Русская Гончая и Зимний Солдат

      Голова не просто болела — она трещала по швам, разрывая привычную тишину оглушительным вихрем воспоминаний. Отвратительные обрывки прошлой жизни, будто осколки стекла, вонзались в сознание, не оставляя места покою. Солдат лежал на кровати неподвижно. Его тело, влажное от лихорадочного пота, было напряжено до предела, каждая мышца в нём гудела от судорог. Дыхание рвало грудную клетку изнутри. Вдох — свист воздуха сквозь сжатые зубы. Выдох — хриплый стон. В голове пульсировала одна лишь животная, всепоглощающая мысль: биться головой о холодную бетонную стену, лишь бы эта боль, эта какофония в черепе, наконец прекратилась. Ещё было странно ощущать чужое тело под боком — тёплое, живое, безмятежно расслабленное. Полина явно не страдала от угрызений совести. Призраков прошлого для неё попросту не существовало. Она не боролась с ними, а принимала как данность, сжилась с ними и будет жить дальше. ГИДРЕ не стереть ей память, особенно после того, как она в одиночку уложила почти две дюжины агентов. Мысль о том, что крепкие обученные мужчины не справились с хрупкой девчонкой, вызывала у него не то чтобы уважение, а некое горькое изумление перед несправедливостью устройства мира. А вот сейчас эта самая «девчонка» мирно спала, свернувшись калачиком совсем рядом. Он мог разглядеть тонкую ниточку позвонков, то, как под нежной кожей выступали хрупкие лопатки, — совершеннейшая иллюзия беззащитности. Лечь рядом с ней было актом сопротивления — в первую очередь, сопротивления самому себе. Полина принимала своё тело с той же безразличной легкостью, с какой дышала. Конечно, трогать её без спроса никто не смел, но и обнаженностью её было невозможно смутить, а уж тем более — запугать. Солдат же, скрипя зубами, сдирал с себя тактическое обмундирование, словно вторую кожу. Последней он снял грязную кофту, и в полумраке комнаты обнажилось левое плечо, изуродованное корявым, безобразным шрамом. Дроблёная ключица под ним всё ещё выглядела воспаленной, багрово-синюшной, будто свежая рана — чудовищный контраст с бледной кожей. Ни лошадиные дозы препаратов, что в него вкачивали, ни время не могли до конца усмирить эту боль. Она жила глубоко внутри, тупая и неумолимая, и сейчас, на холодном воздухе, заныла с новой силой. Полина шевельнулась, сильнее вцепившись в подушку и сжавшись в комок. Её лицо исказила гримаса, а брови мгновенно сомкнулись у переносицы. Кошмары? Не раздумывая, мужчина легонько коснулся её плеча. Реакция была мгновенной: Гончая резко обернулась, её зрачки, еще не успевшие привыкнуть к темноте, сузились до двух булавочных головок. Несколько секунд она пристально вглядывалась в его черты, а затем нахмурилась. — Не спишь? — Полина повернулась на бок, и лунный свет мягко обволок её тело, подсветив плавный изгиб талии, неясные очертания груди и, конечно же, недовольное сонное лицо. — Непривычно слышать себя, — честно ответил мужчина, уставившись в потолок. Шум в голове нарастал, переходя в оглушительный оркестр из разных голосов, криков, обрывков видений — всё это проступало яркими вспышками, едва он закрывал глаза, и призрачной дымкой тянулось за ним, когда он пытался всмотреться в темноту за окном. — Непривычно, словно во мне два разных человека, и оба — не я. Гончая приподнялась, и ворох её тёмных волос рассыпался по плечам. Он всё больше убеждался, что её неправильно назвали — в ней не было и капли собачьих повадок. Она была кошкой. Опасной, грациозной кошкой, которая позволяет прикасаться к себе лишь одному хозяину. Девушка смотрела на него своими блестящими глазами, и Солдат с внезапной ясностью осознал, чего лишится через несколько недель. От этой мысли знакомая боль в голове отступила, заглушённая новой, отвратительно колющей где-то в районе сердца. Его сотрут. Её посадят на цепь. И это призрачное спасение, которое они нашли друг в друге, бесследно исчезнет. — Не забивай голову моими проблемами, — его голос прозвучал хрипло, почти как предупреждение, обращённое к самому себе. Металлические пальцы потянулись к ней, вгрызлись в тёмную гриву волос и притянули к себе, заставив опереться о его грудь. Ледяные ладони Полины встретились с его разгорячённой кожей, и весь мир внезапно сузился до этого прикосновения — острого, болезненного и единственно реального. Её губы были мягкими, движения — ленивыми и сонными. Она устроилась удобнее, чуть отстранилась и наблюдала из-под ресниц, как он закручивал прядь её волос на палец, как тёмные шелковистые нити скользили вокруг холодного металла. — А чьими проблемами мне забивать голову? Зимнего Солдата или Джеймса? — она опустила голову ему на грудь. Сердце колотилось бешено, в отчаянной попытке дотронуться до кожи девушки, доказать, что оно ещё живое. Что оно бьётся в тревоге. Что оно, чёрт возьми, не хочет её отпускать, кто бы им ни управлял. — Зимнего Солдата. С ним ты будешь в большей безопасности, — мужчина отпустил прядь и прикрыл глаза, стараясь загнать обратно ту боль, что подступила к горлу. — С ним тебе не грозит опасность — кроме него самого. Полина совсем закрыла глаза, желая исчезнуть в этом дурдоме из приказов, чужой боли и отрывков из жизней, в которых им уже не было места. Весь мир теперь крутился лишь в этой тесной квартире с отвратительным ковром, разбитой чашкой и раскиданными по столу документами. Она прислушивалась к своему внутреннему «я» — хрупкому, с тонкими фарфоровыми стенками, которое трещало по швам каждый раз, когда девушка пыталась вместить в него что-то большее, чем пару чужих осколков. Их отчаяние было разным, но коренилось в одном — в липкой, пропитавшей до костей грязи, в которой их заставили увязнуть. Его — было грубым и шумным, сведённым в комок в животе. Её — тихим и острым, как лезвие. Но источник был общим: ГИДРА. Эта машина, которая вплела их жизни в свою уродливую ткань, словно нитки в ковёр, ставший им саваном. Он чувствовал её взгляд на своей коже — не осуждающий, но принимающий, и от этого его отвращение к самому себе становилось только острее. Каждый шрам на его теле был вехой на карте его преступлений, каждое воспоминание — клеймом. Как он мог