Интроверт

— Хей, Сохатый! — Ремус весело машет рукой из окна третьего этажа, локтем придерживая сумку. — Джеймс, здравствуй, — симпатичнейшая пятикурсница Когтеврана смущенно закусывает губу и краснеет, когда он подмигивает ей в ответ. — Мистер Поттер, — вежливо кивает какой-то призрак, проплывая мимо. Джеймс Поттер в центре внимания. Джеймс Поттер звезда. Джеймса Поттера знают все. Он капитан команды по квиддичу, он лучший по успеваемости в Чарах и Защите от Темных Искусств, он заводила факультета и любимчик — негласный, разумеется — декана собственного факультета. Джеймс экстраверт и бесстрашная голова. Он купается в начале апреле на спор в Черном Озере, устраивает общешкольную дискотеку по случаю конца Пасхальных Каникул, бьет рекорд Хогвартса по количеству индивидуально заработанных очков в официальном матче и организует турнир по магическим картам среди младших курсов. Его знают портреты, узнают призраки, любят учителя и обожают однокурсники. Джеймс Поттер — центр Гриффиндора. — Ну мистер Поттер, — сокрушенно всплескивает руками Флитвик. — Третий раз за месяц! — Джеймс, я вынуждена буду писать вашей матери, — сухо сообщает Макгонагалл, сдвигая очки на кончик носа. — К директору! Сейчас же! — задыхается Филч. Джеймс Поттер теряет очки быстрее, чем деревья теряют листья в осенний шторм. Он гуляет по ночам по замку, опаздывает на уроки, прогуливает потоковые лекции и устраивает подчас настоящие беспорядки. Впрочем, что удивительно, очки он теряет только в балловом зачете — и ни в коем случае не в глазах учителей или сверстников, хотя любого другого за такие проделки давным-давно причислили бы к касте «неисправимых». Но Джеймс Поттер — он один на миллион. Он обаятелен, он талантлив на грани с гениальностью, он обворожителен и на него невозможно сердиться. Никто всерьез и не сердится. Даже тогда, когда он нечаянно трансфигурирует шляпу школьной медсестры и та начинает в буквальном смысле жевать ее волосы, даже тогда, когда он заставляет картины зеркально преобразиться, даже тогда, когда он подмешивает в пудинг зелье и весь факультет Пуффендуя временно выходит из-под контроля гравитации. Кто-то ворчит, кто-то недовольно цокает языком, но всерьез никто сердиться не может — даже чуть-чуть. — Джеймс, ты не мог бы помочь мне с тренировками? — Френк неловко топчется около его кресла — Хей, Поттер, — окликает его кто-то из шестикурсников Когтеврана, — мы вечером кое-что устраиваем в Выручай-комнате. Заскочишь? — Уже есть планы на выходные? — кричат семикурсники Граффиндора через всю Гостиную. Джеймс Поттер — экстраверт и друг любого, кто готов принять эту дружбу. Он проводит с людьми все время, когда не спит и не занят слишком уж важными делами: он ходит на вечеринки, он играет в карты и в бейсбол, он лежит с друзьями на солнце неподалеку от хижины Хагрида, он тайком ходит на Кухню и устраивает массовое караоке в башне Гриффиндора. Ему ничего не стоит вскочить на пару и начать петь или танцевать — подумаешь! Поет он ужасно, танцует еще хуже, но выходит у него и то и другое на редкость заразительно, и никто ничего не говорит ему. Джеймс Поттер знает себе цену. Джеймс Поттер уверен в себе. И окружающие — они тоже никогда в нем не сомневаются. Джеймс Поттер — центр и сердце любой компании, где бы он ни оказался. — Эй, брат, ну сколько можно, — ворчит Сириус, тормоша друга поутру. — Если ты не напишешь домашку — я тебе списать не дам, — грозится Ремус. — Бу! — выскакивает из-за угла Питер и смеется, довольный произведенным эффектом. — Да ну вас! Дураки, — хохочет Джеймс. Есть часть его жизни, которую он не делит со всем миром — у него есть его друзья. Они зовут себя Мародерами — последствия бранной исповеди матушки Сириуса — и они настоящая боль всего педагогического состава, если они оказываются в одном месте в одно время. Они понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда, и иному зрителю может показаться, что они на самом деле заранее договорились, что именно и когда сделать и сказать — до того они органичны и синхронны. Они — идеальный сплав, и Джеймс — его сердцевина. Они подружились еще давно, на самом первом курсе, и с тех пор делят не только спальню, но и мысли, планы, мечты, все-все — и они буквально неразлучны. Даже предметы — и те одинаковые, даром что им вчетвером приходится уже третий год сдавать нудные зачеты по обожаемым Ремусом Древним Рунам. Разве это такая уж и большая плата? Джеймс не находит в Рунах ничего восхитительного — но находит Ремус, а Джеймсу больших причин и не надо. Сириусу и Питеру — тем более. Они — неразлучный квартет на публике, но вне публики — они еще ближе. Они хранят вчетвером тайну: тайну страшную, горькую, и все-таки они живут с ней и делают все возможное, чтобы залечить рубцы и шрамы. Каждое полнолуние они вылезают из тайного лаза недалеко от замка, крадутся к одинокой хижине у опушки леса — а потом на лужайке оказываются олень, пес и крыса. Из хижины выходит волк. И они бегут прочь, к белесым озерам Запретного Леса, к вековым лиственницам и норам неизвестных существ, и, если поутру Ремус менее болен, менее измотан и изранен, чем обычно — Джеймс и его друзья украдкой улыбаются друг другу. — Эй, Эванс! Пойдешь со мной на свидание? — Джеймс Поттер ерошит волосы и