Остыло

            Скотт вышел из правительственной чёрной машины, но ноги переставлял так, будто они весили целую тонну. Каждый шаг в сторону его родного дома, в котором он не был чуть-чуть больше полутора лет, что мотал срок в тюрьме, делался с огромным трудом и превеликим нежеланием. Мысль о том, что теперь ему предстоит снова жить бок о бок с женой, женщиной, с которой он когда-то связал свою судьбу, делил и тело, и душу, а затем вместе привёл в этот мир новую жизнь, — его убийственно угнетала, как невыносимо тяжкий груз.                    Джек ни в чём не виноват, Скотт это прекрасно понимал, но не мог пересилить себя. Не мог заставить свою волю перегнуть и отказаться от всех принципов, которые он полтора года защищал, разговаривая с психиатром. Каждый сеанс с ним был подобен настоящей войне, где Скотт чувствовал себя уязвимым хуже щенка — будто одетым в шёлковую рубаху или вовсе голым, а психиатр, невзирая на всю свою дряхлость и седьмой десяток лет, был тяжело вооружён и безжалостно атаковал. Причём атаковал всеми возможными орудиями: и секирой, когда сносил Скотту скальп, обнажая все его запутанные мысли, и копьём, которым протыкал самое сердце, заставляя его — и без того разорванное на части — истекать кровью. Скотт пытался держаться, заставлял себя делать каждый шаг напрямую к своему собственному дому, который они с Бекки купили для их теперь уже общей семьи, хотя он никак не воспринимал жену и её ребёнка (именно в такой формулировке — Джек был её, а не их).                    Но теперь это — единственное, что было у него в мире.                    Только жена будет обнимать его, целовать, искренне любить — причём так сильно, что готова разрывать себя на части. Больше ни один человек в мире не полюбит его так же — просто за сам факт его существования. Только Бекки, которой самой требовалась психологическая помощь, причём, быть может, более серьёзная, которой подвергался Скотт (безуспешно!). Неописуемая усталость, застывшая на лице этой бедной, слишком сильно любящей женщины после бесчисленных бессонных ночей; шрамы, усеявшие её разорванную на куски душу — всё это следы беспощадного насилия со стороны всеобщего героя, Неуязвимого, сломавшего им обоим жизни. Боль уничтожала её, ведь сердце было измучено тревогой за любимого мужа, и из-за его растущего безразличия она лишь сильнее чувствовала, как теплилось в груди то обожание, которое Бекки бесконечно питала к Скотту.                    Патологическая фиксация Скотта на мести хотя бы давала ему рациональный путь, определяла цели и действия, не стирая полностью его индивидуальность — хоть и изменила навсегда. Скотт не представлял собой ничего без своей мести, ярости и гнева, разучившись разговаривать спокойно без крика — единственное, что его хоть как-то сдерживало, было сравнение психиатра с той самой «бешеной собакой». Его манера общения наверняка расстроила бы Джессику, знавшую брата совсем другим — с мягкой стороны. Скотт чудил в детстве, но так поступал каждый мальчишка, зачастую чаще не со зла, а просто в силу возраста, юношеского максимализма. Он безумно любил старшую сестру и перегрыз бы глотку любому, кто посмел катить на неё баллон. Даже когда поступал наперекор ей, это было либо импульсивно, либо в порыве сильных эмоций — но никогда со злым умыслом.                    Скотт прочувствовал, будто пролетела вся жизнь перед глазами, пока он шёл несколько метров к крыльцу своего дома. Ему предстояло совсем скоро, через считанные минуты, смотреть в глаза жене, которая, несмотря на его ледяное отношение — а он не раз демонстрировал его в тюрьме, — всё равно не оставляла его и лишь сильнее с каждым разом любила. Скотт не сказал ей прямо, что разлюбил (а может, и не любил вовсе — даже с психиатром он не смог найти точного ответа на этот вопрос, но главное, что сложилось понимание сейчас). Но Бекки не была дурой и прекрасно понимала. Однако это не мешало ей продолжать обожать мужа: она находила какое-то извращённое удовольствие в каждом его жёстком слове, в каждом ледяном поступке, адресованном ей. Каждый унизительный поступок будто бы лишь усиливал её кислую тягучую привязанность, которая затягивала, как в трясину, без возможности полной грудью вдохнуть в лёгкие воздух. Она чувствовала, как глотала воду с тиной, грязью и взметнувшимся илом, но всё равно барахталась — расправляла руки и каждый раз обнимала Скотта искренне, по-настоящему. Если единственной целью Скотта была месть, то смыслом жизни для Бекки стало быть его тенью, личностью без собственных желаний, полной копией его мечт, которые она с превеликим удовольствием