Как ты

Морти нет в его комнате, и Рик без зазрения совести заваливается на его диван. Завхоз в Мортином колледже заказывает мебель на Корблоке — корблокианские кровати, диваны и кресла с памятью формы подстраиваются под изгибы вашего тела, превращаясь в уютный тёплый кокон. Корблокианская мебель самая удобная в Галактике, прикорнув разок в гостях на корблокианской кровати, вы вернётесь домой и выбросите к хуям собачьим все свои диванчики из Икеи. Рику нравится дрыхнуть на Мортином диване. Морти шляется где-то со своими друзьями-укурками, а может, просто сидит на поздней лекции или зависает на вписке, а он вообще-то пришёл за портальной жидкостью и вполне может обойтись без Морти, заправить пушку и свалить, но Мортин диван держит его в своих объятиях нежнее, чем это делала его матушка, и он засыпает. Не то чтобы он проделывал это слишком часто с тех пор, как Морти уделал всех и поступил в Интергалактический Колледж имени Шримпи Пимблза на факультет космической биологии. Всего лишь раз или два в неделю. Просто для того, чтобы Морти не забывал: ближайшие пять лет он может маяться дурью, уклоняясь от своих непосредственных обязанностей (подставлять жопу под лазерные лучи; прыгать в кипящую лаву; нарезать круги по орбите под шквальным огнем из вражеских ракетоносцев и т. д.), но пускай не рассчитывает, что потом его оставят в покое. Рик искренне не понимает, какого чёрта Морти тратит время на зубрёжку, если его дедушка может просто воткнуть ему в ухо провод и закачать в его мозг теоретический курс за все пять лет по любому предмету в колледже. Но он не собирается мешать своему внуку убивать время, если это делает его счастливым. Сквозь сон он чувствует Мортины пальцы, на долю секунды скользнувшие в остатки его волос — и одного этого в принципе достаточно, чтобы оправдать полтора килограмма антиматерии, которые Рик каждый раз тратит на путь до ебучего Рукава Лебедя и обратно. Морти ходит по комнате, шурша бумажками, бормоча под нос («серьёзно, блять, Морти?..») и то и дело что-то роняя, и сон, в котором Морти с русалочьим хвостом расчёсывал его волосы украшенным жемчужинами гребнем, уходит напрочь. Он приподнимается, с сожалением покидая такие уютные объятия Мортиного дивана, и тот услужливо меняет форму, уделяя основное внимание поддержке его спины. – Привет, – говорит ему Морти, подарив ему сияющий взгляд и улыбку во все двадцать восемь. Мортина кожа бледная от постоянной зубрёжки и отсутствия должного количества прогулок, а может, от чересчур большого количества дудки, которое он потребляет; Морти собирает отросшие волосы в пучок на затылке, открывая шею, к которой хочется прикоснуться. Может, легонько сжать. Или даже впиться зубами. – Чё как? Смотри, что есть. В руке у Морти косяк и зажигалка. Морти плюхается на диван рядом с ним (диван тотчас отращивает выступ с углублением для его спины), слегка задевая его плечом. Они делят косяк, и Морти рассказывает ему о своем студенческом житие-бытие — довольно забавно, и не только благодаря косяку, но и тому, что у Морти, честно говоря, хорошо получается рассказывать. Рик слушает какую-то дурацкую историю, в основном связанную с особенностями анатомии и психологии инопланетных студентов, с которыми Морти приходится сталкиваться по жизни, угукает и смеётся в нужных местах, но чем ближе к фильтру, тем сильнее ему становится до пизды смысл Мортиных слов, и тем сильнее он залипает на тембре его голоса — плавном, слегка тягучем от травки, по-прежнему довольно высоком, но уже лишённом тех визгливых нот, присущих ломающемуся голосу подростка. — Ты слушаешь вообще? — внезапно спрашивает Морти; фыркнув, Рик пересказывает ему последние три предложения — дословно, и Морти, закатив глаза, передает ему остатки косого. — Какая-то... какая-то штуковина у тебя в башке, которая воспроизводит всё, что ты слышал и видел, верно? — спрашивает Морти. — Когда мой уёба-внук перестал быть наивным куском дерьма? — спрашивает Рик, беспечно сдувая косяк до фильтра, и получает толчок плечом в плечо, который заставляет его почувствовать себя ещё немножечко хуже. Морти бросает его одного на диване и сваливает за стол, утыкается в учебник. Он разглядывает Мортину спину с проступающими сквозь заношенную домашнюю футболку лопатками, не торопясь уходить. В основном потому что этот диван такой охуительный. А ещё потому что он грёбаный наркоман. Это Морти во всём виноват, ну а как же иначе. Вечно лез к нему со своими объятиями в самое неподходящее время (хотя лично с его точки зрения абсолютно любое время — неподходящее), тыкаясь носом ему между рёбер, будто бы от него не воняло пролитым сотни раз бухлом да остатками чужих (а то и своих) кишок. Подсовывал свою лохматую башку ему под локоть, будто бы он был похож на того, кто хоть раз в жизни погладил кого-то по голове. Хватал его за руку в Цитадели, боясь потеряться среди одинаковых жёлтых маек, будто бы Рик был мамашей, приволокшей своё чадо на распродажу в супермаркет, полный других таких же повёрнутых на скидках мамаш и их пиздюков, обряженных в одинаковые шмотки из акционной корзинки. Рик прекрасно жил бы себе до конца своих дней, избегая всей этой в хуй ему не впившейся хуйни — но подсел на неё, как последнее безвольное чмо. И теперь, вместо того чтобы идти по важным делам, он торчит в общежитии у своего внука-зубрилы. Потому что, посидев час-два за столом, его внук-зубрила в конце концов перебирается к нему на диван, не заморачиваясь дефицитом свободного места и просто используя его спину в качестве подставки для учебника. А потом он вырубается прямо так, привалившись горячей спиной к его боку и уложив башку ему на плечо. Остаться в одной постели с засыпающим Морти — один из успешных способов причинить себе боль, и он никогда от него не откажется. Он сваливает до рассвета, чуть не забыв заправить портальную пушку, потому что быть в одной постели с Морти, который просыпается – отдельный, особый вид боли, к которому он вообще не готов. Он ввязывается в космические заварушки, надирает жопу пришельцам и путешествует по измерениям, потому что приключения не заканчиваются, когда один из напарников решает соскочить. Но рано или поздно он придумает повод и вернётся в Мортино общежитие, как наркоман за дозой. Иногда он приходит невовремя. Иногда он путает земное и местное время и припирается ночью, когда Морти спит. Он забирает то, за чем пришёл (патроны от лазерной пушки, или банка пива с Крутабулона, или сама лазерная пушка, которую он уронил за диван в прошлый раз), и сваливает, выключив свет, если Морти снова угораздило заснуть за учебниками. Иногда даже удержавшись и не глянув на задницу Морти в спальных шортах или милой пижамке, усеянной микроволновками (в зависимости от времени года), торчащую из-под одеяла. Иногда он приходит совсем не вовремя. Ему вдруг становится сильно, прямо позарез как нужен квантовый дезинтегратор, и перерыв весь гараж, он уверен, что оставил его у Морти. На пороге Мортиной комнаты он напарывается на нарядного, чисто выбритого, растерянного Морти. — Эм... привет, Рик, — говорит Морти, неловко ероша какие-то уж слишком чистые и как будто даже недавно уложенные волосы, и Рик, не будь дураком, догадывается — пиздюк куда-то собрался. — Привет, Морти, — отзывается он достаточно небрежно, чтобы никто не заподозрил его в чрезмерной пристрастности. — Куда-то... куда-то собрался? — Да вроде как на свидание, — Морти пожимает плечами и немножко краснеет. — Но ты, ты можешь упасть у меня ненадолго, ну типа если хочешь, конечно. Рик, конечно, не хочет — он великий учёный и космический террорист, а не чёртов Хатико, и он не будет ждать Морти с чёртова свидания, чтобы потом битый час слушать Мортины взволнованные рассказы о том, куда, как и что ему позволили нынче засунуть. Рик бурчит, что пришёл за своим барахлом, но потерпит до будущего раза, и они вместе шагают к лифту. – Как... как зовут твоё свидание? — Её зовут Конни. Она... она с третьего курса, а вообще с Тритона. Она так добра ко мне, знаешь, отдаёт мне свои старые конспекты и всё такое. Лифт добирается до первого этажа, и дурацкая болтовня Морти о его ужасно доброй бабе заканчивается. Рик желает ему удачи, и они расходятся. Конни звучит отстойно. Рик садится за штурвал и пытается представить, как может выглядеть баба, которую так зовут. Он пытается представить её чрезмерно полной, не бритой в нужных местах или покрытой