Медленно нарастающая привязанность

— Трехлеткой ты бы смотрелся намного приятнее глазу, — сказал Оби-Ван и протянул полотенце. Энакин пожал плечами. Ему десять, но он умен и развит не по годам. Энакин не сорванец, он не лезет в те драки, в которых не может победить, учится усердно и не доставляет проблем наставникам. В его годы Оби-Ван, кажется, был менее смышленым. — А что, может, ты хочешь убаюкать меня и рассказать сказку на ночь? — Энакин вздернул бровь и распахнул руки. В одной было зажато полотенце, другая — широко раскрыта, обращена ладонью в сторону Кеноби, мол, подойди и возьми меня, если не боишься. Оби-Ван испытал чувство дежавю. Что-то похожее он видел во время одной из своих дневных медитаций, только на месте Энакина был другой ребенок, девочка, наверное, чуть младше десяти. Видение растаяло как дым, не успев толком сформироваться, и оставило после себя ощущение слабой надежды среди беспросветной глухой тоски. — Эни, — невозможно одновременно выглядеть сурово и использовать при этом такой мягкий тон, но у Оби-Вана как-то получалось. — Приведи себя в порядок. Если честно, наставник из него вышел так себе. Они с Энакином провели вместе практически год, почти вместе, если не учитывать дни, когда Оби-Ван был вынужден отправляться на длительные миссии, оставляя Энакина наедине с одногодками и наставниками. Энакин сам так говорил: наедине. Вокруг него в Храме джедаев находилось множество существ разных рас, даже если не учитывать его предположительную избранность, но Энакин всегда чувствовал себя одиноким, оторванным от родины и заботливой матери руками человека, который не сумел ему дать даже первый официальный урок как мастер-джедай. Энакин прищурился и спросил: — А что мне за это будет? Он редко капризничал перед лицом Оби-Вана, предпочитая добиваться своего другими путями, но сегодня у них обоих было какое-то не такое настроение — особенно горькое и склочное, ведь вскоре их ждало новое расставание. — Что-нибудь хорошее, Эни. Оби-Ван всегда так говорил: что-нибудь хорошее. Он не пытался измыслить утешительную ложь, которую потом сам же не сумеет исполнить, просто давал тонкое эфемерное обещание. Давал надежду. Энакин ненавидел это джедайское до глубины души поведение Оби-Вана, потому что лучше бы он лгал и придумывал отговорки. Лучше бы он протягивал руки в ответ, обнимая его, лучше бы он гладил Энакина по голове, шепча неловкие бездумные глупости, которые никогда не будут воплощены в реальность. Но Оби-Ван был строг — и при этом невероятно последователен. Он пытался воспитать из Энакина человека, которым сам не сумел стать, и Энакин ненавидел это. Энакин ненавидел все это джедайство, потому что оно безмерно, бескрайне, безгранично ограничивало его. Казалось бы — как можно втиснуть бесконечность в рамки, налить космический океан в бутылку, собрать все звезды вселенной горстью в одной руке, но джедаи вели себя так, будто эта мудрость была им доступна. Энакин опустил руки и голову. Ему пришлось собрать всю свою скромную силу в кулак, чтобы остаться на месте и не отвернуться, ведь даже с опущенной головой он по-прежнему мог видеть краешек мантии Оби-Вана. — Это нечестно, — сказал он, не до конца решив даже, что осуждает. Что нечестно? Поведение Оби-Вана, строящего из себя заботливого, но отстраненного родителя, или джедайские правила, заставляющие его так поступать? Да и была ли в дурацком, втиснутом в рамки мире когда-нибудь эта метафорическая честность? Оби-Ван вздохнул — в любой другой ситуации Энакин счел бы его вздох за безоговорочную победу — и подошел ближе. — Эни. Теплая рука Оби-Вана легла на макушку Энакина и неловко пригладила волосы, имитируя какую-то давно утерянную в глубинах джедайской истории ласку. Позволить себе большего он не мог (или не желал, не пытался даже желать), и Энакину очень сильно хотелось поднять голову и посмотреть Оби-Вану в лицо: он честен или просто притворяется? Действительно ли Оби-Ван испытывал ту нежность, которую пытался передать через касание, или был готов пойти на любой поступок, лишь бы утешить недовольного подопечного? Энакин был слишком мал — и, наверное, слишком наивен в отношении Оби-Вана, потому что ему хотелось верить в искренность чувств наставника. Чувства, да. Привязанность. Слово, которого другие джедаи боялись до дрожи, будто сам факт зарождения этой крошечной робкой искры внутри сердца мог в итоге превратить их в падшее существо. Энакин был слишком мал, да, но не глуп, а потому хорошо видел, что за фасадом истового служения Силе каждый джедай прятал свои собственные желания. Но Оби-Ван… Энакин все же решился и посмотрел вверх. Оби-Ван продолжал гладить его по макушке, пусть и со сменой позы это стало делать намного неудобнее. Тонкий изгиб его губ при некотором упорстве можно было воспринять как улыбку, вот только Энакин в жизни не сумел бы понять, что прячется за этим движением. Оби-Ван… Он как открытая книга, в которой ты не понимаешь ни слова, как древние языки из таких же древних джедайских руин, символы в которых должны складываться в какое-то четкое и ясное послание, однако Энакин, увы, слишком плох в изучении истории. Он не мог разобрать Оби-Вана по винтикам, как дроида, чтобы взглянуть на его внутренности и прочитать через компьютер его микросхемы. Не мог при помощи Силы легким толчком влезть в его разум и увидеть хотя бы поверхностные мыслеобразы, на которые были так щедры существа с хорошо развитой фантазией. Энакин даже не мог протянуть руку и коснуться Оби-Вана, потому что один этот жест как будто нарушал некое непроизнесенное вслух табу: не вмешиваться в жизнь Оби-Вана без его согласия. — Эни? — Я не хочу, — Энакин постарался держать интонации в узде, но все равно тонкая дрожь выдавала его. — Не хочу, чтобы ты уезжал. Год — слишком короткий срок для того, чтобы узнать человека, но Энакину хватило этого времени, чтобы накрепко привязаться к Оби-Вану. Он обещал заботиться об Энакине, он выполнял свое обещание — и одного этого факта было достаточно для того, чтобы в глазах Энакина Оби-Ван стал на сто процентов лучше всех окружающих его после отлета с Татуина людей. Еще была милая добрая Падме, но где сейчас Падме, а где — Энакин. Оби-Ван был к нему намного ближе (и, честно говоря, намного, намного добрее). Энакин сделал шаг назад, развернулся и бегом бросился в ванную комнату, крепко сжимая в пальцах злосчастное полотенце. Сердце предательски стучало со сверхсветовой скоростью, будто желая своим стуком перебудить весь Храм и даже больше — объявить всему Корусанту о неспособности Энакина держать себя в руках. Падаван, будущий джедай, целый галактический Избранный — и такой хлюпик, тронутый одним робким поглаживанием по голове от наставника. Лучше бы он и правда был глупым трехлеткой, способным только неровно стоять на ногах и размахивать имитацией светового меча во время первых тренировок в Храме. Может быть, тогда за десять лет джедайского воспитания он наконец научился бы твердо смотреть Оби-Вану в глаза и не притворяться, что не грустит по оставшейся в далеком космосе маме. Может быть, тогда бы он тоже сумел без труда врать себе, что не испытывает никакой привязанности. Может быть, тогда бы он не узнал этого горького и одновременно очень сладкого слова — любовь. Может быть. Но Энакин знал, как знал и то, что даже через плотно прикрытую в ванную комнату дверь взгляд Оби-Вана все равно был направлен только на него.