прикасаться к ней, осквернёнными руками? Как мог допустить, чтобы её чистота касалась его гнили? Стыд сжигал его изнутри — едкий и беспощадный. Солдат был палачом, которому подарили цветок, и его уродливые, металлические пальцы могли лишь сломать хрупкий стебель. Они были игрушками в чужих руках, двумя половинками сломанного механизма, которые, даже сомкнувшись, не могли собраться в целое, а лишь больно впивались друг в друга острыми краями. — Мне жаль, что я втянул тебя в это, — мужчина хрипло выдохнул, его пальцы непроизвольно сжались. — Я думал о том, что нужно было убить тебя ещё в том лесу, когда ты бежала. Надо было следовать приказу. Не помню, почему притащил тебя в ГИДРУ, но помню, что задание было другое. Его рука, живая, легла ей на талию. Пальцы медленно, почти с благоговением, очерчивали плавный изгиб, скользили по контурам ребер, пока не наткнулись на шершавую полоску кожи на пояснице — шрам. Воспоминание ударило с силой токового разряда: тогда она сорвалась с балки и с размаху приземлилась на торчащий металлический штырь. Именно ему, скрипя зубами от ужаса и беспомощности, пришлось впихивать ткань её формы в рану, лишь бы напарница не истекла кровью у него на руках. Каждый её шрам, каждый изъян на коже и в памяти был его виной, его клеймом. А вчера к этой коллекции ран, видимых лишь ему, присоединились ещё и внутренние. — Вот как… — Полина тихо отозвалась, и он почувствовал, как уголки ее губ дрогнули в улыбке — горькой, как всегда, с едва уловимой тенью боли. — Кто знает, что было бы с нами тогда. Может, нам было бы легче. — Может быть, — мужчина прикрыл глаза, позволив этой картине проявиться в темноте его век. Её кровь впиталась бы в холодную землю, чтобы весной прорасти хрупкими подснежниками. Она бы не узнала ни горя, ни этой болезненной связи, ни тяжести чужих воспоминаний. Её душа улетела бы на свободу, легкая и не омраченная, тогда как его навеки сковала бы новая цепь — вина за её не случившуюся жизнь. Он горевал бы о ней не как об ошибке, которую совершил, а как об одной из многих жертв, что навечно поселились в каждом уголке его истерзанной души. Он скорбел бы, отдавая дань тихой печалью, но не был бы прикован к её памяти, как сейчас. Мужчина сжал её бок, ощущая под пальцами тёплую, упругую плоть. Она — здесь. Не призрачный подснежник, не бестелесный образ в череде бесконечных жертв. Она дышит рядом, и она такая же опасная, как он сам. Её руки по локоть в крови, но он готов был слизать каждую её каплю, причаститься этой общей виной, лишь бы избавить её от малейшей крупицы страданий. — Мне больно, — прошептала Полина, и в её голосе впервые прозвучала не притворная, а настоящая, детская обида. Пальцы Солдата сжали её бок с такой силой, что по коже поползли багровые следы, а на глаза против воли навернулись слёзы. — Эй… — Прости, — он тут же разжал пальцы, будто обжёгся о её кожу. Рука повисла в воздухе, беспомощная и чужая. Внутри всё оборвалось: он снова это сделал. Снова причинил боль единственному человеку, который… который что? Который был рядом. Этого всегда оказывалось достаточно. — Какая разница, что было бы тогда, если мы сейчас здесь? — девушка поднялась на колени, возвышаясь над ним, и посмотрела сверху вниз. Руки по обе стороны от его торса, а её тёмные волосы спадали ему на грудь. В глазах, несмотря на влажный блеск, горел вызов. — Ты права, — Солдат приподнялся на локте. Его лицо оказалось вровень с её лицом. Он не отводил взгляда, в его глазах было тяжёлое, безрадостное понимание. Прошлое — это яд, который они оба вынуждены носить в себе, но настоящее — единственная реальность, что у них осталась. Мужчина вновь притянул её к себе в горьком, отчаянном поцелуе. Его зубы больно задели её губы, но в этой боли было не насилие, а лишь безмолвная мольба — доказать себе, что они оба ещё живы, что они здесь, в этом мгновении, а не в призрачных миражах прошлого или будущего. Он проснулся посреди ночи от привычного кошмара, в котором смешались выстрелы и крики. Полина обнимала его своими тонкими, но удивительно сильными руками, а её голова покоилась на левом плече — точно на том месте, где безобразный шрам огибал сустав. Она принимала его уродство так же естественно, как и всё остальное, словно это была просто неотъемлемая часть Солдата, а не клеймо прошлого. Осторожно, почти не дыша, он выбрался из её объятий, поправил одеяло, сползшее к их ногам, и на мгновение замер. Его взгляд задержался на внезапно беззащитном лице Гончей: на влажных, чуть приоткрытых губах, на тонких, трепетавших во сне ресницах. В этой хрупкости таилась жестокая ирония — величайший хищник организации выглядел теперь как мирный зверёк. Пройдя на кухню, Солдат щелкнул выключателем. Тёплый свет настольной лампы залил стол и часть гостиной, отбрасывая длинные, зыбкие тени. Мужчина устало провёл рукой по лицу, пытаясь стереть навязчивую мысль, преследовавшую его на периферии всех основных заданий. Найти Стива. Хотя бы понять, что случилось с ним после войны. Все скудные документы, которые ему удавалось раздобыть, не содержали ни строчки, ни намёка. Либо Капитан Америка бесследно исчез, либо кто-то очень тщательно стёр все следы. Оба варианта были одинаково тревожны. Сев за стол, он начал сортировать бумаги по стопкам: отчёты об экспериментах ГИДРЫ с сывороткой суперсолдата, документы о её введении ему… и единственной женщине на базе — Шуйской Полине. Взгляд зацепился за листок с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»: «Внедрение теломеразных последовательностей Heterocephalus glaber в сыворотку для экспериментального субъекта №6. Прогнозируемое увеличение продолжительности жизни — 50%. Побочные эффекты: нестабильность клеточной структуры, повышенная агрессия.» Ниже стояла резолюция, выведенная чётким почерком: «По завершении исследований использовать биоматериал субъекта №6 для программы продления жизни высшего командного состава — ОДОБРЕНО.» Нахмурившись, он начал отсеивать всю ненужную информацию, пока не наткнулся на папку с грифом «ПРОЕКТ Х.И.М.Е.Р.