прыщами, но даже прыщавая, небритая и с нулевым размером груди, мерзавка умудряется выглядеть мило — ведь это свидание Морти, чёрт подери, а все свидания Морти не могут не быть исключительно милыми. Вернувшись на Землю, Рик сперва запирается в гараже и под «The Power» на полной громкости выводит в пробирке колонию неизвестных земной — и вообще ничьей — науке инфузорий, прекрасных одноклеточных созданий, счастливых обладателей полутора тысяч жгутиков и формы, при детальном рассмотрении под микроскопом напоминающей хорошенько растраханную пизду. Как следует налюбовавшись процессом их размножения и убедившись, что процент случайных мутаций не превышает нижний предел допустимого, он именует их «Conniae Vulgaris», делает снимки и отправляет в Американское общество учёных-зоологов. Дождавшись, пока инфузория-конни обычная будет официально внесена в существующую классификацию видов, Рик, не прекращая бухать и подпевать песне, играющей на повторе, достаёт пипетку, набирает в неё пару капель из своей фляги и за долю секунды уничтожает единственную на всём белом свете популяцию «конни вульгарис». Отпраздновав это дело тем же напитком, коим прервал существование целого нового вида, Рик отгоняет угрызения совести. В конце концов, в прошлый раз, когда у Морти было свидание, он замутил целую новую планету, населив её исключительно кудрявыми чернокожими мужиками по имени Стив (фамилии, к слову, у всех были разные), а потом грохнул её из собственной ядерной пушки. Убивать разумных существ кажется более тяжким грехом, чем прикончить горстку простейших. Тем не менее Рику жалко ни в чём не повинных тварей, и через неделю, когда его дурная голова и тоска по Мортиным ласковым пальцам снова приводят его в Рукав Лебедя, и он снова застаёт Морти, одетого приличнее, чем обычно – в его странный, чересчур яркий, но вроде как модный по местным меркам шмот, он молча проходит мимо и плюхается в Мортино компьютерное кресло (обычное, без памяти формы — никому ведь не нужно, чтобы студенты засыпали за столом, не успев приготовить домашнее задание). Пускай Морти повеселится, а он воспользуется его выходом в галактический интернет, чтобы совершить парочку анонимных сделок. Но Морти вроде как не собирается веселиться. — Эй Рик, — говорит Морти, останавливаясь между Риком и компьютером, так что глаза Рика утыкаются прямиком в Мортин пупок, виднеющийся сквозь полы незастёгнутой рубашки. — Как, как насчёт того, чтобы прошвырнуться кое-куда? Недалеко, на местности, заодно покажу тебе город. — Типа... типа как приключение? — спрашивает Рик довольно хрипло, тщетно стараясь смотреть на розовых и изумрудных котят на рубашке Морти, а не на дорожку из коротких тёмных волос, спускающихся от Мортиного пупка в Мортины еле держащиеся на жопе, рваные и какие-то чересчур фиолетовые штаны. — Ну... не то чтобы прям приключение, — Рику наконец-то удается поднять взгляд наверх, и там его встречает Мортино лицо, слегка смущённо улыбающееся и с ямочкой на одной щеке. — По-по сравнению с нашими приключениями это больше похоже на урок в воскресной школе... Но мне, мне нужно кое-что сделать, и я, я подумал, вдруг тебе захочется выйти на воздух вместо того, чтобы снова торчать в четырёх стенах. Рику крайне необходим сейчас воздух, учитывая всё, что с ним случилось за последние пять минут — все эти улыбки и голые пупки, но он всё равно делает вид, что не слишком-то заинтересован, прежде чем притворно-нехотя вылезти из-за Мортиного стола. — Ладно, пёс, пойдём посмотрим, насколько тут всё обветшало с тех пор, как я тут зависал. Покинув общежитие, они идут через маленькую стоянку, заставленную личным транспортом инопланетных студентов и преподавателей, проходят мимо его (их) корабля. Морти ласково треплет проклёпанную обшивку, и Рик закатывает глаза. Морти ведёт его за территорию колледжа, в город, застроенный многоэтажками, стремящимися будто в небо эстакадами, ультрасовременными зданиями вроде нескольких космодромов и даже космического лифта, соединяющего поверхность планеты с орбитой. Да, кажется, с тех пор, как он тут зависал, город не только не обветшал, но засиял ещё ярче, как и положено стремительно развивающемуся научному центру. Они любуются урбанистическим пейзажем со смотровой площадки возле стоянки, выкуривая заодно заботливо припасённый Морти косяк, а затем Морти заставляет его сесть в странный местный транспорт, похожий на шар для зорбинга, только летающий, припаркованный тут же на стоянке. Рик видел эти пузыри на подлёте, издалека похожие на переливающуюся на солнце пену. — Почему мы просто не могли взять корабль, — ворчит Рик, на всякий случай пристёгиваясь. — Ты же видел, как город застроен, кораблю там просто не развернуться, — отвечает Морти, быстро нажимая несколько кнопок на приборной панельке, и их транспорт взлетает, тут же развернувшись на четверть оборота, чтобы вписаться в переулок между двумя небоскрёбами. Рик, который уже успел выудить из кармана свою флягу, чертыхается, пролив водку себе на голову. Он рад, что пристегнулся. Четверть часа или около того они петляют по улицам в потоке таких же, как у них, зорбов, несущихся над головами прохожих, словно рой мыльных пузырей, выпущенный из трубочки невидимым гигантом. Смирившись с тем, что поездка будет трезвой, Рик убирает флягу и пялится в окно, любуясь причудливой архитектурой. Не то чтобы он интересовался городским туризмом, но на время выйти из роли космического пирата, который держит в страхе (и в отвращении) половину Галактики, оказывается даже забавно. Пару раз вильнув и ещё разок перекувырнувшись, их зорболёт паркуется в пёстром, оживлённом квартале, сплошь уставленном невысокими шатрами, между которыми снуют инопланетяне всех мастей и размеров — на местном базаре, приютившемся в гуще городских джунглей. — Что, Морти, решил... решил закупиться сувенирами на Рождество? Морти усмехается, и они выбираются из зорбомобиля на улицу. Рик чует запахи неизвестных специй и благовоний, вокруг них тут же начинают суетиться юные инопланетяне, предлагая местную пряную выпечку. Торговцы машут им из-за своих лотков, заваленных пёстрой одеждой, яркими фруктами и овощами, зазывая к себе и обещая лучшую цену. Мортина одежда, от которой у него первое время рябило в глазах, перестаёт казаться слишком яркой в этом месиве цветов и оттенков (а ещё котята на его рубашке под светом двух солнц меняют цвет на фиолетовый и оранжевый). Это место напоминает ему китайский квартал на северо-востоке Сиэтла. Всё такое же пёстрое, вокруг разноцветные люди в разноцветных одеждах, и голоса, говорящие на разных языках, сливаются в единый гул. Морти ведёт его между лотками, не слишком торопясь, давая рассмотреть товары на прилавках. Это немножко странно: в последний раз, когда они были на инопланетном рынке, Рик тащил за собой Морти, который таращил глаза на инопланетян и разные штуки, которые они продавали, а теперь всё наоборот. Но вообще-то ему даже нравится. — Эй, Морти, — говорит он в спину с оранжево-фиолетовыми котятами. — Смотри... смотри, какой большой бубен. Мне кажется, он понравится пчёлам твоего отца. Морти бросает на него прищуренный взгляд через плечо, скаля зубы ухмыляется, и они идут дальше. — Эй, Морти. Как насчёт вон того платья для Саммер? — Ты имеешь в виду вон ту штуковину, состоящую из лифчика и нескольких ниток из бисера? — А-ага. По-моему, очень красиво, ты не находишь? — Рик, это наряд проститутки, это понятно даже тому, кто в жизни с ними не встречался. Если, если Саммер наденет такое, её хахаль выгонит её из дому. — О-окей, тогда как насчёт вон того бонга? Можно мне, пожалуйста, новый бонг? Мой старый разбился. Я, я хочу вон тот, фиолетовый. И-или нет, вон тот, в виде крокодила! Неужто... неужто я не заслужил новый бонг, Морти?.. Получив ещё одну зубастую ухмылку, Рик наконец успокаивается, замолкает, суёт руки в карманы и насвистывая тащится дальше за оранжево-фиолетовой спиной. Разноцветные инопланетяне кланяются им, машут из-за своих прилавков кто рукой, кто щупальцем, кто — хоботом; лучи двойного солнца проникают через полотняные навесы, и всё, что происходит, заставляет его задуматься: что это, он, впервые за хрен знает сколько, наконец-то хорошо проводит время?.. Пока Морти вдруг не ныряет за один из прилавков, увешанных феньками, нитками бус и вырезанными из дерева оберегами, и не пропадает за полосатой зелёной шторой, оставив