улыбается широко-широко, счастливо-счастливо. — Лили! Я слышал, тебя попросили помочь с теплицами. Давай я с тобой? — он засовывает руки в карманы и пожимает левым плечом, прислоняясь спиной к стене. — Эванс, я тебя люблю, — кричит он через весь Большой Зал. — Пошел ты, — кратко отвечает Лили в ответ на любые его слова. Даже ни тени улыбки в ответ. Лили Эванс — не из числа тех, кто любит Поттера, скорее наоборот. Она его ненавидит, причем крепко и уверенно. На твердую четверку. Чуть меньше, пожалуй, чем торговцев домовиками из Мьянмы, но точно больше, чем овсяную кашу по утрам или ноябрьские дожди — им-то она все-таки изредка улыбается. Джеймсу — никогда. И ладно, и хрен бы с ним, подумаешь, но беда как раз в том, что Джеймс бы охотно променял всю любовь факультета на одну-единственную улыбку Эванс, и это, если говорить совсем откровенно, уже не исправить. Джеймс Поттер влюблен в Лили Эванс так давно и так сильно, что это уже стало не просто чертой его личности — ее основой, ее структурным компонентом, и, даже если бы он захотел когда-нибудь разлюбить однокурсницу, вряд ли бы он смог. Слишком сильно это в него въелось. Ее глаза, волосы, ее мимолетная улыбка и веснушки на щеках и на лбу. Шрам на правом мизинце и легкая сутулость, когда она читает. Ее смех. Ее голос. Джеймс Поттер пропал. — Черт, дубина! Куда ты прешь, совсем ослеп? — были, конечно, и недоброжелатели. Северус Снейп обладал целым рядом невозможных недостатков, и это навсегда вычеркивало юношу из списка потенциальных друзей Джеймса Поттера. Во-первых, он был невозможным грязнулей и нытиком — волосы его висели, точно сосульки, липкими прядями, от одежды несло потом и чем-то противным, а голос был таким, точно Снейп на кого-то постоянно жаловался. Джеймс таких не любил. Во-вторых, Снейп был слизеринцем и баловался Темной Магией — причем не безобидными ее отделами, вроде заговора камней, а боевыми и ритуальными чарами, теми самыми, из-за которых несколько веков назад пришлось создать Защиту от Темных Искусств. Это Джеймсу не нравилось даже больше. В-третьих, и это уже было непростительно, Снейп когда-то был другом Лили Эванс, причем не просто другом, а другом ближайшим, лучшим — словом, тем, кем Джеймс никогда не мог стать. Но это еще можно было бы пережить, если бы однажды Снейп не поссорился бы с Лили. Поссорился — да так громко, что вокруг собралась толпа, Эванс отвесила ему пощечину, он в ответ обозвал ее паршивой грязнокровкой, и все уже шло к дуэли на палочках, если бы не оперативное вмешательство старост. И это Джеймс простить и забыть Снейпу никак не мог. Джеймс Поттер и Северус Снейп не просто не выносят друг друга — они ненавидят друг друга так искренне, так сильно, что Флитвик иногда говорит, разнимая их, что они просто созданы друг для друга. Они дерутся молча и отчаянно. Дерутся на палочках — и тогда коридоры пустеют, чтобы не попасть под перекрестный огонь, потому что заклинания они выбирают совсем не шуточные — и дерутся по-простому, по-маггловски, разбивая друг другу носы и ставя фонари под глазами. Джеймс Поттер не спускает Северусу Снейпу ни одного косого взгляда в свою сторону или в сторону друзей — и чаще всего одерживает в их противостоянии верх. Когда Снейп его провоцирует — Джеймс срывается. — Чего встал, придурок. Посторонись! — Снейп смотрит презрительно, широко раздувая ноздри, и от него несет настойкой бадьяна и застарелым запахом пота. «Не указывай мне!» — думает Джеймс. «С чего это ты решил, что можешь тут командовать?» — думает Джеймс. «Уйди с дороги, иначе я не гарантирую твою сохранность!» — думает Джеймс. Но не говорит ничего — только сторонится, неприязненно глядя на Снейпа. Тот проходит мимо, нарочно задевая его плечом, и скрывается где-то за углом, громко переговариваясь с каким-то приятелем, тоже в зеленом галстуке, и даже ни разу не обернувшись. Потому что Джим Поттер — совсем не то же самое, что Джеймс. Джим тихий, едва ни не замкнутый — никогда не тянет на уроке руку, старается сесть подальше и по вечерам скорее уходит в свою комнату, чем в общую Гостиную. Джим улыбается робко и смущенно — и это совсем не похоже на широкую и смелую улыбку Ремуса Люпина или хитрую ухмылку Сириуса Блэка, которым, кажется, море по колено, и которые совсем не боятся говорить и делать то, что хотят. Джим смотрит на них — издалека — и жгуче завидует. Он бы и сам хотел стать таким. У Джима «Превосходно» почти по всем предметам, только по Трансфигурации «Выше ожидаемого» — декан любит, когда студенты отвечают вслух, и тихоне-Джиму проще получить оценку ниже, чем заставить себя сказать что-то вслух. Почему — хороший вопрос. Боится ли он, что окажется неправ? Что Сириус и Ремус потом назовут его заучкой или зазнайкой? Что преподаватель запомнит его и будет спрашивать его на уроках? Что Лили Эванс решит, что он осел? Да кто его знает. Наверное, все сразу — при одной мысли от публичного выступления внутри у Джима все сжимается, а затем скручивается, как в центрифуге, его начинает подташнивать, и даже никаких мыслей о том, чтобы все-таки что-то сказать, не остается. Он ниже пригибается к парте и старается стать менее заметным. Джим — скорее одиночка. У него есть кое-какие друзья, например, Питер и Френк, но даже с ними он держит дистанцию, и