А». Согласно отчёту, это была программа по созданию шести сверхлюдей путём внедрения лучших генетических черт, позаимствованных у природы. Каждая из испытуемых девушек должна была стать олицетворением смертоносной эффективности животного мира, доведённой до совершенства в человеческом теле. Взгляд скользил по криво отпечатанным названиям экспериментов: №2 «Сирена» — внедрение генетического материала глубоководных существ. Примечание: Субъект демонстрирует биолюминесценцию и способность вырабатывать мощнейшие нейротоксины через кожные железы. Особенности поведения: Психоэмоциональный фон нестабилен, отмечена тяга к тёмным замкнутым пространствам. Особенности содержания: Содержание на самых нижних этажах базы в восточной части Мексики, в резервуаре с водой, стенки которого достигают шести метров в высоту и двадцать сантиметров в толщину. ВАЖНО: Образец проявлял чрезвычайную агрессию, жестоко расправляясь с любым конвоем, строгое ограничение на посещение объекта. Субъект №5 — эксперимент признан неудачным. Четырнадцатилетняя испытуемая не выдержала фундаментальных изменений в структуре ДНК. На данный момент используется в качестве биологического сосуда для вынашивания и изучения плодов на различных стадиях развития. Все эмбрионы гибнут при контакте с атмосферой. Субъект подлежит утилизации по исчерпании репродуктивного ресурса. №6 Любимица Арнима Золы? — Гончая. Примечание: Русская. Первый успешный случай применения модифицированной сыворотки суперсолдата на женском субъекте. Результат превзошел ожидания: отмечено многократное увеличение физических параметров, обострение органов чувств до уровня высших хищников и полная психологическая перестройка с доминированием инстинктов выживания и служения организации. Приоритет: Изменение клеточной структуры организма под личным наблюдением Арнима Золы. Особенности содержания: Разрешено вольное содержание без строгой изоляции. Особенности поведения: Проявление немотивированной агрессии в процессе принудительного стирания памяти. ВАЖНО: Зафиксированы акты каннибализма в состоянии постпроцедурного беспамятства. Гипотеза: Возможная синергия с проектом «ЗИМНИЙ СОЛДАТ». Совместные операции демонстрируют увеличение общей эффективности на 48%. Солдат отложил бумаги, и в его взгляде застыло тяжёлое, почти физическое напряжение. Так вот чего они хотят. Не просто сверхчеловека, а идеальное продолжение их искажённого понимания мира — живое доказательство собственной правоты. Полина изначально была расходным материалом, но что-то изменилось. Именно она стала приоритетом, именно её оберегали с фанатичным упорством. Даже когда он сам повредил ей ногу, нарушив безупречную оболочку, они не списали её в утиль. Они вложились в починку. И это пугало больше всего. Он сидел в тишине, и от этой мысли кровь стыла в жилах. Что они в итоге хотят от неё получить? Синергия с ним. Не просто совместные операции. Не просто эффективность, возросшая на сорок восемь процентов. Слияние. Сплав. Два оружия, отточенных до бритвенной остроты, должны были стать одним. Её ярость и его послушность. Её животные инстинкты и его безжалостная точность. Они хотели создать идеальный смертоносный тандем — палача и гончую — навсегда скованных в одном порыве уничтожения. Всё сложилось в единую, отвратительную картину. Все эти эксперименты, наблюдения, её «вольное содержание»… Внезапно он понял с кристальной ясностью, обжигающей и безжалостной. Им был нужен не просто тандем. Им был нужен плод. Новое поколение. Идеальный солдат, рождённый от двух самых совершенных образцов их чудовищной коллекции. Её генетическая устойчивость, их обоюдная смертоносность — всё это должно было слиться в одном продолжение, которого ГИДРА могла бы вырастить и воспитать с нуля как идеальное оружие, лишённое даже намёка на прошлое. Солдат резко поднялся и, не говоря ни слова, притянул Полину к краю кровати. Та вновь смотрела на него с тенью недоумения, наблюдая, как его пальцы методично ощупывают её руки, плечи, шею — будто ищут потайной замок на безупречном оружии. — Куда вставили чип? — его голос прозвучал низко и сдавленно. Он сжал её предплечье, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. Они должны были это сделать. Обязаны. Вживить контрацептив, поставить печать на свою собственность, обезопасить свой бесценный эксперимент. — Сюда, — её ответ был тихим, но точным. Полина взяла его руку и приложила его пальцы к внутренней стороне плеча, почти у самой подмышки. Под тонкой кожей угадывался крошечный, твердый стержень. Кожа над ним была неестественно горячей, словно тело отторгало встроенную в него ложь. — Ты что-то нашёл? — девушка потёрла сонные глаза, потянула к себе одеяло и устроилась на краю кровати, когда мужчина тяжело опустился рядом. Его молчание было густым и зловещим, словно предгрозовая тишина. — Да, — это прозвучало не как ответ, а как приговор. Один-единственный слог, в котором уместилась вся тяжесть открывшейся ему чудовищной правды. Он нашел не просто информацию. Он нашел их общую судьбу, высеченную в казенных отчетах и леденящих душу экспериментальных данных. Он нашел причину, по которой их свели вместе, и ту страшную цель, которой они должны были послужить. — Ты — часть проекта, — его голос прозвучал приглушенно, будто он и сам не мог поверить в чудовищность собственных слов. — Есть ещё пять других… таких же, как ты, не знаю, по каким параметрам вас отбирали, но именно ты оказалась под личным попечением Золы. Его любимым экземпляром. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть напряжение, но оно сидело глубоко внутри, холодным, тяжелым камнем. В голове проносились обрывки досье: «каннибализм», «агрессия при стирании памяти». И тут же — образ Полины, прижимающейся к нему во сне. «Те двадцать человек с которыми она расправилась, её лицо было перепачкано кровью» Жалость, острая и беспомощная, смешивалась с яростью. Яростью к ГИДРЕ, к Золе, ко всей этой системе, которая брала живых людей и ломала их, превращая в инструменты и расходный материал. И самый ужас заключался в том, что он был частью этой системы. Он, Зимний Солдат, был таким же винтиком, возможно, даже более отлаженным. Он посмотрел на Полину, и его сердце сжалось. Она была не просто солдатом, не просто Гончей. Она была пленницей. Разменной монетой в чужой игре. Жертвой, которую готовили к роли, страшнее которой он не мог представить. И теперь, зная правду, он чувствовал себя соучастником. — Арним Зола? — Полина лениво потянулась и задумчиво посмотрела в сторону. Её зевок был настолько естественным и беззаботным, что Солдат почувствовал внезапный укол стыда. Он снова вырвал её из сна, поддавшись собственному параноидальному бреду, этой адской карусели в его голове, что толкала его на импульсивные, почти истеричные поступки. — Не то чтобы он меня выделил, — её голос прозвучал ровно, но в нём сквозила лёгкая неуловимая горечь. — Скорее… присвоил. Иногда он приходил и просто… смотрел. Она медленно провела пальцем по своему предплечью, и этот жест был красноречивее любых слов. В её глазах на мгновение мелькнуло что-то чужое и пустое, будто она смотрела сквозь него в давно забытый кошмар. А он сидел и чувствовал, как ярость и беспомощность смыкаются в нём стальными тисками. Его пальцы сжались в кулаки. Эти люди, эти твари, не просто ломали их тела — они влазили в самую душу, оставляя после себя лишь выжженную пустыню. И самое ужасное было в том, что он, сам того не желая, стал частью этой машины, причиняющей ей боль снова и снова. ㅤ Непривыкшая к таким долгим диалогам, Полина склонила голову набок, внимательно наблюдая за метаниями мужчины. Внешне он оставался почти неподвижным, но она, привыкшая читать язык телодвижений как открытую книгу, видела всё: как напрягались и перекатывались жевательные мышцы на его скуле, сдерживая груз непролитых слов, как губы сжимались в тонкую полосу, а в глазах, обычно пустых или яростных, сверкали отблески настоящего, неприкрытого отчаяния. Ей было странно видеть его таким — не машиной для убийств, не тенью в её постели, а живым человеком, в чьей душе бушевала настоящая буря. — Может быть, мы просто поспим? — тихо вырвалось у девушки, и эти слова повисли в воздухе, заставив Солдата замереть. Он медленно, с задержкой марионетки, чьи нити на мгновение ослабли, повернул к ней голову. — Ты, я… и просто сон. В этих четырёх словах не было ни вызова, ни страсти, ни требований. В них была лишь оголённая, почти детская усталость от вечной войны, которую они оба вели. Он — с призраками прошлого, она — с демонами настоящего. Это была просьба о перемирии, о крошечном оазисе покоя в аду, который стал их жизнью. И гора ледяного отчаяния внутри него дала трещину. Что-то дрогнуло, сжалось в комок в груди, заставив сделать единственно возможный в этой ситуации выбор — не думать, не анализировать, не бороться. Он кивнул, хотел было сходить и выключить лампу, но замер. Пусть лампа горит. Этот теплый, тусклый свет в комнате, пропахшей безумием настоящего, был теперь не просто освещением — он стал символом чего-то хрупкого, но важного. Напоминанием, что даже в их жизни, состоящей из тьмы и ран, может существовать островок тишины и покоя. Мужчина лег, бережно подставляя под её голову свое уцелевшее плечо, и почувствовал, как её тонкие руки по-хозяйски обвивают его торс, прижимаясь к шрамам так естественно, будто ищут не тело, а пристанище. В этом прикосновении кожа к коже, в её доверчивой тяжести на его груди, он с болезненной ясностью осознал свою потребность — не в теле, а в ней. В её молчаливом принятии, в её способности быть якорем, удерживающим его от полного распада в пучине собственного прошлого.        Борис должен был забрать Полину в обед. Имя этого ублюдка растекалось по сознанию едким, горьким дёгтем. Солдат стоял в дверном проеме и молча наблюдал, как девушка собирается на званый прием. Она напевала что-то беззаботное себе под нос, а улыбка, с которой она ловила собственное отражение в зеркале, резанула его по-мужски ревниво и остро. Она выбрала черное платье с откровенным квадратным вырезом, обнажавшим ключицы, а на тонкой шее сверкало холодным блеском короткое колье. Волосы были убраны в элегантную высокую прическу, открывавшую неожиданно хрупкую линию плеч. В такие моменты его вновь поражало это разительное противоречие: Гончая, идеальный убийца, стояла перед ним в образе светской львицы, демонстрируя поразительный, почти инстинктивный талант к мимикрии. Она умела практически всё — от искусного умерщвления до искусства соблазнения, и это осознание заставляло его стиснуть зубы. — Если он будет распускать руки… — его голос прозвучал низко и зловеще, словно предупреждая о надвигающейся буре. — Помню, помню. Не бить, терпеть, — пропела она, присаживаясь перед туалетным столиком, чтобы закрепить серьгу. — Собирать информацию, быть послушной. — Не терпеть, — поправил он, и его взгляд, холодный и острый, как лезвие, поймал её отражение в зеркале. — Говорить, что ты не хочешь, чтобы вас видели, если будет настойчивым… Я просто отрежу ему руку. Оказывается, так легко отказаться от вчерашних принципов, когда они сталкиваются с сегодняшней яростью. Ещё вчера Солдат со скрипом в душе был готов мириться с необходимостью делить Полину, но сегодня в его груди бушевала слепая, примитивная враждебность к самой этой мысли. Идея пойти с ней на приём и лично приглядывать за каждым её вздохом казалась единственно верной, но была безжалостно отсечена холодной реальностью: в это же время ему предстояло встретиться с информатором. Его разрывало надвое — долг, вбитый в подкорку, против нового, мучительного инстинкта, требовавшего любой ценой защитить то, что принадлежит ему. А принадлежала ли она ему? Нет. Она была проектом чужого, обезумевшего гения, их общим проклятием, но не собственностью. Они были разными сторонами — пусть и одной окровавленной медали. Она была из другого «цеха», её ковали в иных печах ада. Над ней не имели права властвовать те, кто годами заламывал ему руки, уводя к электрошоку и ледяному забвению. Её создавали не для того, чтобы ломать, а чтобы оттачивать. Они были инструментами из разных наборов, случайно оказавшимися в одной коробке, и его внезапное желание нацарапать на ней своё имя было такой же иллюзией, как и всё остальное в этой проклятой игре. Мужчина беззвучно подошёл ближе, остановившись вплотную за её спиной. Холод