Рика на секунду в недоумении — должен ли он следовать за ним, или ему нужно стоять на улице и ждать, как придурок... как Морти всегда его ждал, пока он обделывал свои сомнительные делишки за такими же таинственными шторами? Буквально через минуту Морти возвращается, подмигивает ему и прячет в карман нечто подозрительно напоминающее свёрток с чем-то запрещённым. Рик поднимает бровь. — Эй, Морти... Поправь меня, если... если я ошибаюсь, но, сдаётся мне, это не очень похоже на новогодние сувениры. — Конечно, — весело отвечает Морти, выбираясь из-за прилавков. — Это не похоже на новогодние сувениры, потому что это не сувениры. Как ни в чём не бывало, прогулочным шагом он продолжает свой путь, будто лишь на секунду отвлёкся, чтобы рассмотреть поближе какую-нибудь побрякушку. — И что же там, Морти, — следуя за ним нога в ногу, спрашивает Рик, который прекрасно знает, что там, и которого просто забавляет его нынешняя роль. — Конечно же, там наркотики, — отвечает Морти, даже не утруждая себя тем, чтобы понизить голос. Широкоплечий, высокий парень выходит ему навстречу, преграждая путь, одетый в синюю форму, безошибочно похожий на представителя закона, даже если не принимать во внимание дубинку, которую он сжимает в руке. Морти со всем своим пиратско-космическим стажем мгновенно реагирует – хватает Рика за руку и даёт дёру. Они бегут вдоль ларьков, сворачивая то налево, то направо, неизбежно сшибая товары с прилавков, задевая плечами продавцов, и те возмущённо лопочут им вслед, каждый на своём языке. Мужик с полицейской дубинкой вскоре отстаёт, и вся эта погоня кажется довольно весёлой, пока ещё двое таких же высоких и широкоплечих парней не выходят с разных сторон, окружая их. Они притормаживают, и Рик тянется в карман, где у него лежит ствол. — Нет, не стреляй! Если, если меня поймают с оружием и... или с наркотиками, меня нахуй отчислят. Рик оставляет ствол в покое. Морти сигает за ближайший прилавок и скрывается за шторкой, на этот раз розовой в цветочек. Рик следует за ним. Это подсобка; на полу и паре облезлых кресел восседают торговцы, курящие что-то вонючее. У дальней стены притулился зорболёт, глянув наверх, Рик видит большую дыру в полотне шатра. Зорболёт старый и обшарпанный, одна дверь висит на паре болтов — очевидно, это личный транспорт торговца. Морти, в лучших Санчезовских традициях не спрашивая разрешения у застывших в ахуе хозяев, прыгает внутрь, через долю секунды Рик присоединяется, под возмущённые вопли пришельцев, наконец осознавших, что у них пиздят транспорт, они взлетают, и Морти тут же задаёт курс обратно к высотной части города, чтобы затеряться среди домов. — Я, я смотрю, ты хорошо ориентируешься на местности, Морти, — говорит Рик, имея в виду то ли: «хорошо освоил работу барыги», то ли: «хорошо разбираешься в местной системе административных наказаний», то ли: «хорошо овладел искусством угона чужого имущества». Морти мычит «угу», немножко краснеет — и Рик благодарен за это. Последнее, что он хотел бы увидеть — искажённое гневом лицо «домашней» Бет, тыкающей в него пальцем и кричащей: «Это всё ты и твой космос!». Рик глядит вниз сквозь прозрачную крышу, пытаясь через отверстия в шатрах разглядеть синюю полицейскую форму. Достаёт было флягу, но Морти, вцепившийся в штурвал как девственник в сиськи, делает такой вираж, что Рик с досадливым вздохом убирает флягу обратно и всерьёз задумывается — а не делает ли это щенок специально, чтоб поиздеваться над ним. Два блестящих пузыря, вылетающих в их сторону из-за пёстрых шатров базара, отвлекают его от раздумий. Судя по тому, как его вдавливает в спинку перегрузкой, Морти тоже заметил погоню. — Как насчёт... как насчёт парочки выстрелов, Морти? — спрашивает Рик просто на всякий случай. – Не надо, пожалуйста, – просит Морти и делает какой-то сложный маневр, благодаря которому Рик вспоминает, что он ел на завтрак, а их шаролёт влетает в транспортный поток над городом, чудом не столкнувшись со встречными машинами. – Ништяк, Морти. Теперь хрен они нас найдут, – Рик наконец-то достаёт флягу, полагая, что теперь то уж может спокойно бухнуть, но не тут-то было. – У копов есть база сферокоптеров. Они видят нас в ярко-красной подсветке, – говорит Морти и принимается крутить штурвалом, лавируя между чинно двигающимися в потоке соседями. Так вот как называется эта херовина; логично, впрочем. Сдаваясь, Рик убирает флягу обратно и вытирает лицо рукавом халата. – Вы нарушили правила, – нежно говорит искусственный голос из динамика на приборной панели. — Ваш сферокоптер будет переведён на автоматическое управление. Их пузырь плавно замедляется, встраиваясь в поток. Морти вопит: «Да ну нахер, Алиса, верни ручное, сука тупая!» и колотит кулаками по штурвалу, что, конечно, не приводит ни к каким результатам. – Прекрати, Морти, а то они добавят тебе штраф за порчу казённого имущества, – изрекает Рик, поспешно вытаскивая флягу и делая сразу несколько глотков – на всякий случай. Ровно в тот момент, когда он с облегчённым вздохом убирает флягу на место, снаружи раздается сирена, и такой же голос, как у их Алисы, провозглашает: – Сферокоптер с госномером Ноль, Ноль, Четыре, Шесть, Восемь, Икс, просьба немедленно припарковаться. Повторяю: сферокоптер Ноль, Ноль, Четыре, Шесть, Восемь, Икс, пожалуйста, припаркуйтесь. Морти ругается какими-то незнакомыми Рику местными словами, которые его встроенный в мозг переводчик не в состоянии перевести. Паркует шаролёт прямо на обочине и, выскочив наружу, сигает в ближайший переулок. Рик, который уже слегка заебался играть в кролика и Алису, тем не менее следует за ним. – Господин в рубашке с котятами и господин в белом халате, представители правопорядка настоятельно рекомендуют вам прекратить движение и сдаться, в противном случае мы вынуждены будем применить оружие. Сворачивая вслед за Морти в какую-то подворотню, Рик оглядывается. На горизонте маячит парочка ребят в синей форме, прихвативших с собой голос Алисы и, судя по всему, какой-то огнестрел. – Эй, Морти, — пытается Рик. — Как насчёт... – Нет, – бросает Морти через плечо, снова сворачивая в подворотню. Рик закатывает глаза на бегу, тоже сворачивает в подворотню и оказывается вслед за Морти окружённым вооружёнными до зубов, с ног до головы покрытых татуировками инопланетянами — ни дать ни взять, местными криминальными элементами. – Эй, пацаны. А ну стоять. Куда бежим? Закурить не найдётся? Главарь-гопонавт ухмыляется, щеря металлические импланты, его дружки сужают кольцо, побряцывая кто ножом, кто заточкой. – А сейчас? – Нет, Рик. – Да блять, почему?.. – Эти чуваки не виноваты в том, что оказались на пути у опасных космических террористов. Просто выруби кого сможешь, и бежим дальше. Рик ругается про себя, костеря своего нелепого внука-пацифиста. Они оба запыхались от долгой погони, сзади полиция, вокруг никого, кроме банды головорезов, цена вопроса – пара выстрелов из бластера, пара дырок в инопланетных задницах... Но он покорно закатывает рукава и принимается бить морды пришельцам. Их всего шестеро, двоих вырубает он сам, двое смываются, как только понимают, что их добыча явно не так проста, как кажется, ещё двое приходятся на долю его внука. Краем глаза, разбираясь со своими двумя, Рик следит за Морти — просто на всякий случай, по привычке. А ещё потому, что его внук так блядски хорош, когда надирает жопы пришельцам. Даже без бластера, даже без сай-файной брони или любого мало-мальски опасного оружия его внук – маленькая смертоносная молния. Морти рассуждает о морали и справедливости чаще, чем пастор в приходской церкви, куда по юности мамаша таскала Рика по воскресеньям. Но стоит появиться реальной угрозе – мораль идёт нахуй вместе с теорией о непротивлении злу насилием. Рик не сомневается, что прямо сейчас девятнадцатилетний Морти запросто даст фору ему, террористу-пирату со стажем. Это блядски горячо, и именно это, а не война, алкоголь или наркотики, станет тем, что убьёт его. Но глядя на то, как Морти дерётся – забыв обо всём, превосходя – уничтожая, Рик думает об одном: всегда ли была в его внуке эта яростная, безумная жажда сражения, или это их приключения с его дедушкой-террористом сделали его таким? Разделавшись с гопотой, они скрываются в подворотне, но там их уже ждут: двое головорезов из той же шайки, как Рик уверен (потому что разве может быть на Дисоле, этом оплоте цивилизации, больше одной бандитской