это ни в коей мере не может сравниться с тем, как дружат, например, Сириус Блэк и Ремус Люпин. Джим им искренне завидует. Он часто фантазирует, каким бы он мог быть, если бы был лучшей версией себя: более смелым, более харизматичным, более общительным. Джиму нравятся эти фантазии. В них он не боится дать отпор Снейпу (который, надо сказать, еще хуже, чем в реальности — тут-то его вина только в том, что он заносчивый сноб и друг Лили), он всеми любимый капитан команды по квиддичу, его лучшие друзья — Сириус Блэк и Ремус Люпин, а сам он — анимаг и нарушитель правил. Джиму нравится придумывать, какие приключения погли бы пережить его друзья и он сам — они бы изучали замок и знали каждый его уголок, они бы составили магическую карту, которая бы помогла им прятаться от учителей, они бы сбегали посреди учебной недели в Хогсмид и пили бы сливочное пиво у мадам Розмерты. В реальности, конечно, у него ни на что из этого не хватило бы духу — уж где ему! — и поэтому он с грустью и восторгом сочиняет истории, стараясь, чтобы никто и никогда не узнал о них. Он фантазирует, когда ходит на пробежки по школьной территории, когда упражняется с метлой и мячом, когда спешит с урока на урок по школьным коридорам, когда сидит в Большом Зале… Джим большую часть дня один. Он не привлекает к себе внимание — и никто не мешает ему нырять в свои мысли столько, сколько ему будет угодно. — Ой, умора! — хохочет Сириус в коридоре, сгибаясь пополам. Рядом стоит красный, как рак, Эйвери. — Нет, ну вы только послушайте, что говорит! Ты же моя пастушка, ну я не могу!.. — Блэк, — тихо говорит Ремус, едва заметно хмурясь. Ему это не нравится. — Нет, нет, Люпин, ты только послушай, что он говорит! — Сириус снова складывается пополам от смеха, и в этот момент сквозь толпу зевак пробивается Лили. Ее глаза сверкают. — Сириус, сколько можно, прекрати! — она упирает руки в бока, сурово глядя на однокурсника и вставая между ним и слизеринцем. — Я хоть день могу прожить, чтобы ты не начал кого-то задирать в коридоре, а, полудурок? И ты, Ремус, тоже хорош, сказать нечего!.. Оба два — сейчас же со мной… Да ты, ты, кому сказала?! Собрали публику, слов нет! — и она расталкивает собравшихся, сердито призывая возвращаться к своим делам. Плечом задевает Джима. Он завороженно смотрит, как гневно сверкают ее глаза. Есть что-то безнадежно-обреченное в его влюбленности. Иногда Джиму кажется, что Лили — как лучик света, причем в самом буквальном и неизбитом смысле слова: в комнате светло, если она есть, и темно, если ее нет. Джим любит ее давно-давно, щемяще-сильно, давно настолько, что научился никому этого не показывать. Только дыхание все равно замирает, если она оказывается рядом. Лили Эванс — недоступный идеал и божество, о котором Джим не смеет даже мечтать: она кажется чем-то настолько несбыточным, что даже в его смелых фантазиях она раз за разом отшивает его, одаривая презрительным или ненавидящим взглядом, прожигая насквозь и видя сквозь эту дырку на просвет. По крайней мере, в смелых фантазиях Джим — Джеймс — признается ей в любви. Это непозволительная роскошь, на которую, Джим уверен, в реальности он никогда и ни за что не решится, так что он смотрит издалека и пишет стихи, которые сразу же после завершения сжигает в камине или над свечкой. Лили Эванс — солнце Гриффиндора. Лили Эванс — идеал. Джим знает, что такому невзрачному и обычному, как он, не светит с ней даже мимолетного флирта. Наверное, отчасти желание быть крутым — это следствие того, как Лили ведет себя с Блэком. Джим тоже хотел бы так. Его Лили хотя бы замечает — хоть и ругает — а вот Поттеру не перепадает и взгляда. Почему-то он уверен, что однажды Эванс и Блэк обязательно будут вместе, ну а как иначе? Главная звезда факультета, капитан квиддичной команды, душа любой компании, любимец учителей, способный дать отпор кому угодно — кто еще достоин такой девушки, как Лили? Очевидно не такой парень, как Джим — получил в прошлом году высший балл по всем письменным тестам и снова не пришел на отборочные в команду, потому что испугался. Тоже мне. Герой. Лили ежедневно ругает Блэка — и все равно, они друзья. На вечерней пробежке Джим делает лишний круг — чтобы меньше думать. Не спасет. Джим представляет, как смеется со своими друзьями, сидя в красных креслах у камина, как получает с широкой улыбкой выговор от декана за очередную шалость, как забивает решающий гол в мате против Слизерина, как прилюдно побеждает Снейпа на дуэли — но на самом деле он сидит за столом в библиотеке и старается сосредоточиться на эссе Флитвику. Через два столика сидит Эванс, обложившись книгами, и в этот момент Джиму безумно хочется стать крутым и бесшабашным Джеймсом. Не собой. Вечером он снова витает в своих фантазиях и в конце концов случайно налетает на Сириуса — тот стоит около Ремуса и Питера, что-то им рассказывает, а правой рукой, не глядя, ловит, отпускает и снова ловит маленький снитч. — Блин, Поттер! — раздосадовано восклицает он, и Джим на долю секунды воображает, как бы ответил, если бы был не собой, а Джеймсом. Но вместо этого только вздыхает и говорит слова извинений. — Сириус, он же не специально, не заводись, — мягко одергивает друга Ремус, но тому, кажется, не хочется успокаиваться. — Хочу — и буду