поддерживала, только подливая масла в огонь. И только так женщина ощущала особую связь с мужем: через его болезненные, ледяные слова в её адрес, горячие, пропитанные болью, яростью и ненавистью проклятия в адрес Неуязвимого — это напоминало ей о всепоглощающем присутствии Скотта в её жалкой, бессмысленной жизни. Она радовалась всему, через что Скотт осознанно проходил сам, заставляя её невольно тащиться за ним, как псину на привязи. Психиатр советовал признаться ему в своих настоящих чувствах, но Скотт струсил. Вот так взял и забоялся одиночества — остаться одному и не вывезти, — ведь, каким бы сильным он себя ни ощущал, реальность была куда более жестока. Но слова Бекки, её яростный шёпот о том, что она верит в него, как Пауэрплекс своими руками разорвёт Неуязвимого на куски, испепелит и изжарит так, чтобы потом в районе неделю запах жареного шашлыка стоял, не давали ему сомневаться.                    Бекки прекрасно осознавала и шла без всяких сомнений на риск, поддерживала Скотта во всём — даже если это грозило ей быть растоптанной, раздробленной в щепки, перемолотой в кровавый фарш промышленной мясорубкой, ведь для неё именно это и означало «быть любимой» — причём с такой яростной, исступлённой самоотдачей, на какую только способна безумно и беззаветно любящая жена. Она жаждала его беспощадного господства над ситуацией, натурально радуясь от того, как Скотт пылко расписывал, каким же образом расчленит Неуязвимого — и это для неё выражалось в таком же безальтернативном контроле над каждым аспектом её собственного существования, не оставляя места ни сомнениями, ни свободе. Скотт мечтал убить Неуязвимого, дышал желанием отомстить — Бекки видела в этом его ненасытную жажду над её собственной психикой. Она дурочкой никогда не была, да и сейчас каждый свой шаг делала совершенно осознанно: личность Бекки, как и чувство её собственного достоинства, давным-давно рассыпались в прах — и она ощущала себя живой лишь тогда, когда становилась отражением своего любимого мужа: мстительного, жаждущего рвать врага на куски, принимавшего личину Пауэрплекса. Бекки готова была отдать — жаждала, исступлённо, до дрожи — эти жалкие, зафаршмаченные обрывки своего достоинства, чтобы стать полностью опустошённой и осквернённой ради болезненного удовольствия от кровавых фантазий её мужа.                    Скотт всё-таки дошёл до крыльца, занёс руку в сомнении — постучать в свой собственный дом, потому что из всех вещей осталась только чёрная дорожная сумка, где хранились не с любовью принесённые в тюрьму женой вещи, а книжка, подаренная другим заключённым-террористом, и какая-то ещё бесполезная мелочь, так что, соответственно, никакими ключами тут и не пахло. Конечно, особое место занимал мирно сложенный грязный, местами порванный, но его любимый — самый важный злодейский костюм Пауэрплекса, который он уложил с трудом, ради чего вышвырнул все вещи, которые ему притаскивала жена. Бекки целиком и полностью отнесла себя к роли весьма жалкого существа, которое она гордо называла «быть женой Скотта Дюваля», и каждый удар его безразличия к ней, но яростного желания ненависти-удовлетворения к Неуязвимому обжигал её истерзанную душу извращённым экстазом.                    Солнце уже заходило за горизонт, закат отливал весьма необычными цветами, будто оставлял кроваво-багровые подтёки, а не буйство розово-оранжевых закатных красок. Скотт вспомнил осточертевшую оранжевую тюремную робу, из которой полтора года не вылезал, и тяжело вздохнул. Ни аккуратненькой лужайки перед домом, ни бордюров, как таковых — теперь всё это кануло в небытие, вымахала буйная трава, на которую с высокой колокольни плевала Бекки. На этом газончике Скотт сидел перед домом, общаясь по видеосвязи с любимой сестрой, которая жила — когда была жива, естественно, — за тысячу с лишним километров, и чувствовал радости намного больше, чем от факта, как в нескольких метрах от него, разделяемой дверью дома, его ждала жена. И эти самые злосчастные метры казались пропастью. Только на тот момент Скотт ещё этого не осознавал, ломал себя, корил, потому что теперь обязательства за эту женщину — жену — на себя взял. Хорошо, что психиатр помог освободить душу, и теперь Скотт хотя бы перестал самому себе врать.                    Он попытался эти все мысли засунуть в дальний ящик, не теребить душу воспоминаниями о любимой, так мерзко и уродливо погибшей Джессике. Так всё ещё и не решался постучать в дверь, окинул взглядом тёмные окна — даже дом отзывался ему таким же холодным безразличием, которое нёс в сердце, думая о том, что ему сейчас предстоит разговаривать с женой — женщиной, которую он не любил.                    