шайки на сотню квадратных метров?), прижимают их мордами к стенке, уперев каждому нож под лопатку. – Как считаешь, Стиви, как лучше – просто кокнуть их и обчистить, или сперва поразвлечься?.. – Под «поразвлечься» ты подразумеваешь секс или пытки, Дэнни? – А что твоей душеньке угодно, можно и то, и другое! – Эй Морти. Я конечно ни на что особо не надеюсь, но не могу не спросить, не соблаговолишь ли ты... – Да, Рик, пожалуйста... Пожалуйста, сделай что-нибудь!.. – А ну заткнулись там оба! О чём вы там шеп... Парочка кибернетических рук-пушек, распростершихся словно крылья у Рика за спиной, решают проблему за долю секунды, оставив от головорезов лишь две маленькие кучки пепла. Наконец-то. В третью кучку – абсолютно на автомате – Рик превращает полицейского, на свою голову догнавшего их на своем зорболёте именно в этот момент. – И-извини, Морти, – бросает Рик, пока они бегут к зорболёту. – Я просто уже заебался ходить пешком. – Да ладно, – Морти пожимает плечами, устраиваясь на водительском месте. – Это я виноват. Сам заварил эту кашу и не смог разгрести. И-извини, что втянул тебя в это. – Говно вопрос, пёс. Заебись вышла погоня, считай, приключение. Только на этот... на этот раз мне пришлось разгребать твоё дерьмо, а не наоборот, как обычно, сечёшь о чём я, Морти? Морти ухмыляется ему и принимается химичить с приборной панелью. Маячящий где-то там на горизонте момент с взбешённой Бет становится ещё немного реальней. Пользуясь передышкой, Рик допивает остатки из фляги, наблюдая, как Морти забирается в базу данных полиции и удаляет из неё их приметы, данные биометрии и ДНК-коды. А потом они летят обратно к Мортиному колледжу, отключив мигалки, чтобы не привлекать внимания. Дома Морти тут же скидывает с себя перепачканную пылью и инопланетной кровью рубашку, тем самым едва не подвергнув своего дедушку сердечному приступу. Голый Мортин торс – именно то, из-за чего Рик предпочитает не оставаться у него по утрам. Мортины плечи костлявые, Мортина кожа бледна и прозрачна, что вполне логично для того, кто увлекается лёгкими наркотиками больше, чем едой, а беготню и перестрелки предпочитает размеренным силовым тренировкам. В Мортином теле гораздо больше жил и торчащих костей, чем бицепсов, Морти весь растатуирован шрамами от приключений, каждый из которых Рик помнит, будто вчерашний, и каждый из которых он хотел бы приласкать языком. Вообще почти каждую часть Морти он не прочь приласкать языком, включая те части, о которых он думает, что не прочь чтобы ими Морти приласкал его самого. – Я быстро, окей? Морти уходит в ванную, оставив Рика радоваться тому, что дело не дошло до штанов. Рик не прочь бы свалить, желательно в местечко повеселее, учитывая количество высвобожденного нынче его организмом тестостерона, но Мортина фраза явно предполагает, что Морти ожидает, что он останется, и он остаётся. Морти плещется в душе совсем недолго – необходимый навык для того, кого в любую секунду могут утащить из дома стрелять в пришельцев, даже если они только что оттуда. Рик успевает буквально пару минут позалипать на свой любимый психоделический плакат на стене над кроватью, пересчитав на нём сиськи, да проверить номер на валяющейся под столом портальной пушке (это Мортина, его собственная осталась в их корабле, благодаря чему, в общем, и состоялось их приключение), и Морти выходит из ванной. Слава Богу, Морти одет, но приглядевшись Рик понимает, что помимо Мортиных выцветших пижамных штанов с микроволновками на Морти его собственная, не пойми как оказавшаяся в Мортином общежитии старая футболка, и это в грёбаную сотню раз хуже, чем его голая кожа. – Эй, Морти. Э-это что, моя футболка? – Что? – Морти оглядывает себя и пожимает плечами. – А, ну может быть, я не знаю. Она просто была среди моего барахла, и я постирал её вместе с другими. Хочешь, чтобы я вернул её? Рик мотает головой, потому что внезапно охрип, и Морти, легко и привольно, как делает это всегда, плюхается рядом с ним на свой охуительный корблокианский диван и достаёт из какого-то из своих тайников жирный косяк. Рик бы предпочёл стакан с чем-нибудь жидким, предпочтительно ещё и горючим, но жидкое ему не предлагают, и приходится брать что есть. Они молча передают друг другу косяк, и Мортина башка снова у Рика на плече, будто там ей и место, и Рик уже почти подбирает слова, чтобы вежливо нахуй свалить, но, отдав ему остатки косого, Морти выуживает из пижамного кармана давешний свёрток с базара, успевший туда перекочевать из его ужасных штанов. – Наконец-то куплю себе новый геймпад, старый заебал, – Морти подбрасывает и ловит полиэтиленовый шарик. – Заодно осчастливлю половину шараги. – Э-это стоило шкуры убитого копа? – осведомляется Рик, и Морти ухмыляется ему. – Хочешь... хочешь попробовать? Рик точно, совершенно точно знает, что есть только один допустимый вариант ответа, что Морти всё ещё грёбаный сын грёбаной версии его мёртвой любимой дочери, и что он сгорит нахуй в аду уже за те косяки, что с ним выкурил, чего говорить о неведомой хрени в пакете. Но он выбирает другой вариант, просто потому, что кто он такой, чтобы отказываться от дерьма. Кто он такой, чтобы отказываться от чего угодно, что предлагает ему Морти. Морти разворачивает пакет прямо на диване, оторвав свою лохматую башку от его плеча, но зато уперевшись ему в бок своей костлявой коленкой, высыпает содержимое – около сотни разноцветных, похожих на «Скиттлз» драже – на потёртое казённое покрывало. Рик слегка переводит дух – хотя бы его внук не связан со всей этой темой с шприцами, за которую абсолютно на любой планете бьют по попе сильнее всего. Морти выбирает одно, кислотно-зелёное (цвета портальной жидкости), с лукавой улыбкой раскусывает. Рик выбирает ярко-розовое (цвета калаксианских кристаллов) и под пристальным взглядом Морти отправляет в рот. Они жуют и одновременно проглатывают, и Морти тихонько смеётся, будто не верил, что Рик поведётся. Ну, он повёлся, дело сделано, и сделанного не воротишь. Нет, конечно, можно пойти в уборную и вызвать рвоту, или ширнуться нейтрализатором, шприц с которым у Рика всегда в кармане халата. Но зачем, когда Мортины кудряшки снова щекочут ему шею, а в его руке очередной косяк? – Спасибо, что погулял со мной, – говорит Морти беспечно, улыбаясь ему будто речь идёт не о погоне с контрабандой наркотиков и тремя убийствами, а о прогулке в музей. – Говно вопрос, М-морти, обращайся, когда понадобится ещё кого-нибудь кокнуть, – отвечает Рик, слегка залипая на Мортину шею, смешно торчащую из его футболки, которая Морти велика на пару-тройку размеров. Они ухмыляются друг другу, и Морти принимается болтать о какой-то фигне, а потом Рик рассказывает ему об одном приключении, которое он пережил, пока Морти протирал штаны за партой, и которое закончилось тем, что ему чуть не откусили голову, и они снова ржут друг над другом, и Рик вдруг обнаруживает, что они держатся за руки, хотя он совершенно не засёк тот момент, когда это случилось. Это не очень похоже на то, что делают обычные внуки и их дедушки, но из того, чем они весь день занимались, это держание за руки самое безобидное, и вообще это всё таблетки, и Рик задумывается: если эти таблетки позволили Морти взять его за руку (или не оттолкнуть его, если он был тем, кто это начал), то может быть они позволят ему сделать ещё что-то такое же не-дедовнуковское?.. – Эй Рик, ты вообще слушаешь?.. Рик переводит глаза с их сплетённых пальцев на Мортино лицо, оно так близко, что он видит, как дрожат и дёргаются его расплывшиеся на всю радужку зрачки, видит каждую трещинку на его пересохших улыбающихся губах. Морти улыбается ему, и он перестает думать и слегка наклоняется, чтобы просто лизнуть его рот. Морти не отталкивает его, а напротив весь замирает, как будто закаменев, с испугу вцепившись в его руку ещё сильнее, вмиг бледнеет, аж в зеленцу. И это полный провал. Рик аккуратно освобождает свои пальцы от Мортиных. – И-извини, Морти. Э-это всё... это всё твои таблетки. – Да, Рик, конечно... Морти настолько растерян, что Рику даже немножко смешно за всей очевидной паскудностью: как будто бы это он попытался пристать к собственному дедушке, а не наоборот. Его ещё мажет, и он явно не знает, что сказать; Рик поднимается на ноги. – Схожу... ээ... отолью, что ли. А ты пока можешь свернуть нам косяк пожирнее, чтоб побыстрей забыть о... всякой неловкой фигне. Морти заторможенно