заводиться! — упрямо стряхивает он руку Люпина. — Поттеру надо либо сходить к окулисту и обновить очки, либо, я не знаю, пойти и утопиться? Как некоторые могут ходить и не видеть дальше своего носа — я ума не приложу! — Сириус, — говорит Джим, едва заметно хмурясь. — Поверь мне, мои очки вполне соответствуют рецепту. Еще раз извини. Я задумался и поэтому налетел на тебя. Я не хотел тебя обидеть. — Задумался! О чем, хотелось бы мне знать! — не унимается Сириус, который, кажется, только и ищет, что скандала, и тогда Поттер обходит его, не дожидаясь конца речи, и уходит к себе. Был бы он смелее — он бы точно ответил Сириусу. Наверняка бы ответил! Был бы он смелее — он бы не слушал эти обвинения, да и Блэк бы не смел так его задимать, был бы он смелее… Джим закрывает дверь, садится на пол и глотает злые слезы обиды. Ему от самого себя тошно. А потом наступает ноябрь, директор объявляет бал и замок, традиционно, сходит с ума. Парочек в коридорах становится в полтора раза больше, совы выбиваются из сил, таская туда-сюда посылки и письма, а в Гостиной Гриффиндора под потолком появляется красивая гирлянда в цветах Рождества. — А? Какой я молодец, — довольно заявляет Сириус, когда заканчивает ее вешать и слезает со стола. — Что скажешь, Лили? — Скажу, что криво, но сойдет, — смеется та. Дружески закидывает руки Люпину и Блэку на плечи. — Вы, ребята, заняты сегодня вечером? Профессор Эйбридж устраивает показ «Этой замечательной жизни», не хотите сходить? И они идут вместе на фильм, а Джим остается с книгой в общей комнате. Он на маггловедение не ходит, приходить без приглашения ему неудобно. Напрашиваться — тем более. Хотя, казалось бы, что проще — сказать, что тоже хочет пойти? Или увязаться вслед за Френком и Алисой, когда уходили они. Джим сидит в гостиной с книгой и картой Черногории, прикидывая, куда должны мигрировать химеры, и старается не думать, что, возможно, именно сейчас Сириус приглашает Лили на бал, а она отвечает согласием. Или, еще хуже — что ее приглашает Снейп. Утром Джим чувствует себя погано и позволяет себе не пойти на утреннюю тренировку. — Эй, Лилс, — слышит он в коридоре перед завтраком. Эштон Брайнс, загонщик факультетской команды, широко улыбается ей. — Пошли вместе на Рождественский бал? Я плохо танцую, но умею хорошо рассказывать истории, это не так-то уж и часто встречается! — Спасибо за приглашение, Эш, — улыбается в ответ Лили. — Но я уже договорилась с Севом. Прости. — Мне она тоже отказала, — вклинивается в разговор Сириус, проходя мимо. Тон у него ни чуточки не грустный. — Отвали, Блэк! Собака ты такая, — хохочет Лили и отталкивает его. Сириус тоже смеется и идет своей дорогой. У Джима ощущение, что он ходит босиком по ножам — настолько реальность оказывается ужасной, хоть он и знал, что так все и будет. Эштон, кажется, расстраивается не сильно, по крайней мере, на завтрак они с Эванс идут вместе, а вот Джим чувствует себя еще паршивее, и в итоге пропускает и завтрак, заявляясь уже непосредственно к началу занятий. Джеймс пытается фантазировать, как вместе с Сириусом, Питером и Ремусом ремонтирует старый мотоцикл, пишет письма отцу и вместо «я» всегда говорит «мы», но ничего не выходит. Его воображаемый мир разбивается о скалы суровой реальности, а мифические Мародеры погибают, точно герои греческого эпоса — быстро и неумолимо. Джим пытается убеждать себя, что у него все хорошо — и сам же признает, что все нихрена не хорошо, что все ужасно, и на Зельеварении он по ошибке подрывает свой котел — чего раньше с ним никогда не случалось. День заканчивается в Больничном Крыле. — Ого! — приветствует его Питер на следующее утро, когда Джим появляется на завтраке с импозантнейшим образом заклеенным глазом. — Ну ты и пират. Чего это с тобой? — Стекло от очков выбило, — морщится Поттер. — Повредило роговицу глаза. Зелье все, кажется, поправило, но сегодня надо походить так. На всякий случай. — Выглядишь по-идиотски, — хмыкает Снейп, стоящий рядом с Лили и поджидающий, когда она допьет сок. — Пират, ей-богу! — Да отвали ты от парня, — вмешивается Сириус. — И без тебя, Занюдиус, ему досталось. — Иди на свою отработку, придурок, — огрызается Снейп. — Иди помой волосы, козел, — не остается в долгу Блэк. — Ну все! — Лили с грохотом ставит бокал на стол. — Надоели! Вы оба мои друзья, но иногда вы ведете себя, как… как… — Инфантильные идиоты? — подсказывает Ремус, едва сдерживая улыбку. — Да! — Лили складывает руки на груди. — И ты, Люпин, кстати, не лучше. Что у вас за мода такая, цепляться ко всем, вы мне объясните?! — Да он первый начал, — разводит руками Сириус. — Я просто сказал, что повязка — дурацкая, а этот уже начал оскорблениями сыпать, — фыркает Северус, складывая руки на груди. Лили бессильно рычит. — Я знаю, что дурацкая, — примирительно говорит Джим, вставая. — И очки не лучше. Но что поделать? Может статься, я сам тоже — дурацкий. И уходит из зала прочь, едва сдерживая желание пойти к Миртл в туалет и как следует повыть там. И почему он такой, какой он есть? Был бы он смелее — Лили бы не считала его слабаком, которого обижают. И тогда… Джим старается больше не пересекаться с однокурсниками в тот день. В понедельник на Чарах работы в тройках, и, когда Питер присоединяется к Сириусу с