Но Бекки сама распахнула дверь, ворвавшись, как ураган, прежде чем Скотт успел дотянуться кулаком и постучать.                    — Скотт, люби-имый!.. — завопила тут же она с нахлынувшим, как лавина, облегчением.                    С раскрасневшимся лицом, сиявшими со слезами радости глазами, Бекки тут же кинулась на шею к мужу. Она схватилась так, будто висела кончиками пальцев на склоне страшного крутого обрыва — и если бы отпустила, то свалилась бы, и тело её превратилось бы в кровавую кашу-месиво, с раздробленными костями, лопнувшими внутренностями, размозжённым черепом и выпавшими на чёрный базальт кусками мозгов. Никто не услышал бы её надрывного хриплого вопля на предсмертном одре, не увидел бы, как она, искалеченная, медленно умирала, скуля в одиночестве. Но была бы счастлива. Скотт стоял неподвижно, лишь крепко сжимая в кулаке потрёпанную чёрную дорожную сумку с минимумом вещей (ни одна из которых не была сохранена из той кучи хлама, что таскала в тюрьму Бекки), не отвечая на её объятия. В этом не было никакой надежды — только агония в непроглядной тьме, которая называлась месть. Он чувствовал, что будто бы руки, безвольно опущенные по бокам, теперь весили целую тонну, елозить стало ещё тяжелее — даже хуже, чем передвигать ноги, как только он выпорхнул из машины.                    — Я так ждала… — прошептала Бекки, тут же целуя его в шею.                    Скотт молчал, всё так же продолжая смотреть куда-то вдаль, за её плечо, за её тёмные мягкие волосы. Он не видел жену перед собой, взгляд оставался пустым и бессмысленным, как у глупой овцы, которую вели на убой. Вдруг Скотт разжал кулаки, и сумка выскользнула из руки: он решительно и твёрдо оттолкнул жену от себя, с кровью разорвав её отчаянные болезненные объятия.                    — Я устал, — сказал он безэмоционально, явно не утруждая себя вложить в свой голос ни тепло, ни привязанность.                    Скотт лишился всего этого не сколько в тюрьме, а сколько на приёмах психиатра, который в результате, хлопнув увесистой кучей из пяти папок, ляпнул ему вердикт «не поддаётся терапии» и безальтернативный автоматический «отказ в УДО», на этом закрыв вопрос — если бы не Сесил, который вытянул его из одиночной камеры. Скотт бы непременно там сгнил, но опомнился — сейчас был на свободе — и приподнял с пола суму, обошёл Бекки, проходя чуть дальше в дом, оставив её одиноко стоять перед открытой дверью, практически на крыльце. Бекки обернулась через плечо, ощущая нависшую, как гора, печаль, и заметила, как Скотт небрежно бросил сумку на диван, не потрудившись даже как-то помягче её поставить. Он то ли с недовольством, то ли с недоверием осмотрел комнату — Бекки видела, как муж оглядывал каждый уголок. И выцветший диван, и дешёвый пыльный столик, и погасший телевизор, и грязный напольный ковёр — и ничего не изменилось, время будто остановилось. Бекки не жила эти полтора года, пока Скотт мотыжился в тюрьме — в тот момент, когда его увели, она будто бы заперлась вместе с ним.                    Бекки вертелась у него за спиной, нервно заламывая руки.                    — Милый, хочешь кушать? — спросила она с надеждой, ища его одобрения.                    Скотт просто кивнул в ответ, уставший от тюремной мразотной параши и всяких противных седативных препаратов, которыми его пичкали, «лечили». Старик-психиатр навалил ему вагон различной туфты, которая отключала мозг, давила его гнев, не давала даже проявлять и половину всей той ярости, что жила в нём — но даже так Скотт не отказался от мести, держался из последних сил за эту чудесную ниточку, заставлявшую его не сдаваться и выживать каждый ёбаный день в тюрьме и тюремной больнице.                    — Я так скучала по тебе, — продолжила, будто взмолилась, Бекки.                    Скотт за это время подошёл к одному из окон, стоя спиной к ней. Он оценивал заросший сорняками задний двор, который ощущался интереснее надрывавшейся любящей жены. Бекки раньше делала там клумбочку, но теперь это стало напоминать какой-то неубранный участок вокруг колхозного, неиспользующегося сарая.                    — Я не знаю, как справилась без тебя… — крайне надломленным голосом сказала Бекки, пытаясь хоть как-то разрядить повисшую между ними тишину.                    Скотт повернулся через плечо, и в этот момент Бекки, поймав его взгляд, вдруг содрогнулась: сломалась, как подкошенная, и разрыдалась, дав волю эмоциям — полтора года отчаяния, злости и ледяного одиночества. Горючие слёзы хлынули ручьём, но Скотт не спешил бежать утирать слюни и успокаивать жену — и та понимала, что сама должна была справиться с обрушившимся на неё шквалом эмоций.                    