Антиквариа-та-та

Высокий перламутровый шкаф, как король, стоял на самом освещённом месте в огромной комнате. Через окно свет падал на его блестящие чёрно-белые панели и заставлял переливаться их всеми цветами радуги. Шкафу было невыносимо одиноко. Хотя каждую неделю в комнату заходила горничная с нежными руками, он не переставал ощущать в себе пустоту. Ласковых поглаживаний горничной было недостаточно, чтобы удовлетворить его голод. Он так хотел почувствовать внутри вес тканей, бархатистых или струящихся, и кожи, упругой или шершавой. Ох, шкафу бы понравилась жёсткая кожа. Увы, он мог только мечтать. Дни текли, скучные и похожие друг на друга, пока однажды в комнату с криками не забежали хозяйские отпрыски. Они бы остались незамеченными шкафом, если бы маленькие липкие руки вдруг не открыли его тяжёлые створки, впихнули что-то большое внутрь и, не справившись с дверцами, оставили их наполовину приотворёнными. Шкаф бы содрогнулся, если бы мог. В него совершенно без подготовки сунули что-то, совсем для его аккуратных форм не предназначенное. Когда отпрыски сбежали, шкаф наконец смог сосредоточиться на ощущениях. По его внутренней стенке медленно сползал толстый деревянный стержень. Шкаф застонал и заскрипел, выдавливая инородное тело, и тогда он почувствовал… шелковистость ткани, скользящей по его полкам. Звякнули пуговицы, рукава безвольно выпали из шкафа наружу. С них капало что-то тёплое и вязкое. Несносные человеческие существа пытались спрятать от чужих глаз манекен с испорченным костюмом. В другой момент шкаф посочувствовал бы ему, но сейчас он мог только терпеть ужасно медленное хлюпающее движение, потирающее его дорогую лакированную древесину. Шкаф не сдержал очередного скрипа, когда детали корсета зацепились за ручки его нижних ящиков. Толчок, который ощутил шкаф, пронзил его насквозь. Один ящик приоткрылся, и в него под собственной тяжестью стал погружаться мокрый рукав. Маслянистые разводы оставались там, где испачканный материал соприкоснулся со стенками и полками. Шкафу было невыносимо от того, что внутри него появлялись жирные следы. Его пачкали и царапали деревянной «головкой». Торс, облачённый в бирюзовый костюм, был таким же старинным, как и шкаф, и попался на пути детям, несущими кувшин с прозрачным сиропом. Жидкость блестела под лучами солнца так же ярко, как перламутровые узоры на дверцах шкафа. Вместе с манекеном в их компрометирующей позе они представляли собой картину. Скользя внутри шкафа всё быстрее, всё безудержней, манекен оставлял длинную царапину на дальней стенке, подталкиваемый неведомой силой грубо надавливая на гладкое дерево. Он должен был вот-вот выпасть из шкафа, но застрявший в ящике рукав, слишком набухший от давления и скопления сиропа, не давал им разъединиться. Манекен застыл в полупоклоне, частично погружённый в приоткрытый шкаф. Капли сиропа вытекали из шкафа и скапливались на полу, как доказательство только что совершённого непотребного акта неуважения к антиквариату. Стоны старинной древесины то затихали, то возвращались. Шкаф никогда не был настолько наполненным. Настолько использованным. Настолько испорченным. Вскоре отсутствие манекена было замечено, и горничная пришла, несмотря на то, что ухаживала за шкафом всего два дня назад. Она причитала и утешала несчастные стенки шкафа, протирая их горячей тряпкой, и с той же заботой снимала с манекена испорченный костюм. Много времени ушло на то, чтобы привести их в порядок. В конце концов, горничная повесила костюм на мягкую вешалку в шкаф, заставив его одобрительно скрипнуть. Нагой манекен занял своё новое место сбоку от шкафа, незаметно для всех потираясь своей бархатной поверхностью о перламутровые выступы. С тех пор шкаф не был одинок.