бионических пальцев коснулся её щеки, затем сжал подбородок, заставляя запрокинуть голову и встретиться с его взглядом. Большим пальцем он провёл по её губам, смазал багровую помаду, и уголки его рта дрогнули в скупой улыбке — то ли из-за собственной небрежности, то ли из-за щенячьей обиды, вспыхнувшей в глазах Полины. «Вот бы смазать эту чёртову помаду с её лица» Но нельзя. Она так тщательно готовилась, и этот его порыв, — акт презрения к миру, что ждал её за дверью, — был всего лишь жалкой попыткой оттянуть время. Остановить стрелки часов, которые неумолимо вели к моменту, когда её увезут в новомодной машине, а он останется в тишине этой комнаты наедине с призраками и горьким осознанием того, что все их сражения сводятся к этому — к тому, чтобы отдать её в чужие, жаждущие руки. Но он тоже жаждал — с той же животной, всепоглощающей силой, что и утопающий, хватающийся за соломинку. И в этом заключалась чудовищная ирония их положения. Если план ГИДРЫ заключался в том, чтобы их «скрестить», создав новое поколение идеального оружия, то почему её наряжали, как вещь с аукциона, и толкали в объятия другого? Почему его, чьё тело и разум были для них холстом, заставляли чувствовать эту дикую, примитивную ревность — эмоцию, которая делала его не послушным инструментом, а опасным зверем на привязи? Эти отвратительные поступки не приближали к цели — они лишь сеяли хаос, разрывая его на части. «Нужно убить Бориса» Мысль пронзила сознание не яростью, а леденящей ясностью. Вот оно. Они травили его этой ревностью, как собаку — чтобы он сорвался без приказа, без формального командования. Чтобы в отчётах можно было написать «непредвиденная потеря контроля над активом», а не «ликвидация санкционирована». Гениально и просто. Его совесть, эта дремлющая зараза, не успела бы даже шелохнуться — её опередил бы чистый, неоспоримый инстинкт. Они не просто играли с ним. Они спускали с цепи его же собственную, выдрессированную ими же тварь, притворяясь, что просто наблюдают за естественным ходом вещей. Полина смотрела на него снизу вверх, сведя тонкие брови к переносице в безмолвном вопросе. Её пальцы слабо коснулись холодной бионики, и это прикосновение, такое невесомое, жгло сильнее огня. Мужчина склонил голову в другую сторону. Его рука скользнула с подбородка на шею, и он знал — с пугающей, отстранённой точностью, — как яростно пульсирует там жизнь под металлическими подушечками его пальцев. Он чувствовал эту жизнь знанием, памятью тела, но не кожей, и эта пропасть между тем, что он помнил, и тем, что ощущал теперь, была невыносима. — У нас есть время, — Солдат положил вторую руку ей на плечо и сжал — не больно, но так, чтобы она почувствовала вес его притязаний. Ему хотелось оставить на её коже незримый след, чтобы она пропахла им одним, чтобы впитала его суть без остатка, чтобы любой, кто посмеет приблизиться — Борис или другой претендент — с первого взгляда понял: она принадлежит не им. — Нет, — Полина выдохнула это слово, и в нём не было ни страха, ни покорности. Её голос прозвучал с ледяной, неоспоримой ясностью, перечёркивая его молчаливые требования. Она поднялась из-за стола и прошла мимо него, поправляя съехавшее платье на плече и груди. Сбившееся ожерелье поблёскивало в искусственном свете, словно насмехаясь над его попыткой оставить свой след. Подойдя к зеркалу в прихожей, Полина встретила собственный взгляд — спокойный и твёрдый — а затем без колебаний стёрла смазанный край помады, уничтожая единственное свидетельство его минутной слабости. — Что случилось? — Полина обернулась к нему, застыв в дверном проеме. В её глазах читалась не тревога, а скорее усталое любопытство, будто она уже предчувствовала этот разговор. — Знаю всю правду, — Солдат просто пожал плечами, но в этом скупом жесте сквозила не безразличная отстраненность, а тяжесть невыносимого знания. Он стоял неподвижно, и от его молчаливой фигуры веяло такой ледяной яростью, что воздух в комнате казался густым и грозящим грозой. — Поделишься? — девушка сделала шаг к нему и поправила воротник его рубашки. Москва, что и говорить, шла ему на пользу. Он вывернулся из тесной тактической экипировки, сбросил с себя тот панцирь из ремней, что намертво прирастал к телу годами. Простые рубашки тёмных тонов и классические брюки — в этом была своя, обманчивая элегантность. Он мог бы сойти за героя с обложки, будь его взгляд не таким заострённым, а лицо не застывшей маской вечной настороженности. — Теперь я не уверен, что знаю всю правду, поэтому нет, сначала нужно выяснить, в чём истинный замысел Золы и всей ГИДРЫ, какова тактика, что за игра — поставить именно нас в напарники, — мужчина перехватил её тонкие запястья, и в этом жесте не было прежней грубой силы, лишь сосредоточенная напряжённость следователя, пытающегося удержать единственную нить в клубке лжи. Они оба разом обернулись на пронзительную трель звонка в дверь. Полина отступила, вырываясь из его ослабевшей хватки, и на мгновение прикрыла глаза. Страх? Нет, скорее — горькое понимание. Мужчина сделал шаг к двери, но рука замерла на замке. Что подумает этот подонок, увидев его здесь? А главное — что он подумает о Полине? Эти вопросы впились в него когтями хищного зверя. В его голове пронеслись образы: оценивающий взгляд, кривая усмешка, молчаливое предположение, которое навеки прилепится к её имени. И в этот миг его ярость уступила место холодному методичному расчёту. Он отступил от порога, отдавая Полину её роли, но в душе давая себе слово: Борис заплатит за каждый намёк, каждый взгляд, который он позволит себе бросить на неё. Но прежде чем скрыться… Солдат резко притянул её к себе, и их губы встретились в смазанном, почти яростном поцелуе — так стремительно, что зубы стукнулись друг о друга. Искусственная алая черта снова поползла за границы, на этот раз оставив отпечаток и на его губах. Он коротко хмыкнул, встретив её ошеломлённый, полный немого возмущения взгляд. Она бы устроила ему сцену, высказала всё, что думает о таких методах — но за дверью уже топтался Борис. Заперевшись в ванной, Солдат вглядывался в собственную искажённую тень на кафеле, пока за