Скотт крайне тяжело вздохнул — устало, безнадёжно, — и всё-таки решил повернуться к ней лицом.                    — Сейчас я здесь, — сказал он, констатируя факт, безжизненным, мрачным голосом, в котором не мелькало тепло, что так отчаянно искала Бекки.                    Она всё равно рванула к нему навстречу, утирая на ходу слёзы, и снова уткнулась лицом ему в грудь, руками вцепившись в спину. Под одеждой ощущала его тёплые диски, за которые хотела зацепиться, как альпинист на искусственной горе, но не стала драконить ещё больше. Вместо этого Бекки с огромным удовольствием, со слезами, ещё не успевшими высохнуть, целовала его шею, щёки, ощущая грубую щетину — в тюрьме красиво не побриться. Она боялась касаться его губ, потому что не вынесла бы холодного, безучастного поцелуя — Скотт не раскрыл бы тело, не пустил бы её язык в рот, и Бекки это понимала, не желая расстраиваться ещё больше.                    — Я так скучала, любимый, — ныла она, прерываясь между поцелуями всего лишь на мгновения, — я думала, что сойду с ума… Но мы с тобой сильные… Психиатр не смог сломать тебя, а одиночество не разрушило меня.                    Бекки, смахнув задержавшуюся на щеке слезу, не думая и не контролируя себя, сразу опустила руки и принялась развязывать шнурки на растянутых, грязных штанах Скотта, действуя крайне неуклюже, но настойчиво, как никогда раньше. Она, очевидно, хотела найти утешение в их привычном действии — занятии любовью, — ведь Скотт совсем недавно, полгода назад, поддался на это, когда она с титаническим трудом сумела добиться долгосрочного свидания с правом на интимную близость. Значит, муж мог согласиться и сейчас, как мечтала Бекки. Однако Скотт стоял неподвижно, не отвечая ни на поцелуи, ни на её отчаянные ласки: замер, как истукан, даже как бетонная холодная колонна. Бекки уже опустилась на колени, уткнувшись носом в его пах, очарованная родным запахом — мужчины, которого она безумно любила. Но Скотт почувствовал лишь стыд, смешанный с отвращением, как унижала себя его жена — женщина, которую он не любил, — пыталась цепляться за жалкие попытки его ответных чувств, после слишком долгого отсутствия. Он чувствовал, что плоть реагировала на её интенсивные и, очевидно, весьма умелые ласковые любящие прикосновения, но разорванное сердце и заполненный жаждой мести разум оставались запертыми, как за семью печатями.                    Скотт крепко схватил её за руки, заставляя подняться с колен, и взглянул ей в глаза — впервые за весь этот их момент долгожданного воссоединения. В соседней комнате заплакал Джек — мама о нём будто бы позабыла. Бекки замерла, пока Скотт держал её руки на приличном расстоянии от своего пояса, куда она уже запустила свои пальцы, пытаясь стащить вниз штаны. Он видел, как умоляюще смотрела жена, как дрожали её губы, как поблёскивали слёзы на ресницах, но вместо всего этого лишь сказал:                    — Перестань. Пожалуйста.                    Бекки тут же моргнула, пытаясь прийти в себя, и Скотт прекрасно увидел проскользнувшую эмоцию ужасной боли. Она всматривалась в выражение лица любимого мужа — хоть и ожидала такой холодности, но всё же надеялась на страстное воссоединение, которое так часто представляла.                    Скотт боролся каждую секунду этого, всё ещё не отпуская обмякшие расслабленные запястья Бекки, пытаясь сохранить самообладание до последнего. Он понимал, что его слова и тем более леденящие действия были слишком жестокими для безумно любящей и преданной ему жены, но мысль быть с ней сейчас, когда он особенно сильно достиг своей собственной силы, питаемой жаждой возмездия, наполняла лишь глубокой тоской.                    — Слишком многое изменилось за всё это время, Бекки.                    Скотт говорил это почему-то без былой решимости. Всё-таки, как бы он ни стремился стать бессердечным, хладнокровным убийцей-мстителем — глаза жены не могли его оставить равнодушным окончательно. Скотт отпустил её запястья, думая, что это хоть как-то поможет ему справиться с эмоциями какой-то бесконечной тоски: он думал о любимой сестре, которую теперь без сомнений ставил на первое место, совершенно чётко отодвигая на второй план жену. Хоть в чём-то этот старикан психиатр ему помог: в чувствах разобраться. Но когда он полез ещё глубже и начал выковыривать из Скотта жажду мести, то такое тот уже стерпеть не мог.                    