Ремусом, которые радостно хлопают его по спине и смеются над какой-то его шуткой, Джеймсу ничего не остается, как подойти к Алисе и Френку. — Прости, дружище, — разводит руками Долгопупс. — С нами уже, вроде как, Лилс. — Не вопрос, — тут же улыбается, словно ничего страшного не случилось, Поттер. — Простите, не знал. От отходит на приличное расстояние, чтобы не создавать ощущение, будто претендует, и тоскливо оглядывает класс в поисках свободного места в тройке или таких же, как и он, потерянных душ. Желудок скручивает дурным предчувствием, и он уже почти готов идти к учителю и говорить, что ему не хватило места, когда слышит недовольный голос Эванс, потом Алисы, а потом Лили вдруг оказывается прямо перед ним — с заплетенными в косу волосами, перекинутыми через плечо, и палочкой в руке. — Эй, — она трогает его за плечо, точно хочет привлечь внимание. — Ребята сказали, что тебе не хватило места — давай тогда работать в паре? Свободных команд больше нет. Джим украдкой прикусывает изнутри щеку — нет, не снится — и спешно кивает. — Конечно, Лили, — ему нравится, как звучит ее имя. — Спасибо тебе. Честно говоря, я уже думал, что придется кого-то умолять взять лишнего. — Не вопрос, — улыбается она. И Джим изо всех сил старается, чтобы заклинание вышло верно, потому что рядом стоит Эванс, и Поттер хочет… Да ничего он не хочет. Хотя его едва ли не крутит от волнения, его все равно заполняют легкость и радость, и, когда Флитвик одобрительно сообщает им, что они создали безупречную проекцию, а Лили счастливо улыбается — в этот момент Джим беззастенчиво смотрит на нее, стараясь запомнить на всю жизнь. А замок, чем ближе к Рождеству, тем больше сходит с ума. Временному умопомешательству поддаются даже призраки — Джим как-то раз становится свидетелем того, как Призрак Рыцаря приглашает Серую Даму его сопровождать, а, когда она соглашается, вручает ей в качестве подарка собственную отрубленную голову. Вечером Джим рассказывает это Питеру — и Питер хохочет. — Ну дает! — не может он успокоиться. — Я приглашал Сару с шестого курса Слизерина — так волновался! Но отрубленную голову подарить не додумался. Вот умора, не могу! — Рано тебе еще голову, — улыбается Френк. — Сначала надо ее как следует на плечах поносить, иначе подарок не считается достойным. Это как дарить вино малой выдержки. — Дельно, — кивает, соглашаясь, Питер. — Ну а ты, Джим, ты кого пригласил на бал? — Никого, — отвечает Поттер и скорее меняет тему. Он готовит проект по Травологии с Мэри и просиживает с ней в холодной теплице несколько вечеров. На улице мороз, зуб на зуб не попадает, а согревающие чары сосредоточены исключительно на растениях и земле — так что они с Мэри припрыгивают и пританцовывают, стараясь согреться, а потом долго-долго греют руки под теплой водой, завалившись вместе в туалет у главного входа. — Ну вы даете! — восхищенно говорит Ремус, когда они вваливаются под вечер в Гостиную. — Четыре часа в этом холодильнике, кошмар!.. Мэри, Джим, вы мои герои. Я горжусь вами. Он сгоняет Сириуса с дивана у огня и требует, чтобы тот немедленно добыл горячего чая, а сам вместе с Алисой укутывает их в пледы. Джим даже не сопротивляется. Это крутые парни пусть прикидываются, что зима им нипочем — он не из таких. Появляется Сириус с чаем и безразмерным свитером. — Держи, олень, — он всучает свитер Поттеру. — Не абы что, Молли Уизли связала. Теплый. Свитер дурацкий — сразу понятно, почему Блэк его не носит. Но теплый и уютный, и Джиму ничего больше не нужно. Он старается сделать вид, что очень заинтересован чаем и собственными замерзшими пальцами — на другой половине дивана Мэри и Ремус целуются, и, если Сириусу это, кажется, по барабану, то Джим не знает, куда себя и деть. Но он решает, что лучше так, чем разговоры о чертовом бале — у него уже заканчиваются оправдания и способы уйти от темы. В выходные мороз усиливается еще сильнее, декан рассказывает что-то про аномальные температуры, а библиотеку закрывают. Восьмой и седьмой этажи тоже закрыты для посещения — чары тепла не справляются, и там стоит холод. Учебные аудитории и жилые помещения преподаватели утепляют вручную, так что школьники и преподаватели, вопреки обыкновению, все больше теснятся в общих комнатах, и в школе царит веселое предрождественское веселье. — Все — ради тепла, — пафосно говорит сердцеедка-Марлин и топит камин в Гостиной стопкой писем от поклонников, которые имели неосторожность пытаться пригласить ее на бал. Джим поджимает губы — ему это не нравится. Становится жалко этих парней, хотя, наверное, Джеймс сказал бы, что они сами виноваты, раз не нашли в себе смелости пригласить лично. Лили, кажется, тоже не особенно жалует этот жест. — Предлагаю объявить войну Слизерину, — предлагает неугомонный Блэк. — По переписке. — Изверг, гонять сов в такую погоду, — возражает кто-то из девчонок. — Ай ладно, — машет рукой Сириус и, найдя пустое место на диване, плюхается на него. Джим чуть-чуть двигается, восстанавливая дистанцию, и снова опускает взгляд в книжку. Напротив садится Лили, и он старается дышать ровнее. — Скажи честно, Блэк, — в голосе у нее смех, — ты просто не умеешь сидеть на месте спокойно, да? — Десять очков Гриффиндору за наблюдательность, — смеется Ремус. — Вожжа под хвост