кивает, и Рик уходит в ванную и запирается там. «Придурок», – говорит он своему отражению и показывает ему средний палец, придурок в зеркале отвечает ему тем же. Потом он мочится, моет руки, а заодно и лицо, стараясь делать всё как можно дольше, чтобы как можно дольше не открывать дверь. Видимо, он неплохо справился, потому что когда он выходит, в комнате пахнет травой, на столе лежит жирный косяк, ещё один – в пепельнице, а Морти спит, свернувшись в кресле клубком – трава победила таблетки, как и должны обстоять дела с нормальной травой. Забрав косяк, он уходит, стараясь не хлопнуть дверью. Его самого с его толерантностью попустило ещё в Мортиной ванной, но он всё равно сдувает косяк, оперевшись на бок тарелки и уставясь на пчелиный рой спутников, своим светом затмевающих Млечный путь. У него тысяча дел, благодаря которым он сможет не заглядывать к Морти месяцами, и он обязательно приступит к ним, но сперва он напьётся. Череда пьянок опустошает его память и приводит его в дом Птичьей личности, в котором он просыпается в диком похмелье, с ногой, свисающей с дивана, с ломотой во всех блядских костях и с дикой головной болью, которая ещё усиливается, как только он видит дочку Птица, созерцающую его с кресла напротив. – Доброе блядское утро, – Рик стонет, принимая более-менее вертикальное положение. Птичья дочь (он так и не сподобился запомнить, как её зовут... что-то связанное с птицами? Птенцами?..) таращит на него свои выпуклые глаза. – И тебе привет, Рик. Меня зовут Пёрышко, моего папы нет дома, он ловит червей нам на завтрак. Как поживаешь? – Очевидно, блядь. Рик роется по карманам в поисках фляги, найдя, с облегчённым стоном присасывается и лишь потом оглядывается. Они в одной из комнат птичьего дома, вокруг нет следов вечеринки – значит, Рик нажрался где-то ещё и лишь потом явился сюда. С другой стороны, на полу между его диваном и креслом Пёрышка валяется лифчик, небольшого размера, украшенный перьями... Ужасная мысль приходит в голову Рику. – Мы же с тобой... не?... Он водит рукой между собой и Пёрышком, не в силах вымолвить то, что пришло ему в его похмельную голову. Пёрышко взирает на него совершенно бесстрастно, а затем, пару раз мигнув, изрекает: – Если ты имеешь в виду половой контакт, то к моей большой печали между нами ничего не было, Рик. Облегчение, которое испытывает Рик (он не выебал дочку лучшего друга, и ему не свернут шею сегодня), настолько велико, что он даже позволяет себе ответить на бесхитростный птичий флирт. – Мне лестно, конечно, но ты ещё слишком мала. Лет через пять приходи, и посмотрим. – Я запомню твои слова, Рик, – говорит Пёрышко спокойно, и ему становится слегка не по себе, но потом перья на её голове топорщатся, что, как он помнит, означает улыбку. – Только посмей прыгнуть в постель к этому человеку, Пёрышко, и я выпорю тебя, – Птичья личность входит в дом с корзинкой червей, и Пёрышко снимается с кресла, чтобы забрать у отца их будущий завтрак. – А тебя уничтожу, Рик Санчез, если притронешься к моей дочери. Эти слова звучат как шутка, но Рик знает: если понадобится, Птиц превратит их в правду. – Ты опять разбросала вещи, дорогая. Приберись, прошу тебя, а потом накрой на стол на троих. Пёрышко, недовольно фыркнув, тем не менее послушно выполняет приказы отца – украшенный перьями лифчик благополучно убирается прочь. Птицеличность гладит дочь по голове и возвращает внимание гостю. – Я знаю, что не могу требовать от тебя большего, чем позволяет твоя натура. Но прошу тебя уважать традиции птичьего племени. Если речь не идёт о продажных отношениях, мы делаем секс исключительно по любви. Рик даже не пытается сдержать гогот. Как будто бы, блядь, Птица не было там, на его собственной свадьбе, когда ебучая малолетняя сука перестреляла всех его гостей. Птиц и его дочь оба смотрят на него совершенно одинаково осуждающе. Рик привык относиться к девчонке как к выродку суки Тэмми, но теперь он видит, как она похожа на отца. – Это правда. Пёрышко раскладывает червей по тарелкам, с внутренним смирением Рик замечает, что и ему приготовили одну. – Тот факт, что моя мать была шпионом, не повод считать, что она не любила моего папу. Иначе я не смогла бы появиться на свет. Яйцо рождается от любви. Пёрышко раздаёт всем приборы – две специальные вилки с одним изогнутым зубчиком, предназначенные для того, чтобы прижать к тарелке и нанизать живого извивающегося червяка. Потом, к вящему облегчению Рика, она приносит несколько бутылочек с разными соусами и желает всем приятного аппетита. Рик вонзает вилку в самого жирного червяка и думает, что если сказанное Пёрышком не просто красивая присказка, а реальная особенность птичьего спаривания, то в данном случае Птиц отрабатывал за двоих, раз его любви хватило для оплодотворения. После обеда, столь же питательного, сколь и омерзительного, Рик, вполне пришедший в себя, вежливо откланивается, дабы дать гостеприимным хозяевам возможность отдохнуть от чрезмерно задержавшихся гостей. Но внезапно оказывается, что у тарелки неисправен двигатель, и ему придётся задержаться ради ремонта. – У меня много дел, но Пёрышко может помочь, – говорит Птицеличность, когда Рик, заикаясь немного сильней чем обычно, обрисовывает ему масштаб проблемы. – Девчонка смыслит в космических двигателях? – Она унаследовала лучшее от своей матери, включая гиперсексуальность, любовь к оружию и аналитический склад ума. Птицеличность удаляется, и Рик, который не уверен, что всё из этого «лучшее», пожимает плечами. В конце концов, какая ему разница, если Пёрышко способна держать паяльник?.. Она действительно справляется с этим, равно как и с подношением гаечных ключей нужного размера, и работа идёт довольно споро. – Твой... твой отец не боится, что я между делом растлю тебя? – осведомляется Рик из-под капота, протягивая руку за отвёрткой. – Он доверяет тебе, хотя я бы не стала. «Ах вот как», – бормочет брюзгливо Рик, но на самом деле почти не сердится – он привык к тому, что Птицелюди не скрывают своих мыслей. Тем более девчонка права – он бы и сам себе не доверился. Наконец двигатель восстановлен, прощальная чашка чая выпита, и Рик покидает птичью обитель, получив даже крайне незаслуженный клевок в щёку от Птичьей дочери под прожигающим кости взглядом самого Птица. Он правит медленно, наслаждаясь чёрной пустотой за окном и долгожданной крепостью водки из фляги. Между глотками он проверяет свой телефон: пока он развлекался, человек двадцать пыталось связаться с ним по поводу всякой мороки вроде сделок с запрещёнными веществами, поставок оружия и так далее. Среди сообщений от клиентов, примерно посередине, как монетка в куче дерьма светится голосовое от Морти. Он пролетает примерно тысячу световых лет, прежде чем нажать на кнопку воспроизведения. «Эй Рик, всё нормально... то есть... ну, я типа понимаю, мы, эм, обдолбались и понеслась, и-извини, что втянул тебя в это, о-окей? Не загоняйся об этом, это просто таблетки. Надеюсь, скоро увидимся». Растерянно и более высоким, чем обычно, голосом – от волнения. Рик жмёт на серый треугольничек ещё раз, потом ещё и ещё, и так до тех пор, пока не выучивает наизусть каждый момент, когда Мортин голос срывается, или он заикается, или переглатывает, а один раз, кажется, нервно облизывает пересохшие губы. К тому моменту, когда сообщение Морти прочно поселяется в его голове, словно любимая песня в детстве, до последней ноты, он замечает, что всё время, пока слушал его, держал курс к Системе. Не то чтобы он соскучился по Джерри, или по своей ебанутой дочери, или по её неврастеничной копии... Но они его семья, и раз уж он всё равно потратил уйму топлива, то почему бы и нет. Над штатом Вашингтон светит Луна, когда он приземляется, стараясь всё делать бесшумно. Ворота гаража не распахнулись, встречая его, наверно, за месяцы его отсутствия что-то сломалось, утром он посмотрит, а сейчас просто пройдёт в гараж через кухню. Щелчок предохранителя не спутаешь ни с чем. – Кухня, включи свет, – приказывает Рик, и когда свет загорается, он обнаруживает, что навёл пушку на собственную дочь. Или её клона? Похуй. – Сколько лет, сколько зим, – «космическая» Бет не торопится опускать ствол, исходя из чего Рик догадывается, что вовсе и не был принят за грабителя, проникшего в дом под покровом ночи. – Да ладно, неужели меня не было так долго, что вы успели заскучать, а потом и обидеться? – пытается Рик, но судя