дверью раздавался нежный, притворный щебет Полины. Он зажмурился, но это лишь обостряло воображение: вот чужие, наглые пальцы впиваются в её тонкую талию, слышится сдавленный смех, а мужской взгляд скользит по плавной линии её плеча, открытого декольте. Каждый звук за дверью обрастал в его сознании ядовитой плотью, рождая картины, от которых сводило челюсти и сжималось сердце ледяной судорогой. Услышав, как захлопнулась входная дверь, мужчина вышел из ванной. В воздухе витал лёгкий, но навязчивый цветочный аромат — не её запах. Его взгляд упал на столик у зеркала, где лежал небольшой букет в алой обёртке. Полина даже не потрудилась поставить его в воду. Безжизненные, слегка подмороженные бутоны поникли, их лепестки, будто опалённые морозом, уже начинали осыпаться на полированную поверхность. Эта небрежность была красноречивее любых слов — ей было так же плевать на эти цветы, как и на того, кто их принёс. Дёрнув плечом, Солдат с силой выдохнул, пытаясь выбросить из головы навязчивые образы того, как он будет освежевать Бориса. Пора было возвращаться к собственным делам. Предстояла встреча с информатором: ГИДРА поручила ему разузнать о советской организации, только набиравшей обороты — той самой, куда вербовали детей. «Красная комната». Странное, совершенно неконтролируемое явление, и именно это не нравилось высшим чинам. Они терпеть не могли всего, что не укладывалось в их схемы и не поддавалось тотальному управлению. Переодевшись в тёмную водолазку и простые штаны — куда более удобные, чем стеснявшие движения рубашки — он закрепил оружие за спиной, подальше от посторонних глаз. Сверху набросил длинное пальто, и его губы на мгновение тронула тень иронии. Этот предмет гардероба, столь обыденный для любого прохожего, стал его идеальной маскировкой, неожиданно удобной и функциональной. Солдат посмотрел на себя в зеркало. Отражение было непривычно чётким, лишённым привычной дымки боли и забытья. Черты лица вполне обычного мужчины, ничем не примечательного, способного раствориться в любой толпе. Но вот взгляд… Взгляд был тяжёлым, застывшим, будто высеченным из арктического льда. Он смотрел на себя, а в ответ глядел Зимний Солдат — не маска, не роль, а клеймо, вплавленное в самую подкорку, в каждую клетку. Пока это знание живёт внутри, никакие смены имён и одежд не изменят простой истины: он останется им навсегда. Прикрыв глаза, чтобы не видеть собственное отражение, мужчина резко отошёл от зеркала. Внутри что-то содрогнулось, и в наступившей темноте прозвучал ясный, безжалостный внутренний голос: «О нет, это не Зимний Солдат… это ты» Сознание сжалось от ужаса перед этой простой истиной. Мозг вновь начинал закипать — знакомое давление в висках, хаотичный рой образов и голосов, стирающих границы между прошлым и настоящим. Монстр не был кем-то другим. Он всегда был лишь его собственной изуродованной сущностью.       Москва ложилась перед ним вечно серым, мрачным пространством, пропитанным угольной пылью и усталостью витавшей в воздухе. Не город, а призрак победы, где каждый кирпич помнил тяжесть сапог и гул немецких бомбардировщиков. Фасады зданий, испещрённые шрамами от осколков, сквозь свежую штукатурку проступали, словно незаживающие раны. Люди, не поднимая глаз, сгорблено, сжимали потрёпанные сумки своими костлявыми пальцами, в перчатках с проступающими дырками, и судорожно бежали по своим делам, постоянно сталкиваясь плечами. Война закончилась пять лет назад, но, казалось, никто не заметил этого — они по-прежнему вздрагивали от громких звуков, замирали при виде чёрного автомобиля, а их плечи были сгорблены под невидимой тяжестью. На фоне этих исхудавших, надломленных фигур Солдат выделялся своей военной выправкой, широкими плечами и высоким ростом, словно монумент, забытый на поле боя, которое уже заросло травой. Он затянулся глубоко, с наслаждением мазохиста, чтобы отвлечься от более глубокой боли. Дым вырывался из легких едким облаком, горьким, как сама правда, которую он теперь носил в себе. Каждый вдох был тихим самоуничтожением, попыткой выжечь изнутри тех бесов, что шептали ему о Полине, о Борисе, о том, что его ярость — всего лишь запрограммированная реакция. Пальцы сжали окурок так, что кожа перчаток затрещала. Он чувствовал себя загнанным зверем в клетке собственного прошлого. Каждая встреча, каждый приказ ГИДРЫ — всего лишь очередной виток в этой бесконечной спирали контроля. А он? Он был лишь инструментом, который тщится считать себя кузнецом. Он чуть не рассмеялся — горько, беззвучно, одним лишь напряжением диафрагмы. Смех застрял где-то в горле, превратившись в новый комок ярости. Ярославна. Это имя отдавалось в его памяти металлическим привкусом. Информаторша ГИДРЫ, паук в паутине советских интриг, по совместительству — поставщик живого товара для «Красной комнаты». Та самая, что когда-то парила на сцене Большого, пока её не призвали к иной, куда более грязной службе. Ирония судьбы? Нет, просто закономерность. В этом мире всё, что было прекрасным, рано или поздно находило своё истинное, уродливое дно. Мужчина свернул в переулок, и его сапоги с тяжёлым хлюпанием утопали в грязном мартовском снеге, смешанном с талой водой. Каждый раз, когда влага проникала внутрь, он невольно морщился — не от дискомфорта, а от навязчивого воспоминания о промокших до нитки ботинках где-то под Сталинградом. Темнота сгущалась, становясь почти осязаемой, а низкие свинцовые тучи, налитые влагой, тяжело нависли над городом, содрогаясь от предстоящего ливня. Мысль о том, что Полина сейчас пребывает в сухом тепле, среди позолоты и хрусталя, вонзалась в сознание. Она блистает там, среди генералов с орденами на выхоленных мундирах и светских дам в шелках — отточенное, смертоносное украшение их гнилого мира. Её улыбка, купленная ценой его молчания, её смех, оплаченный его унижением. Каждый её изящный жест, каждый кивок в сторону какого-нибудь брюхатого чиновника отзывался в нём тихим, ядовитым звоном. Он шёл по грязи, впитывая всей кожей промозглый холод приближающейся ночи, в то время как её кожа, должно быть, всё ещё хранила аромат дорогих духов и теплого воздуха. «Пусть