Бекки поймала крайне затравленный взгляд мужа, встретившись с ним глазами, и увидела невыносимую, глубинную печаль — такую, какую не встречала никогда, — и почувствовала, как сердце её разрывалось на части с новой силой. Скотт понял осознание — тягучее и мрачное, — которое было намного сильнее печали и свалившейся вины. Осознание, подтверждённое без тени сомнения, накрыло его тяжёлой, беспощадной уверенностью: он не любил Бекки так, как муж должен любить свою жену.                    Даже не годы в тюрьме, не пережитая им травма не изменили его настолько, как, наконец, чёткое облегчающее понимание о роли обеих женщин — Бекки и погибшей сестры, — в его жизни. Бекки была стойкой, преданной, единственной постоянной женщиной в его жизни, которая никогда не колебалась в своей поддержке, даже в самые тёмные времена. Она была, как ледокол, неустанно пробирающийся через замёрзшую пустошь травм и боли Скотта, расчищала ему путь, чтобы он смог прийти к своей истинной цели — мести! — которая бы подарила ему мир и успокоение. Но всё же, несмотря на всю любовь, которую Бекки так щедро дарила, она понимала, что всегда шла навстречу к нему, но никогда не встречала его на полпути к ней в их отношениях. Она бы не призналась мужу вслух, что была рада, когда погибла Джессика вместе с дочерью: теперь именно она, Бекки, и встанет на первое место. Но Скотт продолжил даже сейчас больше жить ради мёртвой сестры, чем для живой жены. Он знал, что Бекки всегда приняла бы его обратно, какую бы ошибку тот ни совершал, со всеми недостатками и без раздумий. Любовь, которая была прекрасной и ужасающей одновременно, потому что, к сожалению, так любили совсем немногие женщины — настолько, чтобы поглотить целиком, пока не осталось ничего от той Бекки, что когда-то себя уважала, которую сам Скотт знал в юности.                    С тяжёлым вздохом, под гнётом мрачного осознания, что теперь Бекки — единственный оставшийся в живых член его семьи, способный его поддержать, Скотт всё-таки прижал её к себе, обнимая. Развязанные шнурки на поясе висели, чуть-чуть сваливающиеся штаны всё ещё интересовали Бекки, но она крепко схватилась за него, просто положив руки на спину, в свободном от дисков местах, и не гладила. Просто обнимала, хотя больше — держалась.                    Когда Скотт прижал жену к себе, то почувствовал, будто разрывал себя на части. Его в это время начала дробить жгучая агония, причём настолько неконтролируемая и сильная, словно обдирал сначала кожу, а потом — мышцу за мышцей. Он всегда в красках представлял, как Неуязвимый истекал кровью, как торчали открытыми переломами его кости, но сейчас вместо лица этого всеобщего героя Скотт видел себя. Теперь по его рукам стекали багровые реки, когда он полосками заживо сдирал с себя кожу, обнажая блестящие от крови сухожилия, которые инстинктивно вздрагивали с каждым его надрывным вздохом. Боль была невыносимой, будто тысяча острейших ножей пронзали его мясину сейчас, сдирая слои его напрочь расчекрыженного «я» — Скотта. Не личины Пауэрплекса. Кровь текла ручьём, шмотки грубо оторванной плоти валялась вокруг, и Скотт не останавливался, представляя себе каждую деталь отдельно, всё это время обнимая Бекки, пока не остался раздробленной освежеванной тушей, какой была раздавленная бетонной плитой Джессика, расчленённая на куски. Неуязвимый посмел коснуться её руки — той самой нежной, заботливой руки, которыми Джессика обнимала Скотта. Что в детстве, что потом, когда он уже был почти тридцатилетним крепким мужиком. Скотт чувствовал, будто собственную кровь — тёплую, липкую, стекающую по его рукам и скопившейся в ладонях, — размазывал и по спине Бекки, которая всё ещё продолжала цепляться за него. Но сквозь невыносимую тоску ощущал, что это всё-таки было необходимо: после этого, снова напитавшись от Бекки той самой уверенности в его праведной мести, он выйдет будто бы благословлённым, закалённым огнём и болью своих мучительных, хуже кругов ада, страданий. И любовь-ненависть, о которой говорил Саид, питала его горящий в груди жетон, ожесточённую, но принявшую невероятную форму остроты-силы ненависти. Шрамы не были признаком слабости, а наоборот — знаком его выживания перед лицом невообразимых трудностей. Жёсткие черты лица, внедрённые в кожу диски, сросшиеся с его организмом и ставшие его новыми органами, шрамы, обгрызенные после сеансом с психиатром ногти — были знаком чести для него, подтверждением несокрушимого мстительного духа.                    