по тому, что пушка все ещё направлена ему промеж глаз, у него не получается. – Ты даже не помнишь? О боже. Хотя неудивительно, судя по тому, как ты еле на ногах держался. Вздохнув, Рик первый опускает ствол, чуть помедлив, Бет тоже прячет свой обратно в кобуру, надетую поверх ночной рубашки. – Ты спишь с оружием? – Это буквально спасало мне жизнь несколько раз. Рик наливает себе воды из-под крана, пьёт, он не хочет спрашивать, но знает, что должен спросить. – И-и-и чего я натворил? – Серьёзно не помнишь? Он разводит руками. Уж она-то должна знать больше всех о его отношениях с бухлом. – Ну, ты начал с того, что притащил в дом каких-то своих друзяшек, ещё более в стельку, чем ты, если это вообще возможно. Вы бухали в гараже до утра, орали песни, а потом вышли во двор, плясали ритуальный танец вокруг дома, причём в ритуал входила стрельба экскрементами по соседским заборам. А под конец вы сожгли Джеррины ульи. Он был очень зол. Больше половины пчёл погибло, он едва успел спасти королеву. Всё это она рассказывает очень спокойно, практически меланхолично, но он знает её так же хорошо, как она его, и знает, что минуту назад она была готова нажать на курок. – Ладно. Судя по всему, ты не собираешься орать всю ночь или что-то поджигать, так что я иду спать. Увидимся утром. Она уходит, оставляя его одного допивать воду и переводить дух. Сверху слышатся шаги, хлопает входная дверь. Он подходит к окну. Джерри в пижаме бежит через двор к своим новым ульям, по очереди перетаскивает их в подсобку. Рик усмехается: как будто он не сжёг бы ульи вместе с подсобкой, если бы захотел. Утром «домашняя» Бет довольно приветливо, несмотря на его предыдущее поведение, встречает его, они завтракают вчетвером, в основном делясь новостями об успехах детей. Саммер учится в колледже на другом конце штата, снимает комнату вместе со своим новым парнем, приезжает редко, да и звонит не то чтобы часто, рассказывает Бет, и все понимающе кивают. Рик в основном молчит, стараясь, чтобы его рот был занят едой, он мог бы поделиться успехами Морти, но не то чтобы ему сильно этого хотелось. Когда все разбредаются по своим делам, он проверяет гараж – чинит ИИ, которая успела закрутить роман с соседом и самовольно выкинула Рика из своих протоколов, набивает карманы всякой нужной мелочевкой – и уже почти засунув зад за штурвал, вспоминает о реактивах, пылящихся под его раскладушкой, которые пропадут, если их не использовать в ближайшее время. На самом деле ему просто хочется пройти мимо Мортиной комнаты, а может и заглянуть в неё, но он не собирается признаваться себе в этом. Комната Морти выглядит в точности так же, как когда он был тут в последний раз. Те же плакаты с голыми бабами и космосом, те же игрушки, расставленные на полках – штуки из Мортиного детства и их приключений. Та же настольная лампа в форме слона из его собственного детства. Кровать заботливо застелена отглаженным чистым бельём, как и на его раскладушке – малышка Бет никогда не устанет заботиться о членах своей семьи, даже если они все из разных измерений, даже если они не собираются домой в ближайший месяц или два. Даже если они устраивают дома попойки с ритуальным сжиганием ульев. Наволочка украшена узором из маленьких ракет – как будто Морти ещё малыш, первый раз услышавший о космосе по телевизору. Всё это слишком хорошо для него. Весь этот домашний уют, эти утренние шкворчащие оладьи. Доброта Бет, которая вечно прощает ему беспредел, который он вечно творит. Мортины ласковые, бесхитростные, ни черта не значащие прикосновения. Всё, что он заслужил – бесконечные погони и перестрелки, вечная беготня в попытках забыть о бессмысленности собственного существования. Бесконечная борьба со Вселенной и с самим собой, в конце оборачивающаяся одним и тем же – саморазрушением. Реки бухла, тонны стаффа, всё, что способно убить его вечно мятущийся мозг хотя бы на время. Прекрасный и загадочный космос, который можно изучать вечно. Существа, окружающие его, остающиеся с ним некоторое время, а потом уходящие дальше или наоборот отстающие, но все как на подбор опасные и непредсказуемые, страстные и безжалостные, в точности как он сам. Всё, из чего состоит его жизнь. Его близкий и почти самый лучший друг был когда-то страстным, опасным и безжалостным, и когда-то им так весело было вместе разрушать и саморазрушаться. Может быть, он и сейчас такой, где-то в глубине своей птичьей души, под маской заботливого отца. Может быть, он согласится помочь бывшему лучшему другу надрать жопу одному скользкому хрену, задолжавшему пару лямов за прототип нейтронной пушки и несколько кило чистейшего в Галактике кокса. Птиц не соглашается. – Я слишком стар для этого дерьма, – изрекает он глубокомысленно, выклёвывая блоху из перьев. – А ещё у меня дети. «Дети» издают похожий на карканье смешок, но под суровым взглядом отца воздерживаются от комментариев, и они втроём продолжают проводить субботний вечер за чайником грибного отвара, в котором, как подозревает Рик, присутствует некоторое количество экстракта червей, а так же мухоморы. Но потом, когда вечер закончен, и Рик откланивается, Пёрышко вылавливает его возле тарелки. – Я могу помочь тебе, Рик. Я умею стрелять и я хорошо летаю, я была бы хорошим напарником. Первое, что хочет сказать на это Рик – категорическое «нет», но он видел собственными глазами, как Пёрышко откусывает голову гигантскому пойманному ею в воздухе летающему громфломиту, он знает, кто её родители, у него нет напарника, и он говорит: – А что ты скажешь отцу? – Ничего. – он закатывает глаза, разворачиваясь, чтобы сесть в корабль, но она продолжает. – Рик. Пойми, Птицепапа чересчур опекает меня. Я не такая беспомощная, как он воображает. Он сам в четыре года уже командовал отрядом наёмников. Моя мать была главой отдела ЦРУ в семнадцать. Мне скучно сидеть на этой грёбаной ферме и целыми днями солить червей на зиму. Я сказала ему, что иду по магазинам, и он ничего не заподозрил. – А если... если с тобой что-то случится? – Ничего не случится, – она уверена, как древнегреческий оракул, как прогноз погоды, как земная новостная программа. – Я могу за себя постоять. И за тебя, если понадобится. Особенно если что-то твоё постоит для меня, – Пёрышко поигрывает бровями, и Рику становится смешно и немножко плохо. На сколько частей его расчленят, если Пёрышко подстрелят, спрашивает он себя. И отдает ей второй бластер из своего кармана. Издав торжествующее уханье, Пёрышко запрыгивает в тарелку. По пути в рукав Стрельца, где скрывается Скользкий Тип, Пёрышко выведывает у Рика подробности его плана, а потом как ни в чём не бывало заявляет: – Я знаю, что вы с Птицепапой были любовниками. Рик чуть не бросает штурвал от неожиданности. – Но насколько я знаю, ни один из вас не снёс яйца. Ты водил вокруг пальца моего Птицепапочку, не так ли? Вцепившись в штурвал, Рик косится на птичьи коленки, на которых лежит собственноручно им переданный девчонке бластер. Какой, чёрт возьми, правильный ответ у этой загадки? – Я, я был честен с ним. Предложил ему всё, предложил ему чуть ли не жениться, если хочешь знать. Это он под конец воротил клюв от меня, может, может быть, это он водил меня вокруг когтя? Пёрышко смеётся, что больше похоже на клёкот, и до Рика доходит – его взяли на понт. – Смеёшься надо мной, неотёсанная девчонка? – Неотёсанная? Не говори этого моему отцу, он так пыхтел надо мной... я имею в виду, над моим воспитанием. Но ты прав, ты выглядишь довольно смешно, когда пугаешься. Конечно, у двух мужиков не может быть яйца, как и у двух персон женского пола, неужели ты, гениальный учёный, этого не знал? С помощью Пёрышка Рик выколачивает долг из Скользкого Типа за считанные минуты. Пёрышко то ли с материнской кровью приобрела любовь к заковыристым пыткам, то ли воспитание в семье бывшего террориста сыграло свою роль, но со своей задачей она справляется лихо, оставив клиента с половиной зубов, тремя четвертями положенного количества пальцев и стойкой уверенностью в том, что дорогу Рику и его новой напарнице лучше впредь не переходить. В благодарность за помощь Рик предлагает сводить её в Космо-Молл, где она смогла бы накупить шмоток, о которых всю жизнь мечтала, но она вежливо отказывается. – Как по-твоему я обьясню папе, откуда я взяла деньги на шоппинг? Он тут же потащит меня к венерологу. Лучше возьми меня с собой в следующий раз, особенно если понадобится