как попала — так и не выпала. — Дураки, — смеется Сириус, отмахиваясь. — Ох, уйду я от вас!.. — и поворачивается к Джиму. — Эй, Поттер, а что ты читаешь? Что-то интересное? — На любителя, — отвечает Джим, прикрывая книгу и закладывая страницу пальцем. Тут же корит себя, что не придумал ответа поинтересней или хотя бы посмешней. — История алхимиков Средней Азии. — Ох господи, алхимия и история в одном предложении! — Сириус театрально зевает. — Это вместо снотворного, да? — Блэк, — одергивает его Лили. — Ну что ты, — Джим снова открывает книгу. Ему досадно, что Эванс считает необходимым вступаться за него. — Я просто ищу рецепт хорошего яда — чтобы никто и никогда не узнал правды. — Хо-хо! — хохочет Сириус. — С этим парнем лучше не шутить! И кто же это так тебе досадил, а? — Если сознаюсь — попаду под подозрение. Мой совет — ничего не ешь и не пей, — отвечает Джим, не поднимая головы. Лили издает смешок, хихикает Питер. Сириус снова заходится в смехе. Несмотря на морозы он явно в хорошем настроении. — Не уж нет, Джимбо, так не пойдет! Колись, кто из девушек так насолил тебе отказом, а? — он толкает Джима в бок, и тот вынужден снова оторваться от книги. Он чувствует себя беззащитным. — Ну? Давай, в этом нет ничего зазорного! Я вот сначала Лилс позвал — а она мне копытом по рогам, ну вот я и иду с Розанной. А ты? Кого ты звал? — Никого, — в этот момент Джиму больше всего хочется уйти, но он не смеет. Это будет выглядеть — да и прост будет, чего уж там — бегством. Он не готов падать так низко, пока Лили Эванс смотрит. Так что он собирает всю волю в кулак, отвечая, и надеется, что никто не обратит внимания на его слова. Это ведь просто светский треп, да? Всем все равно. Джеймс знал бы, что говорить в таких случаях — но Джим не знает. — Никого не звал. — Как это? — округляет глаза Мэри. — В каком смысле — никого? — Не пойду на бал, — хмурится Джим и надеется, что сейчас холодный ветер разобьет окно, задует камин, начнется паника… Но ничего не случается. Разговор не прекращается. — Почему это? Это же наш предпоследний бал! — маска напускного бахвальства слетает с Сириуса, и он выглядит действительно удивленным и сбитым с толку. — Точно, — вторит ему Мэри. — Это же такой важный день! — Да ладно, — пытается свернуть тему Джим. — Не финальный же матч по квиддичу, — он снова пытается уткнуться в книгу, показывая, что разговор завершен, но Сириус ее ловко выхватывает и сует через плечо Люпину. — Нет уж, погоди! — он кажется похожим на маленького обиженного ребенка, которому кто-то посмел сказать, что Санты не существует. — Почему это ты не пойдешь? — Не хочу, — устало говорит Джим, потирая переносицу. Он надеется, что этого объяснения хватит, но Сириус продолжает смотреть требовательно, и он вынужден продолжить. Карты на стол — ну ладно, черт с ним. Красивого оправдания у него все равно нет. — Ну Блэк, ну это тебе весело плясать под поп-музыку, это ты знаешь половину школы — а я просижу один целый вечер в углу. Разве это того стоит? Настойку шиповника я могу и здесь выпить. — То есть это потому, что тебе иди не с кем? — Сириус иногда может быть непрошибаем и туп, как пробка. Джим начинает злиться. — Ну так пригласи кого-нибудь! Хочешь, Бетси с пятого курса Пуффендуя? Она пока что без пары. Я все устрою! Сейчас… — Да нет, стой, не надо, — Джим слегка повышает голос, и Френк с Эштон Брайнсом замолкают, отвлекаясь на их разговор. Джим, впрочем, этого не замечает. Ему очень хочется оказаться где-нибудь в другом месте, хочется отмотать время назад и ничего не говорить, хочется быть остроумнее и красноречивее — всегда знать, что сказать. Он чувствует, что еще пара фраз — и Блэк похоронит его заживо, но тут на помощь приходит Лили. — Дурак ты, Сириус, — говорит она миролюбиво и вместе с тем так уверенно, что Сириус, кажется, даже и не думает возражать. — Это тебе весело с кем попало по вечеринкам шляться, лишь бы юбка покороче была, а Джим — другой. Я бы тоже не хотела с малознакомым человеком на бал идти, знаешь. — Да, — облегченно выдыхает Джим. — Именно. С кем-нибудь близким я бы с радостью, но один или, хуже того, с незнакомцем… Лучше я пропущу. — То есть, — Лили смотрит на него своими восхитительно-зелеными глазами, — если бы тебе было, с кем идти, ты в теории не против бала? — Да нет, — пожимает плечами Джим. — Идея-то сама по себе хорошая. Просто не как цель, а как, ну не знаю, антураж? Да, наверное так. — Тогда, — Лили вдруг расплывается в улыбке, — хочешь, я пойду с тобой? — Воу-воу-воу! — Сириус подскакивает и едва не попадает рукой по челюсти Алисе. — Погоди! А как же Снейп? Разве ты не с ним идешь? — Погоди, Лили! — вторит ему оживившийся Эштон. Джиму кажется, что он спит или галлюцинирует. Он все еще не может переварить слова Эванс. Что только что… — Глупости, — дергает плечом Лили. — С передоговорюсь с ним. Мы все равно идем как друзья, он будет только рад, если получится остаться в комнате и не идти. Он ненавидит балы. — Не утруждайся, Лили, — говорит Джим, удивляясь, как его голос не дрожит и понимая, что прямо сейчас стреляет себе же по ногам. Да Мерлин всемогущий, что он творит!.. — Я бы не хотел ставить тебя в неловкое положение. — Глупости, — еще раз говорит Лили, но выглядит при этом — словно услышала