбкой, от которой Таня каждый раз тает:       — Вижу красивую девушку, — целует лоб, — любимую, — прижимается к носу, — с самыми прекрасными губами, — касается уголка рта, — с восхитительной шеей... — скользит губами вниз и отстраняется, — ...со следами от моих поцелуев, — добавляет она с довольной усмешкой.       — Чёрт, Маша, опять?.. — лениво возмущается Таня, закатывая глаза.       — Ещё скажи, что против, — с лёгким упрёком произносит Мария.       — Не против, — фыркает Таня, устало улыбаясь. — Просто у меня заканчивается второй флакон тона...       Она не успевает договорить.       Мария хватает её за руки, прижимает к креслу, впивается в шею, оставляя новый след, всасывая кожу, будто ставя свой тайный знак.       — Блин… — тянет Таня, зажмуриваясь, пока Мария хохочет над ней, смеётся звонко, искренне. — Ну и зачем?! — шипит, но сама уже улыбается, беззлобно.       — Тебя только так можно заткнуть, — шепчет Мария ей на ухо, оставляя короткий влажный поцелуй за ухом.       — Ты с ума сошла, — бормочет она, чуть потягиваясь под ней. — У меня теперь на шее мишень. С такой я не то что на работу, я в аптеку за лейкопластырем не выйду.       Мария с ленцой улыбается, её ладони лениво скользят по бокам девушки — будто бы успокаивают, а на деле разжигают заново.       — Можем ещё один поставить, — предлагает она с совершенно невинным выражением лица. — Чтоб никто не сомневался.       — Я, кажется, и так уже похожа на территорию, которую метят, — усмехается Таня. — Хватит, женщина, иначе мне придётся навесить на тебя табличку «опасно для окружающих».       На какое-то время они замолкают. Только руки касаются друг друга, как будто разговаривают отдельно.       В машине тихо. Пот с их тел медленно остывает, капает на кожу прохладой. Где-то снаружи замерцал свет — проехала машина, осветив их тени, сплетённые, как одно тело.       Мария поднимается первой, включает свет. Садится, потянувшись за юбкой, приводит в порядок волосы. Таня наблюдает за ней, лёжа, с неохотой выскальзывая из этого невесомого рая.       — Нам пора, — шепчет Мария, как будто извиняясь.       Таня лишь кивает в ответ. Потягивается, поправляет платье, оглядывается в поисках белья и колготок — находит их скомканными под водительским сиденьем. И смеётся, прикрывая рот ладонью:       — Представляешь, если я их тут забуду — будет вещественное доказательство, — говорит нарочито испуганным голосом.       — Ещё какое, — фыркает Мария, поднимая бельё двумя пальцами. — Можешь оставить. Пусть лежат. На удачу, — добавляет с привычным сарказмом, улыбаясь краем губ.       — Ты невозможная, — качает головой Таня, забирает их и торопливо натягивает под платье.       Мария смотрит на неё, всё так же едва улыбаясь.       Когда обе, наконец, одеты, слегка приведены в порядок, Таня смотрит на часы и вздыхает:       — Десять вечера. Тебя дома, наверное, уже мысленно похоронили.       — Или наоборот — мысленно развели, — спокойно отвечает Мария, пристёгивая ремень. — Хотя... он ничего не заподозрит. Всё по расписанию: я — уставшая, злая, застряла в пробке и мечтаю о ванне.       Таня улыбается:       — Ванне, в которой нет меня.       Мария смотрит на неё в упор, не улыбаясь:       — Это единственный минус.       Мария заводит двигатель. Свет фар ложится на асфальт, машина медленно трогается с места. Таня подтягивает колени, кутается в пуховик.       — Тебе точно можно? — спрашивает она негромко, боком глядя на Марию. — Я не хочу, чтобы у тебя были из‑за меня неприятности.       Мария усмехается, не отрывая глаз от дороги:       — Ты — не неприятность.       — А кто?       — Ты — спасение от скучной, предсказуемой жизни. Иногда громкое, иногда наглое, иногда чересчур искреннее... но всё равно спасение.       Таня улыбается. Краем губ. Смотрит на её профиль, подсвеченный уличными фонарями — нос, линия подбородка, изгиб шеи. Всё это — такое родное уже, будто знала сто лет.       — Хочешь, я в следующий раз приготовлю ужин? — вдруг говорит она.       Мария бросает на неё взгляд — в нём неожиданное тепло.       — Только если ты наденешь тот нелепый передник с рюшами.       — Он потрясающий! — возмущается Таня, смеясь.       — Тем более. Хочу увидеть тебя в нём. Только в нём.       — Развратная женщина, — цедит Таня сквозь улыбку. — Я ведь просто ужин предлагала, а ты...       — А я — кулинарное шоу захотела, — отвечает Мария, и они обе смеются.       Город за окном уже не кажется таким холодным. Машина плывёт сквозь ночь — плавно, спокойно. Мимо закрытых магазинов, жёлтых окон, где кто-то моет посуду или смотрит позднее кино.       — Не хочу с тобой прощаться, — говорит Таня тише, когда остаётся пару кварталов до её дома.       Мария кивает, будто сама только что подумала об этом.       — Тогда давай не будем.       — В смысле?       — В смысле... завтра я приеду к тебе. А дальше — посмотрим.       Таня улыбается — уже открыто. И небо за окнами вдруг кажется не таким чёрным, а воздух — живым.       — Тогда клянись.       Мария поворачивает к знакомому подъезду. Глушит двигатель. Склоняется к ней:       — Клянусь. Только спрячь эту шею. А то утром на тебя будут глазеть даже бабушки у подъезда.       — Пусть смотрят, — шепчет Таня, целуя её в щеку. — Я всё равно не их.       — Моя, — подтверждает Мария и легко касается губами её лба.       Таня выходит из машины, медленно захлопывает дверь. Мария остаётся сидеть, смотрит ей вслед — как та поднимается по ступенькам, поворачивается на пороге, машет. И улыбается.       Мария откидывается на сиденье, прикрывает глаза. На губах у неё — вкус чая, которого не было, и клятва, которая будет.       Завтра она действительно приедет.