кого-нибудь грохнуть. От её хищной улыбочки становится немного не по себе, но килограмм кокса, надёжно спрятанный под заднее сиденье, сглаживает негатив. С тех пор они встречаются пару раз в неделю, и Рик не спрашивает, какого сорта лапшу она вешает на уши своему отцу – не заостряя внимание, легче сделать вид, что ничего не происходит, и они никого не обманывают. Пёрышко действительно умеет летать, умеет стрелять и драться, и ему нравится её странный, местами неуклюжий юмор. Пока у них нет проблем с её батей – его всё устраивает. Иногда им везёт меньше, чем обычно, и перед отправкой домой Рик штопает её разорванные крылья, или восстанавливает выбитый глаз, или вылечивает перебитую лапу. Она держится стойко, истеря гораздо меньше, чем Морти когда-то, и каждый раз Рик клянётся себе, что это было в последний раз, но потом наворачивается очередная охуенная сделка, и он снова строчит ей сообщение. Иногда по дороге домой они заезжают пожрать мороженого и рассказывают друг другу истории о своих неудачных свиданиях и всяких трешовых моментах из детства, которых всегда полно у странных детей странных родителей. Пёрышко продолжает в шутку подбивать к нему клинья, и это скорее веселит его, чем раздражает. Однажды он чуть не проговаривается по поводу своего отношения к Морти, но вовремя одумывается, вспомнив, что его внук дружит с Птичьей дочерью (с кем он, блядь, вообще не дружит, маленький экстравертный ублюдок?). Он приезжает в гости к её отцу, потому что он всё ещё его почти-лучший друг, несмотря на то, что раз в пару-тройку дней пиздит его дочь из-под его присмотра в качестве наёмной силы. Морти пишет ему, нечасто, но регулярно, всякую милую ерунду вроде «Эй бро, трава пересохла, поджидая тебя», или «Эй Рик я знаю ты заменил меня, передавай ей привет, заходите в гости вдвоём, как будет минутка, у меня есть Мерло из червей», или «Эй чувак, я СОСКУЧИЛСЯ, ты в край охуел игнорить меня». Он шлёт ему фотки – себя на фоне колледжа, себя с косяком в зубах, Джеррины новые ульи, Саммер в лифчике и трусах, загорающую на заднем дворе. Рик всегда всё читает и пересматривает фотки, но никогда не отвечает. Он приезжает навестить Смитов, потому что он всё ещё член их семьи, и он никогда не делает этого, не убедившись, что Морти нет дома. И так всё и тащится, не очень-то круто, но довольно удовлетворительно по сравнению с альтернативой, которой мог бы быть наркомарафон или самоубийство. Пока он не встречает Морти на вечеринке у внезапно отыскавшегося и вполне себе живехонького Сквончи, куда его затаскивают Птиц с дочерью. Его сердечный имплант коротит, когда он видит Морти среди гостей, и в тот же самый момент Морти видит их всех, и машет им, и Пёрышко машет ему в ответ и тащит их к нему навстречу, и возможность нахуй сбежать безнадежно проёбана. Морти такой же бледный, лохматый и тощий, каким был в их последнюю встречу, и так же искрится улыбкой, и настолько красивый, что это пиздец. Общительный мелкий мудила чмокается в щёчку с Пёрышком, жмёт крыло Птицу, а потом обнимает его, как будто не он тот чувак, который пустил всё по пизде, и его снова слегка коротит. Мортины пальцы, скользнувшие по его спине, волосы, мазнувшие его шею – то самое, от чего он так долго отказывался. Как приход после того, как месяц попускался. Сквончи встречает их всех, радостно вереща и тут же всучивая всем стаканы. Они обмениваются новостями, галдя наперебой, Рик толком ничего не слышит, но у него получается разобрать примерную суть Сквончиного спасения, годами растившего выбитые зубы, чтобы трансформироваться и сбежать из бетонной ямы, в которую его бросили федералы. Гости прибывают один за другим, толпа становится всё шумнее и разношёрстнее, и всё это всё сильнее напоминает ту последнюю вечеринку, и Рик надеется, что это не станет слишком похоже. Морти, кажется, знает всех вокруг (что, если честно, не перестаёт удивлять Рика: парень, у которого не было ни одного друга на Земле, чувствует себя совершенно свободно среди инопланетян), некоторое время они по очереди здороваются со всеми, и Рик то и дело ловит на себе его взгляд, но спустя тридцать или сорок «как поживаете» желающие поздороваться с ними пришельцы заканчиваются, и они наконец остаются одни. Морти улыбается ему своей дурацкой умильной улыбкой, и Рик смиряется с судьбой. – Привет, мудила. Не заебало игнорить меня третий месяц? Рик открывает рот, собираясь рассказать Морти о том, как он был дохуя занят всё это время, но Морти перебивает его. – Забей. Лучше выйди со мной на улицу и помоги затестить траву, которую мой сосед вырастил у себя на чердаке ещё месяц назад. Выбираясь из ямы, Сквончер, похоже, ограбил казну федералов: его вечеринка проходит в шикарном бунгало на берегу океана, окружённом кокосовыми пальмами, фигурками фламинго и уличными джакузи. На улице даже шумнее, чем в помещении, но им удаётся найти относительно тихий уголок на одном из расставленных повсюду диванчиков неподалеку от чилл-зоны. Огонёк зажигалки отражается в Мортиных глазах, тень от него на секунду вырисовывает морщинку между его бровей, когда он затягивается. – Ну как? – спрашивает Морти, когда приходит очередь Рика делать затяжку, и тот одобрительно мычит, не спеша выпускать дым. – Н-н-нормально, ага. Это с-с-старина Билли, настоящий талант. Рик думает, что давненько не слышал, как Морти заикается. Он, правда, вообще давненько не видел Морти, но в то время, когда они виделись часто, он почти не слышал, чтобы Морти заикался. Сам Морти признался ему, что ему помогает трава, но Рик заметил, что заикание возвращается, когда Морти куда-то торопится. Или нервничает. Мысль о том, с чего бы Морти сейчас торопиться куда-то, а уж тем более нервничать, лениво ворочается в башке у Рика, но когда Морти, выкинув бычок в траву, сползает с их дивана и устраивается на коленях промеж его ног, он успевает схватить Морти за руку до того, как тот прикоснётся к нему. – Какого... какого чёрта ты делаешь, Морти? В темноте ему не видно Мортиного лица, но он видит, как Морти нервным жестом заправляет за ухо выбившиеся из пучка волосы. – В-в-в прошлый раз я затупил как идиот. Вот, решил всё исправить. Морти тянется к ширинке на его брюках свободной рукой, Рик ловит и её. – Это была ошибка. Он тянет его наверх, усаживая обратно на диван, и только тогда отпускает его руки. – Ты... ты слишком хорош для этого дерьма, Морти. Лучше... лучше давай ещё пыхнем. Твой с-с-старина Билли настоящий талант. Он заикается прямо как Морти, заразившись от него каким-то дурацким волнением. Как будто это ему девятнадцать, как будто это у него нет мозгов, как будто это он только что пытался проделать что-то донельзя странное вроде попытки сделать минет собственному дедушке. – А ты? Морти бормочет еле слышно, перед тем как поджечь косяк, Рик даже думает, не послышалось ли. – Что? – Ты не слишком хорош для такого дерьма? Рик затягивается и выпускает дым в небо, где он красиво закручивается и рассеивается на фоне предрассветного неба. – Я не слишком хорош для абсолютно... абсолютно любого дерьма. Я и дерьмо, мы блять созданы друг для друга, Морти, неужели ты не заметил. Морти смеётся всё так же тихо, забирает у него косой, и некоторое время они молчат, откинув бошки на спинку дивана и таращась на клубы сизого дыма, уходящие в светлеющее небо. Рик думает, что с этих пор Морти больше никогда к нему не притронется, но потом Морти, как раньше, роняет свою психованную башку на его плечо и прижимается к его боку, как будто они просто два ганджа-бро, зависших на пляже до рассвета, и это в блядскую сотню раз хуже. Рик сидел бы так блядскую сотню лет, но их друзьям приспичивает отыскать их и заставить участвовать в каком-то запутанном квесте с поиском сокровища и разгадыванием логических загадок. Их ставят в разные команды («Чтобы у нас тоже были шансы», объясняет Сквончи, чья команда соревнуется с командой Птичьей Личности, забравшей себе Рика), и это даже могло бы быть весело, если бы Морти не витал в облаках, задумываясь на каждом ходу и настолько лажая, что ржёт даже Пёрышко, не особо блещущая эрудицией. Они уделывают команду Сквончи, найдя сокровище за десять ходов. Кот демонстративно рвёт на себе шерсть, подвывая что-то о том, что поставил не на ту лошадку, но Морти даже не замечает. Рик, который занят тем, что делит сокровище поровну между членами своей команды, видит, как Морти обнимает кота на