отдохнёт» Сквозь зубы, с горькой усмешкой, он мысленно произнёс эти слова. Неважно, сколько фальшивых улыбок она раздаст сегодня, в чьих объятиях будет кружиться под музыку. Исход предопределён. Когда маскарад закончится и напудренные лица истлеют в небытии, она вернётся. В их убогую квартиру, тесную, в ту где они вновь обретут себя. Скинет платье — эту бутафорскую кожу — и свернётся у него под боком, как дикий зверь. — Ты такой огромный, — голос, сладкий и резкий, как леденец, резанул тишину. Девушка с огненно-рыжими косами стояла у выхода из переулка, закутанная в песцовую шубу безупречного кроя. В руках она сжимала мягкие замшевые перчатки, будто нервно сминая чью-то судьбу. — Вчера тебя не было. — Перепутал тебя с напарницей, — отозвался Солдат, проходя мимо и бросая окурок в ближайшую лужу, шипение было коротким и окончательным. — Она тоже решила побегать по задней лестнице. Он не остановился, не обернулся, но каждым мускулом чувствовал её взгляд, впивающийся в спину. Ярославна. Та, что вербует детей и улыбается, словно не замечая крови на своих руках. И теперь она ждала его, как и тогда в театре. — Полина, — имя прозвучало на её устах сладко и ядовито, будто обёрнутая в сахарный сироп пилюля. Девушка улыбнулась, слегка сморщив нос в наигранно-милом гримасе, но в её глазах, холодных и оценивающих, не было ни капли искренности. Вся её суть сводилась к этому отточенному, смертоносному очарованию. Девушки-агенты в ГИДРЕ редко полагались на грубую силу — их оружием было обаяние, острый ум и умение вскрывать чужие секреты под маской безобидной болтовни. — Хороша, очень хороша, настоящая прима. И ведь совсем не глупая, да? Жаль, что выбрала не ту сцену. — Никто из нас не выбирал, — мужчина пожал плечами и намеренно сбавил шаг, поскольку Ярославна в своих изящных, но непрактичных сапожках на каблуке едва поспевала. — Что за проект? — О, очень перспективный, — девушка отвечала легко, оглядывая унылый городской пейзаж так, будто это была воскресная прогулка по бульвару, она ухватилась за подставленный Солдатом локоть, и на её губах вновь заиграла та же сладкая, ядовитая улыбка. — Двое молодых назначены, отец и мать, а как называется… «Красная комната». — ГИДРА абсолютно старомодна со своими методами воспитания новобранцев, они вербуют ветеранов, людей с надломленной психикой — тех, кого приходится переламывать и собирать заново, — Ярославна театрально хмыкнула, и в её голосе зазвучала снисходительная насмешка. Затем она вновь одарила Солдата сладкой, ядовитой улыбкой. — Не принимай на свой счёт, милый. Я же хочу уйти туда и предложить свои услуги. Обучать этих девочек грации, пластике… искусству быть невидимым оружием. Они медленно шли дальше, и её слова повисли в холодном воздухе, словно ядовитый туман. Каждый её шаг отдавался в его сознании чётким, безошибочным щелчком — будто очередная деталь встраивалась в общий механизм заговора. — Они берут детей из детских домов, чистый лист, без связей, без прошлого, — девушка лениво накручивала на палец огненно-рыжую прядь, и в её глазах плелась холодная, расчётливая паутина. — А меня просят искать девочек в театре, крепких, выносливых, тех, кто уже привык заботиться о младших, терпеть и подчиняться. Они остановились у пруда, где в проруби, окаймлённой грязноватым льдом, лениво плавали утки. Их безмятежное покачивание на чёрной воде казалось насмешкой над мрачной серьёзностью их разговора. Ярославна, не выпуская его локтя, наблюдала за птицами с видом искусственного умиления. — Этим девочкам я обещаю еду, тёплую постель и крышу над головой, и они верят, бедные дурочки, ведь у каждой за спиной — голодное детство и страх снова остаться на улице. Она повернулась к нему, и в её глазах внезапно исчезла вся слащавая наигранность, уступив место чему-то острому и бездонному. — Мадам Б… религиозный фанатик, за этой изысканной внешностью скрывается фанатизм, от которого порой стынет кровь, она искренне верит, что воспитывает девочек без греха, — Ярославна вновь уставилась на озеро, и её голос понизился до шепота, будто она боялась, что ветер донесёт её слова до не тех ушей. — Она хочет вырезать им репродуктивные органы, убрать саму возможность греха, исключить похоть, и пугает их карой божьей за малейшую провинность. — Уверена, что справишься? — Мужчина не отводил взгляда от уток, его голос прозвучал ровно, но в нём слышалась стальная нить презрения. — Неужели в ГИДРЕ было иначе? Те же эксперименты на людях, только здесь твоя Мадам Б прикрывается именем Бога, а не науки. Разница лишь в том, чьим именем оправдывают жестокость. Он наконец повернулся к ней, и в его глазах стояла та же ледяная пустота, что и в водах проруби. — Или ты думаешь, что, сменив хозяина, станешь чище? — Смотри за своей Полиной, милый, — Ярославна вновь сладко улыбнулась, её пальцы с притворной лаской поправили ворот его пальто, а затем медленно, почти вызывающе, скользнули по грубой ткани водолазки. — ГИДРА выставила её на сцену, как товар, идеальную, кукольную, и, кажется, ею заинтересовались весьма влиятельные особы. Хватка Солдата возникла мгновенно — стальные пальцы сомкнулись на её тонком запястье, не оставляя возможности для дальнейшей игры. В его глазах, прежде пустых, вспыхнула тихая, смертоносная ярость. — Что ты имеешь в виду? — его голос прозвучал низко и негромко. — А кто, по-твоему, проявляет такой интерес? — её голос стал сладким, как шёлковая петля которую накидывают на шею. — «Красная комната» всегда ценила таланты, а твоя Полина не просто красива — она пластична, умна и вынослива, а если заглянуть в её досье она круглая сирота. Никто не придёт её искать. Для них она — идеальный кандидат. Пальцы Солдата сжались так, что кости её запястья хрустнуло, но на её лице лишь мелькнула гримаса торжества. — Почему такой заведённый? — глаза Ярославны вспыхнули ликующим, почти детским восторгом, будто она увидела нечто прекрасное и пугающее одновременно. Она словно ребёнок, уверовавший в чудо, наблюдала, как ярость искажает его черты. — Неужели ты посмел присвоить её себе? Ух ты… Она рассмеялась — коротко, звонко и бесстыдно, наслаждаясь его немой яростью, его беспомощностью перед её словами. — Солдат, ты же знаешь, на чьей стороне сила. — Будешь её вербовать? — его голос прозвучал плоско и холодно, он отбросил её руку, будто отшвырнул ядовитую змею — Нет, я знаю тебя и умирать не хочу, для этого у неё есть напарник в театре, — девушка пожала плечами с напускным безразличием и смахнула с рукава несуществующую пыль. — Пока, милый, больше я тебе ничего не скажу, схемы «Красной комнаты» уже у тебя в почте. Она развернулась и ушла, её каблуки отстукивали по асфальту чёткий, насмешливый ритм. Солдат не стал её удерживать. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел ей вслед, понимая: битва только началась, и на кону — не просто задание, а единственный человек, который приобрёл в его изломанном мире болезненное, необъяснимое значение. Пусть она не его. Но пока он дышит — она не будет ничьей. Возвращаясь в квартиру, Солдат прокручивал в голове возможные тактики. Следить за Полиной в театре было невозможно — нужно было искать информацию о Мадам Б, параллельно отчитываясь о Борисе. «Вот бы он просто исчез» Бесы облизывали каждое его нервное окончание, и мысль об этом ублюдке превращалась в красную тряпку для его звериной натуры. Убить всегда успеется, а этот треугольник должен где-то сомкнуться. И тут его осенило: позволить Мадам Б завербовать Полину. Он замер в тени у дома, наблюдая, как к парадной подъезжает автомобиль. Из него выходит Борис, открывает соседнюю дверь и мягко перехватывает девичью ладонь. Эта картина впивалась в него острее отточенного клинка. Он стоял в тени, превратившись в сгусток ярости, и наблюдал, как пальцы Бориса — эти ухоженные, наглые пальцы — касаются её запястья. Как его ладонь скользит по её ладони открыто и с фамильярной нежностью, на которую тот не имел ни малейшего права. Каждый нерв в теле Солдата выл беззвучным, яростным воем. Воздух в лёгких застыл, отравленный кислотной волной ненависти. Он видел, как Полина позволяла этом ничтожеству брать её на руки, как её тело доверчиво прижималось к его груди, чтобы не замочить подол. И самое порочное, самое адское заключалось в том, что она не отстранялась. Не давала пощёчину. Не ломала ему руку. Она смотрела на Бориса с той мягкой, почти сонной улыбкой, которую Солдат считал принадлежащей только их ночным разговорам. В горле встал комок жгучей горечи. Его бесило. Бесило её кажущееся спокойствие. Бесила эта театральная, слащавая сцена. Бесило, что кто-то другой, пусть на мгновение, может касаться её так, словно она хрустальная безделушка, а не стальной клинок. Внутри всё кричало, требовало вырваться из теней, вломиться в этот идиллический кадр и размазать его по грязному асфальту вместе с улыбкой на лице того, кто посмел прикоснуться к его Гончей. Но он не двигался. Он просто горел изнутри, чувствуя, как плавится его собственная, выжженная душа. Полина что-то щебетала Борису на своём, на нежном, но, явно почувствовав на себе тяжёлый взгляд, резко обернулась. Туда, где в густой тени стоял он. Её поза мгновенно изменилась — плечи расправились, подбородок приподнялся, а в глазах, лишь секунду назад пустых и отстранённых, заплясали живые, радостные огоньки. В них вспыхнуло безошибочное узнавание, вызов и та самая дикая, необъяснимая связь, которую не могли разорвать ни приказы, ни чужие руки. Борис, не понимая, куда она смотрит, попытался мягко направить её к дому, но она уже выскользнула из его объятий, всё — внимание, всё — напряжение, было устремлённо в темноту. Уголки губ Солдата дрогнули в скупой, но исполненной глубокого удовлетворения улыбке. Он видел, как лицо Бориса исказилось — сначала недоумением, а затем уязвлённой досадой. Мужчина, явно рассчитывавший на продолжение вечера после банкета, замер на месте, беспомощно наблюдая, как тяжёлые двери подъезда поглощают её фигуру. Эта маленькая сцена стала для Солдата безмолвным, но красноречивым триумфом. Её стремительное, безоговорочное возвращение в его пространство, в их общую реальность, было ему дороже тысячи слов. Пока Борис оставался на улице с пустыми руками и уязвлённым самолюбием. Борис постоял ещё немного, не решаясь последовать за девушкой, но в итоге развернулся и, хлопнув дверью своего автомобиля, уехал. Подождав в тени ещё одну минуту, Солдат выскользнул из темноты и направился к подъезду. Полина уже умчалась наверх, но шлейф её духов — тот самый, горьковато-сладкий и неуловимый, — ещё витал в парадной, смешиваясь с запахом старого линолеума и пыли. Солдат поднялся на их этаж, и его шаги, обычно бесшумные, на этот раз отдавались в тишине подъезда чёткими, твёрдыми ударами. Квартира встретила его прохладной тишиной, приглушённой темнотой и отдалённым стуком каблуков по паркету. Полина, заслышав, как щёлкнул замок, замерла посреди гостиной. Её силуэт вырисовывался в сумраке у окна, напряжённый и безмолвный. Она не бросилась к нему, не задала вопросов. Она просто стояла, дыша чуть слышно, и вся её поза выражала то странное, трепетное ожидание, которое витало в воздухе плотнее, чем запах её духов. Она ждала. Ждала, каким он войдёт — яростным, холодным, сломленным? Он сделал шаг вперёд, сбрасывая с плеч пальто. Тяжёлая ткань бесшумно упала на пол. Она протянула к нему руки — не с мольбой, не робко, а с требованием, с признанием. Ещё шаг — и он стянул перчатки, освободив металл и плоть, чтобы притянуть её тонкий стан к себе с силой, с эгоистичной, всепоглощающей жадностью. Её ледяные ладони прижались к его разгорячённой шее, и этот контраст обжёг сильнее огня. Каблуки отчаянно зацепились за паркет с протестующим скрипом, когда Солдат поднял её, но никто не обратил на это внимания. Он с лёгкостью усадил её на край стола, и их губы встретились в поцелуе — не нежном, а жадном, почти яростном, полном немого вопроса и такого же немого ответа. Его живые пальцы потянулись к застёжке на бархатном платье, срывая её одним точным движением. И пусть сейчас какой-нибудь Борис, раздосадованный и обманутый в своих ожиданиях, строит иллюзии в уютном кабинете. Пусть мечтает о её улыбке, о её внимании, о её нежности. Всё это не имело ни малейшего значения. Она вернулась к своему хищнику.