Бекки стала его силой и подпиткой, которая постоянно подначивала его, и это всё-таки было единственным поводом держать при себе жену — женщину, которую Скотт не любил! Скотт отпустил её, отстраняя от себя — и в этот момент Бекки увидела в его взгляде на мгновение того мужчину, в которого влюбилась много лет назад: яростного, страстного, почти безрассудного человека, который и покорил её сердце. Сделавший шаг ей навстречу, скрепя сердце, не желающий уходить от старшей сестры, но вынужденный строить свою собственную семью по её совету. Джессика, на собственном опыте узнавшая горечь развода во время беременности, отчаянно надеялась, что её любимый младший брат Скотт не повторит её разрушенную судьбу.                    Но Скотт, на мгновение ставший тем самым возлюбленным в молодые годы, исчез так же быстро, как и появился, сменившись более холодным человеком, с жёстким взглядом, таким, что, казалось, прожигал Бекки насквозь, обнажая все потаённые изломы её искалеченной души и сломанной психики. А увидеть смог лишь потому, что у самого чердак дымил года два — когда он прорывался через боль, боролся с психиатром, пытавшимся уничтожить определяющую всё его существо месть. Но больше нет надежд на лучшую жизнь — теперь есть только путь вперёд, который заканчивался единственным и безальтернативным исходом: отомстить Неуязвимому, даже если бы Скотт при этом погиб сам. С дрожащим вздохом он отстранился от Бекки окончательно, улыбнувшись впервые за всё их общее времяпровождение: и то из-за того, что, погибнув, он встретится с женщиной, которую он любил по-настоящему — старшей сестрой Джессикой, ну и племянницей Гретхен Дюваль.                    Каждый из них — разбитый до невозможности, вырожденный в совершенно иную версию себя, но, быть может, в этом и есть вся самая прелесть развития личности, исцеления от психологических травм — понимал, что, как раньше, уже не будет. Но иначе, друг без друга — невыносимо тоже. Они нужны были друг другу, как воздух. Как рыба, выброшенная на берег, засохшая и умершая без воды. Но когда Скотт представлял себе тот самый прекрасный, успешный момент мести, он ощущал себя глубоководной рыбой, вырвавшейся на поверхность, — ослепшей, обожжённой солнечными лучами, выжигающими глаза, иссушающими жабры, с внутренностями, перемолотыми разницей давлений… И если ему суждено погибнуть — так тому и быть, но главное, что при этом он заберёт с собой в ад Неуязвимого.                    Бекки, всё ещё не веря, что любимый муж вернулся к ней, знала, что он хотел вкусно покушать, уставший впихивать в глотку себе парашу. Той не наешься ведь — только давиться можно. Бекки, даже уходя на кухню, несколько раз обернулась через плечо, всё ещё пытаясь уложить в своей головёнке реальность — Скотт здесь, освобождённый из тюрьмы. Вернее, амнистирован гораздо раньше срока, а какими судьбами, каким способом — это всё неважно. Скотт в это время, пока жена начала полным ходом барабошиться на кухне, осмотрел её столик для маникюра, такой же неизменный. Всё та же лампа (специальная какая-то, он не разбирался), куча разных флакончиков, каких-то кисточек. Всё это казалось не то что бы ерундой, а, ну, таким приземлённым, бессмысленным, что ли. Но если Бекки так успокаивала свои издёрганные напрочь нервы, пыталась заработать себе денежку, потому что уже стыдно было оттягивать мамины карманы — то пусть будет. Скотт помнил, как приобрёл всё необходимое для неё оборудование: просто закупился по предоставленному женой списку. Может, как тогда думал, хоть поменьше будет пиздеть с ним вечерами и оставит, наконец, в покое, когда он разговаривал со своей любимой сестрой, отделённой тысячей и сто километрами. Скотт не разочаровался в этом решении. Бекки действительно какое-то время отвлекалась и получала удовольствие от работы на дому — тогда, когда всё было хорошо. Когда Джессика и Гретхен были живы, и даже если Скотт уделял сестре больше внимания, чем собственной жене — Бекки всё равно была счастлива, глотала слёзы иногда, если накрывало, но у них и правда на тот момент существовала идеальная счастливая семейная жизнь.                    Скотт завис в коридоре, слышавший, как Джек подавал голос несколько минут назад. Плакал, звал маму, но, не добившись ответа, замолчал. «Сильный мальчик», — подумал Скотт, всё-таки это был его сын, такой же упрямый и непробиваемый, сильный духом, как и он сам. С кухни доносились лязги каких-то кастрюль, грохот тарелок — Бекки торопилась накормить мужа вдоволь, у которого чуть ли зубы не стали крошиться от недостатка питательных материалов в тюремной параше-еде. Она попыталась уйти в процесс готовки с головой, который не любила в принципе, но порадовать мужа — готова была всегда. Даже самое отвратительное дело станет за радость, когда знала, что Скотт улыбнётся и порадуется.                    