то, что хотела. — Я буду рада пойти с тобой, Поттер. — Нет уж, погоди, Эванс! — снова возникает Сириус. — Давай-ка проясним кое-что. Если наш друг-Северус так легко из этого уравнения исчезает, почему же ты не согласилась идти со мной? Мы дружим с третьего курса, мы бы с тобой так оттянулись, что потом сутки бы не могли ходить и смеяться! Я не понимаю! Я же не шутил, Лилс, я же серьезно! — Да-да, — Эштон тоже не упускает случая вставить свое слово. — Мое приглашение тоже было более чем серьезно! И, в отличие от Сириуса, я все еще без партнерши. И, — он бросает короткий взгляд на Джима, — в отличие от некоторых, я действительно хочу на бал. — Лили, в самом деле, — Джим чувствует себя неловко и хочет встать, уйти, но в этот момент Эванс кладет руку на его колено, удерживая. — Погоди, Поттер, — она поднимает глаза на Эштона, переводит на Сириуса и обратно. Молчит несколько секунд, все еще держа Джима за колено, и тот думает, что, наверное, замерзает насмерть на полу в теплице — иначе почему это происходит с ним? Не бывает такого. Не приглашают божества простых смертных на танцы. — Мальчики, — говорит в конце концов Лили, и лицо у нее доброжелательное, но голос твердый. — Это не живая очередь, хорошо? Если я кому-то сказала «нет», не важно, как именно — это значит «нет». Пожалуйста, не обижайтесь, но отнеситесь к этому серьезно. И я говорю это вам как ваш друг — и как девушка. Это очень ценно, когда ты говорить «нет», и потом ты не должна объясняться, почему ты так сказала. Это дает ощущение безопасности. Я серьезно. Секунд пятнадцать все молчат, только камин трещит, да в противоположном углу третьекурсники играют в «Правду или действие». Сириус выглядит озадаченным, Эштон — расстроенным и растерянным. Джим все еще не может осознать происходящее, хотя рассеянно думает, что, хотя влюбиться в Лили сильнее было уже нельзя — кажется, он только что смог. Ему очень нравится, как четко она обозначает свои границы. — В общем-то, не могу не согласиться, — в конце концов говорит Доркас Медоуз, стоящая за плечом Сириуса. — Молодец, Эванс. — Ладно, — говорит Брайнс, стушевавшись окончательно. — Эм, прости, Лилс. Я не хотел давить. Просто… Просто было интересно. Ты, конечно, не обязана оправдываться или объяснять. — Все нормально, Эш, — говорит Лили, и улыбка у нее теплая-теплая. — Но мы с тобой все еще друзья, и я люблю проводить с тобой время, хорошо? — Да, — он, наконец, отвечает ей улыбкой на улыбку. — В другой раз. — Да, в другой раз, — соглашается Лили. — Может, пригласишь Доркас? — Может, и приглашу, — легко соглашается тот. — Эй, Доркас! Он уходит. Френк и Алиса занимают освободившийся диван у окна, Мэри присоединяется к Марлин, и у камина остаются только Джим, Сириус, Ремус, Питер и Лили. Некоторое время все пятеро молчат. Ремус передает обратно книгу Поттера, но Сириус не отдает ее, и она так и оседает на его коленях. Всем своим видом он показывает, что не считает разговор законченным. — Нет, Лилс, а теперь объясни мне, — все-таки говорит он. — Так сказать, в узком кругу. Что это за чертовщина? Да, конечно, я понимаю, девушка не обязана оправдываться за отказ — кто бы спорил! И все-таки. Я даже не про Эштона — черт с ним — но почему ты… — Господи, Блэк, — Лили морщится. — Я задела твое эго, и теперь тебе неймется, да? — Ну, если хочешь! Объясни мне, дураку, авось что-то пойму! — Сириус воинственно вскидывает голову, и Поттер думает, что, наверное, он тоже не понимает. Вот Блэк. Он яркий, он умный, он общительный, он артистичный, он в конце концов, красивый — и не носит на носу для иллюминатора от субмарины — так почему несравненная Лили Эванс предпочитает ему исключительно посредственного Джеймса Поттера? Джим думает, что так не бывает. И что вот сейчас пора зажмуриваться — потому что его почти что розовые очки начнут биться стеклами внутрь. — Тогда — потому что ты вздорный придурок и самодовольный осел, вот почему, — начинает тем временем сердиться и Эванс. — И ты, и Северус — у вас все еще какое-то детство в задницах играет, все доказываете друг другу, кто самый крутой. Казаться, а не быть! Ваш коллективный девиз? Господи, Сириус, мы с тобой черт знает, сколько дружим — и я знаю, как сильно ты отличается от своего образа. И Северус. Да хоть ты, Ремус! Мне нравится, что Поттер всегда остается собой. И мне нравится, что он не скрывает свою личность. И что не боится казаться иногда уязвимым или неуверенным — это так здорово, так по-настоящему! Мерлин, в конце-то концов, так смело! И Джим сам по себе очень смелый. И от того, что он не притворяется, что он настоящий, я от этого чувствую себя рядом с ним куда спокойнее. Джим чувствует, что краснеет. Думает, что бредит. Нет, точно бредит — ему всегда казалось, что Лили Эванс едва ли помнит его имя, едва ли узнает его в толпе, но, оказывается, она не только помнила его, но и имела на его счет свое мнение. Питер и Ремус переглядываются — они с трудом сдерживают удивленные улыбки. А Лили продолжает. — Мне нравится, что Поттер искренне интересуется миром вокруг. Не только тем, у кого из девчонок какой размер груди, Сириус, — она делает акцент на последнем слове. — Мне нравится, что он задает вопросы учителям не по теме уроков, что он здоровается с домовиками, что иногда пишет