В свою очередь, Скотт, обуреваемый тонной явно не положительных эмоций, тяжёлой поступью двинулся по коридору по направлению к комнате сына. Он остановился у двери Джека, несколько раз взвешивая слова и обдуманное решение. Совсем скоро он откроет дверь и увидит ту комнату, которую они когда-то с Бекки оборудовали, облагораживали, наполняли любовью и заботой, а самое главное — делали всё это с мечтами о прекрасном счастливом будущем. Но это будущее с треском провалилось, как треснули кости Джессики под бетонной плитой. Скотт, глубоко и крайне тяжело вздохнув, толкнул дверь, и та предательски скрипнула, особенно это пугающе ощущалось в тишине. Он почувствовал себя маньяком, который пробирался в подвал, куда запихнул похищенную маленькую девочку, издевался над ней и держал, избивая каждый день просто потому, что хотел. Так Скотт видел своего сына, через призму искалеченного мышления, ведь на первый план выходила ненависть, которая и приобретала такие пугающие формы, и вместо радости от встречи с сыном Скотт разозлился, вспомнив Неуязвимого и желание свернуть ему шею.                    Комната, которую он тут же оглядел глазами, казалась совершенно чужой и незнакомой. Игрушки, которые они с Бекки выбирали, теперь больше не приносили радости — даже сыну. Наконец, Скотт посмотрел на Джека — мальчика, который сидел на краю кровати, и его маленькие ножки не касались пола. Тусклая занавеска, наполовину закрывающая окно, добавляла ещё больше жути. Джек не боялся, не плакал — скорее, осматривал с праздным любопытством мужчину перед собой. Смотрел глубокими зелёными глазами — такими, как у отца, — и удивление быстро сменилось каким-то даже проблеском страха. Скотт производил впечатление сурового человека, напряжённого каждым мускулом тела, с прочно стиснутыми зубами, будто даже сейчас при взгляде на сына — самое своё родное в этом мире — испытывал ненависть, не способный на любовь и хоть что-то положительное. Джек теперь струхнул более основательно, увидев, как пришедший человек, напряжённый, отчего-то злой, думая: что же я сделал не так, чем успел разозлить его?!                    Джек наклонил голову, чуть пугаясь, съёживая плечи, а в кулачках смял простыни. Он хотел защититься. Но любопытство пересилило страх, поэтому он всё-таки, хоть и склонив голову, поглядывал украдкой. Он осматривал полностью мужчину перед собой — тот казался чужим. Джек не понимал причин. Не потому, что он забыл и в последний раз видел отца в полуторагодовалом возрасте, а потому, что Скотт преобразился иначе — даже если внешне это почти незаметно, внутри, в сознании, произошли неведомые изменения, которые Джек каким-то образом на подсознательном (чуть ли не инстинктивно, хотя, вроде как, у людей-то истинных инстинктов, как у животных, быть и не должно) уровне уловил. Конечно, трёхлетний ребёнок не мог понять в должной мере всю тяжёлую принудительную психотерапию, которую прошёл Скотт (точнее, пытался, продирался, как сквозь чащу, так ещё в итоге и результата не добился, потому что не желал), но он понимал, что с человеком перед ним что-то существенное произошло. Ребёнок не знал законов, не знал причин, не понимал ключевое значение мести, не понимал, как ломаются даже самые сильные люди — но он был напряжён.                    — Папочка? — наконец-то спросил Джек.                    Сорвавшееся с губ слово напоминало писк птенца, выпавшего из гнезда. Крайне неуверенно, нерешительно, будто бы он даже сейчас готов был бежать прочь от мужчины, который не воспринимался отцом в полной мере, не потому что отсутствовал так долго, а скорее — ощущался опасностью, агрессивным человеком. Для Джека — прошла половина жизни. Для Скотта — чуть больше полутора лет. Но этого хватило обоим.                    Скотт всё-таки почувствовал, как сердце начало биться быстрее, когда голос сына развеял туманную мглу холодной, чужой комнаты. Джек изменился за то время, когда они были в разлуке, и Скотт осторожно прошёл внутрь. Он сел перед сыном на колени — медленно опустился, чтобы не вспугнуть, будто животное боящееся на охоте сетью ловил.                    — Да, я твой папа, — произнёс Скотт, изо всех сил стараясь быть любящим родителем, но грубый голос и тюремная закалка не могли замаслить ребёнка нежностью.                    — Тебя выпустили из клетки? — всё так же тихо спросил Джек.                    Он разглядывал лицо отца, с жёсткими чертами, острыми углами, которые высекла на нём тюрьма и тяжёлая психотерапия, которая наоборот должна помочь, но будто бы травмировала ещё больше.                    — Из тюрьмы. Да.                    