стихи, а потом сжигает их. Что он часто берет в библиотеке книги по маггловедению и географические карты. Мне нравится, что он, черт меня подери, старается мирно разрешить конфликты, а не устраивает дуэли и черт знает, что! И мне нравится, что он не задирает тех, кто кажется слабее, чем он, Сириус. Вы мои друзья, и я люблю вас — но есть вещи, которые, ты знаешь, я ненавижу. И мне нравится то, как Джим старается сгладить ситуацию, с юмором выйти из положения… Мне нравится его самоирония, его легкость, и, когда я вижу, как он решает проблему, мне хочется стать чуть более похожей на него. Черт возьми, Блэк, ты хочешь, чтобы я продолжала? — Кхм, — прокашливается Сириус. — Я в порядке, спасибо. — Конечно, — Лили бросает быстрый взгляд на Джима, видит его алые скулы и чуть-чуть тушуется. И дальше говорит, кажется, именно для него. — Конечно, мы с Поттером еще мало знакомы. Но я убеждена, что то, что я знаю про него — правда, и, раз так, мне кажется, мы бы здорово подружились. А разве это не ты говорил, Блэк, что каждая хорошая дружба начинается с маленького безумства? — Ну, — Сириус усмехается, — меня в качестве начала нашей дружбы ты долбанула в лоб неизвестным заклинанием. Три недели в Больничном Крыле и потом еще полторы с побочными эффектами. Бал, мне кажется, будет испытанием покруче. В конце концов, нашему бедному Джиму придется иметь дело со всеми твоими обманутыми поклонниками — а это, цветок мой, ой какая задача!.. — Ничего, — отмахивается Лили. — А мне придется иметь дело с его поклонницами. Как-нибудь справимся. — Нет у меня никаких поклонниц, — ворчливо сообщает Джим, а сам пытается понять, уж не розыгрыш ли это. Так бывает? Время от времени он напоминает себе, что надо дышать — базовые организма почему-то не работают, как надо. И от того, что щеки горят, немного неловко. — Придется завести, — легко пожимает плечами Лили, качает ногой и улыбается. — Предлагаю каких-нибудь четверокурсниц со Слизерина. Во-первых, обычно у них это быстропроходящее, так что это сильно облегчит мне задачу. Во-вторых, они идут комплектом по три-четыре штуки — это удобно. Ну а в-третьих, если что, от них всегда можно сбежать к нам сюда. Что думаешь? Мне кажется, так лучше, чем если мы заведем тебе какую-нибудь семикурсницу с Гриффиндора или упорную когтевранку, которая хорошо варит привороты. Нет, определенно! Стайка безобидных четверокурсниц — лучшее решение. Ну, что скажешь, Джим? Джим абсолютно не знает, что сказать. У него в голове пустота, вакуум, открытый космос, и только звезды почему-то ярко-ярко пульсируют именем «Лили». Как-то шало сверкают, полунормально. Психиатров бы звать. Джим думает, что выглядит, наверное, сейчас более чем жалко, и даже почти пугается, что сейчас Эванс все-таки поймет всю правду о нем и скажет, что он такой и даром ей не нужен, но мысли притуплены, и по-настоящему испугаться он не может, хотя старается. Отстраненно думает, что, наверное, Джеймс бы тоже не знал, что сказать. И что, наверное, ради Джеймса — души любой компании, бесстрашной головы, обаятельного обалдуя — ради него, наверное, Лили Эванс бы не стала отказываться от своих планов на бал. Джеймс Поттер — тот самый, которого Джим придумал много лет назад и которого тщательно хранил в своем сердце, никак не преуспевая в том, чтобы приблизиться к нему — был совсем не по душе Лили. Она не жаловала позерства и пустого бахвальства, смеялась над напускной храбростью и презрительно фыркала в ответ на стычки в коридорах. Все то, что Джим полагал своими недостатками, оказалось в ее глазах совсем противоположным. Джим смотрит на Лили Эванс, любовь всей своей жизни, большими глазами, и не знает, что ему делать. Только звезды в его вакууме пульсируют, как кровь в висках, и Джим соображает, что хорошо бы выдохнуть и вдохнуть. И тогда Лили, улыбаясь ему нежно-нежно, весело-весело, посмеиваясь над чем-то своим, поднимается на ноги. — Позволь-ка, Сириус, — она отбирает у него книгу Джима и трансфигурирует ее в большой, белый с фиолетовым отливом, анемон. Опускается на одно колено перед диваном Джима и протягивает ему цветок. — Джеймс Поттер. Согласишься ли ты сопровождать меня на Рождественском балу, даже если тебе придется отбиваться от моих навязчивых поклонников, возглавляемых Сириусом Блэком? Она хохочет, Сириус протестующе вопит, но потом покатывается со смеху, согнувшись в три погибели и уткнувшись носов куда-то в живот Ремуса, Питер едва ли не хрюкает от смеха, а Джим вскакивает, пунцовый от смущения, и старается поднять Лили на ноги. Естественно, вся гостиная пялится на них. — Вставай, господи же ты, ненормальная! — и в конце концов тоже плюхается на пол, принимает цветок и втыкает его куда-то за ухо, придавливая дужкой очков. — Ненормальная, — снова повторяет он, но в этот раз восхищенно цокая языком и смеясь. Страх и смущение, которые всегда преследовали его в компании Лили, куда-то исчезают, и дышать становится легко-легко. Хочется летать. — Ага, — довольно подтверждает Лили, а затем тянется и поправляет цветок. — Но зато со мной не скучно, а? — Меня все более чем устраивает, — пожимает плечами Джим. — Сходить с ума — так сходить, что уж. Я согласен, кстати. — Кстати, я очень рада, — искренне улыбается Лили. И видно — она правда рада.