Скотт протянул руку, не веря своим ощущениям, когда коснулся мягкой, тёплой и совсем малюсенькой ручонки сына. Джек осторожно обхватил его палец своей ладошкой. Скотт чувствовал крайне чуждое ощущение, что ему пришлось заново переучиться после стольких лет разлуки.                    Джек не кинулся в объятия папе, подержал за палец его совсем немного и разжал ладошку. Скотт понимал, что сын не мог принять ласку от почти незнакомого человека, и опустил руки. Вместо этого он присел на край кровати, которая тут же прогнулась под его весом. Голубая простынь, которую ещё они с Бекки покупали. Комплектов постельного белья много было, но почему-то именно этот сейчас был надет. Скотт, почувствовав прилив ностальгии, осмотрел комнату снова, пытаясь напитаться тёплых чувств снова, но всё вокруг всё равно казалось пустым. Яркие цвета вокруг (игрушек, плакатов с супергероями — слава Богу, не Неуязвимый!) теперь ощущались поблёкшими, будто всю радость и краски кто-то высосал из мира. Скотт почувствовал себя отвратительно, но понял, что так оно и есть: теперь это его мироощущение, которое навсегда потеряло краски после смерти Джессики и Гретхен. Детская сына больше не источала радость и смех. Теперь только пустая гниющая пустота — такая же, какая у Скотта в душе.                    Скотт не чувствовал в груди проблеска тепла и искру былой любви даже к собственному сыну, не в силах на что-то ещё, кроме мести, но он механически притянул его к себе, обхватив своими сильными руками. Джеку слишком долго не хватало такой отцовский защиты, и он поначалу застыл в изумлении. Мальчик не сразу расслабился, но Скотт сказал ему «всё хорошо» — без эмоций, без любви, — и Джек всё-таки растаял. Мужчина, учившийся снова быть отцом, держал сына, нежно покачивал из стороны в сторону, понимая, что не мог выжать из себя любовь, которой больше не осталось, и вместо этого чувствовал праведный гнев. Внутри будто бы опять какие-то угли тлели — ярости не ощущалось, поэтому не вулкан бил. Но холодная тоскливая пустота за годы тюремного заключения и ужасное бесконечное клевание мозга психиатром не давали места каким-то тёплым эмоциям. Он снова подумал о Неуязвимом — человеке, который отнял у него всё: и свободу, и душевное спокойствие, и счастливую семейную жизнь, и работу… первые годы его сына, а ещё племянница никогда не доживёт до совершеннолетия, не пойдёт в колледж, о котором мечтала — какой-то там Чикагский, Скотт даже не помнил точно, за что корил себя. Но Джессика бы явно его тогда успокоила: Гретхен ещё тысячу раз передумает, так что не забивай себе голову, ха-ха!.. Скотт знал, чувствовал всем нутром, что месть — это единственный способ обеспечить его жизнь в жалкой пародии на счастье, но, по крайней мере, он закроет гештальт, как сказал бы психиатр. Из коридора уже доносился запах приготовленной женой стряпни, и эти пикантные ароматы заставили желудок сжаться. Скотт только помнил затхлую вонь, которая пёрла от еды, все эти сухие пайки и горбушки хлеба, какими можно было гвозди забивать, безвкусная однообразная каша-параша — а всё это необходимо было жрать, чтобы не сдохнуть с голода.                    Бекки позвала нежным, любящим голосом:                    — Любимый, еда готова!                    Скотт отстранил от себя Джека, осторожно сажая того на диван, тяжело вздохнул и совсем не хотел пересекаться с Бекки. Настолько гнетущее гнилое равнодушие было к женщине, которая всё ещё называлась его женой, но без неё он бы пропал — например, жрать хотелось несусветно, в конце концов, можно смотреть в свою тарелку и наворачивать жорево, а не в глаза Бекки пялить.                    Скотт грузно брухнулся за стол и начал жадно хомячить какой-то там кусок мяса, картошку, наконец-то запивая горячим крепким кофе. Жрал, как оголодавший узник, а Бекки смотрела на него с блеском в глазах, радуясь, что мужу понравилась его стряпня. Скотт не стал рассказывать ей, что уже очень хотел наступления завтрашнего дня — он пойдёт в штаб-квартиру героев, где будет невероятно умело притворяться, исполнять роль хорошего альтруистичного героя (симулировать-то он научился, что даже психиатр не сразу чухнул про его ложь и прогресс в терапии, который Скотт хорошо сымитировал), а в конце концов — подобраться к Неуязвимому так близко, чтобы нанести тот самый страшный удар.                    И тогда этот всеобщий герой узнает, кто такой Пауэрплекс на самом деле — он мстить уже научился. Неуязвимый будет рыдать горючими слезами. И это будет не жалкая пародия на месть, а подлинная — жестокая и ужасающая, по всем канонам арабского менталитета, который он постиг и принял в тюрьме.