прощание, достаёт портальную пушку, озирается вокруг. – Что, Морти, карета превращается в тыкву? – ехидно спрашивает Рик, подкрадываясь сзади, и Морти, подскочив от неожиданности, оборачивается. – У меня лекции через три часа, – Морти краснеет, оправдываясь, интересно, отчего, думает Рик – оттого, что в свои девятнадцать вынужден валить с вечеринки, как малолетка, или оттого, что признался, что жертвует сном ради встречи со своим дедушкой? – Увидимся, Морти. – У-увидимся, Рик, – одарив его кривой улыбкой, Морти исчезает, и Рик спешит обратно к своей команде, которая уже принялась делить его долю. Они не видятся ещё пару месяцев, а может, и все четыре – Рик слишком занят, чтобы считать: радиоактивные изотопы сами себя не накопают, а биомеханическое оружие само себя не изобретёт. Морти иногда пишет, но он не открывает его сообщения, и чем дальше, тем проще убедить себя в том, что всё в порядке, и что вполне можно жить, обходясь без живой мебели с памятью формы. Без сладких косяков напополам, без ничего не значащих (значащих так дохуя) прикосновений. Они с Пёрышком несколько раз чуть не палятся: то она забудет вернуть Рику его бластер, и он торчит, поблескивая, из-за ремня на её кожаных штанах; то Рик забудет убрать ей синяк со скулы, и она сидит за столом, уткнувшись клювом в тарелку, опуская голову так низко, чтобы перья закрыли лицо. Птичья Личность не замечает – или не придаёт значения, так как доверяет им – доверяет ему. Рик точно не заслуживает такого лучшего друга. Свои эксперименты он проводит в подвале у Смитов, не утруждаясь подниматься наверх даже на завтрак. Скорее всего, они и не подозревают, что он там, а если и подозревают, то не горят желанием вытаскивать его оттуда. Но когда календарь на его планшете верещит, напоминая о дне рождения дочери, он знает, что не имеет права отсидеться внизу или свалить по неотложным делам. Распихав по карманам подарки для обеих Бет, он открывает портал возле двери их дома – его малышкам стукнуло сорок, он не может показаться невежливым, ради Бога, он даже напялил костюм и купил цветы. Дверь открывает Саммер в платье для беременных. – Ошиблись адресом, – говорит она, мельком взглянув на него, и закрывает дверь перед его носом, через секунду – он успевает почесать нос и подбочениться – открывает снова. – Да ладно, – говорят они хором, оглядывая друг друга, и Саммер даёт ему пройти, а потом они обнимаются, осторожно и нежно, как и положено дедушке и его беременной внучке. – Ты выглядишь... странно, – говорит Саммер, забирая у него букеты. – Но знаешь, мне нравится. – Я бы сказал то же самое, Сам-Сам, если бы знал хотя бы приблизительно имя своего будущего внучатого зятя, – ворчливо отзывается Рик, пытаясь определить срок по степени выпирания рюшек на пузе. – О, мы не собираемся жениться, – говорит Саммер достаточно легкомысленно, чтобы в Рике не проснулось желание убивать немедленно. – Просто, ну знаешь, что-то вроде совместной опеки. Мы слишком молоды, чтобы так рано связать с кем-то жизнь. – Не вопрос, Саммер. Но все же скажи мне его имя, чтобы я знал, из кого мне выбивать дерьмо, когда он откажется от вашей... как ты сказала? Совместной безответственности. Саммер фыркает, говорит ещё что-то о совместной опеке и о том, что такому старому мухомору, как он, не понять современных нравов, но он не слышит – в дом входит Морти, и он не один. Они определённо земляне, они очень милые, настолько милые, что придушить охота, и по их внешности совершенно невозможно определить их пол, так что Рику приходится попридержать свои шутки о том, что его внуки, кажется, решили расплодиться хором. – Привет, Саммер. Привет, Рик, это Ли, – ни черта не проливая свет на загадку гендерной принадлежности, Морти представляет свою подружку (дружка?) только ему, из чего Рик делает вывод, что Саммер (а значит, скорее всего и все остальные) с ними уже знакомы. Всё-таки нужно было хотя бы перед приездом прочитать те смс от Морти. Рик вежливо здоровается с Ли, вежливо выслушивает ответное приветствие, сканируя, отмечая каждую мелочь: стыдливо краснеющие щёки, застенчивую улыбку, обесцвеченные кудряшки до подбородка, на котором не видать ни единой щетинки. Сучье создание будто создано для его внука, и хотя несильно похоже, что у них уже был секс, всё должно быть довольно серьёзно, учитывая, что Морти ещё никого не приводил домой. У Рика прямо сейчас с собой около десятка способов исподтишка убить вероятного/будущего любовника его внука, как то: нервно-паралитический яд с отложенным действием; выводок нано-ботов, запрограммированных отключать иммунитет; парочка штаммов сибирской язвы и бубонной чумы; радиоактивный излучатель; микро-бомба, срабатывающая от удаленного детонатора, и ещё какие-то штуки, которые так долго болтаются в его кармане, что он успел забыть, что там. Если бы он был хотя бы на пару бутылок водки пьянее. Если бы дело было не на блядском дне рождения его чудо-дочери. Он бы, блядь, так и сделал бы. Он бы придушил этих Ли, не сходя с места, не притронувшись к ним мизинцем. А потом Морти просто закрыл бы перед его носом дверь. И это был бы последний раз, когда он его видит. Рик редко радуется, что не в говно, и этот раз именно из таких. Появляются Бет, и он обнимается с каждой, всучивает им подарки. Одинаково смеясь и краснея, они открывают коробки, недоуменно вглядываются в содержимое... меняются коробками, целуют его в щёку – каждая со своей стороны. «Космическая» Бет шутит по поводу того, что перепутать подарки всё же не так паскудно, как перепутать дочерей, «домашняя» Бет хохочет и суёт ему локоть под ребро, из чего он делает вывод, что старые (и не очень) обиды забыты. Впрочем, на всякий случай он не смеётся. Появляется Джерри, они обмениваются сухими приветствиями. Джерри осведомляется, не нужно ли ему спрятать ульи на этот раз, Рик уверяет его, что всё будет в порядке. Потом Джерри приносит торт, судя по степени скособоченности, изготовленный им вручную, с надписью «С днём рожденья, милые» и двумя такими же скособоченными свечками. Бет задувают свечи, Джерри раздаёт всем торт, разливает шампанское по бокалам (неудачница Саммер, забеременевшая раньше, чем ей стало можно бухать, получает газированный сок). Все радостно пьют, перебивая друг друга, выкрикивают тосты, Рик тоже участвует в этом – какая же прекрасная у них, чёрт подери, семья. Он был бы по-настоящему счастлив, если бы не мечтал залезть в штаны к одному из членов своей прекрасной семьи – да там и остаться, на все сто лет. Когда шампанское выпито, они приглушают свет и включают музыку; Джерри приносит ещё вина и закуски. Морти и его зазноба не делают ничего, от чего захотелось бы шлёпнуть себя по лицу или закатить глаза – не танцуют в обнимку, не кормят друг друга оливками с вилочки – но он всё равно не может не бросать хмурые взгляды в тот угол, где они сидят слишком близко, почти прикасаясь плечами и негромко о чём-то переговариваясь. Не может не представлять, как Морти берёт их за руку, кладёт им голову на плечо, когда они остаются наедине. У него куча дел (враги сами себя не победят... изотоп сам себя не накопает, водка, блядь, сама себя не выпьет. Шлюхи сами себя не оттрахают!), и он отпрашивается недалеко от полуночи, получив ещё парочку обнимашек и нежных дочерних поцелуев. «Домашняя» Бет говорит, что всегда ему рада, особенно когда он ничего не поджигает, и он знает, что она имеет это в виду. Шлюхам приходится трахать себя самим, потому что вместо того, чтобы как крутой, не первой молодости, но всё ещё крепкий перец пойти в разгул, он выбирает приволочься под дверь к своему чудесно спасшемуся, когда-то самому лучшему другу и провести пару часов на его кухне, вспоминая прошлое. – Что-то мы совсем сосквончились, бро, –говорит кот спустя одиннадцать бонгов и четыре литра его собственного хенд-мейд самогона. – Только представь, когда-то нас боялась вся Галактика, в награду за нашу поимку Федерация давала сквончовий миллион! А сейчас, ну на кого мы похожи. Два старых пердуна, сидят на кухне и бухают. – И-и что ты предлагаешь, братан? – От стариковских морщин нет ничего лучше сквончовьей заварушки, считает старина Сквончи. – Ты как всегда прав, – вздыхает Рик, и они принимаются собираться: бестолково, то и дело промахиваясь мимо кармана, роняя что-нибудь смертельно опасное на пол, периодически ржа друг над другом и над ситуацией в целом. Потом их отпускает, но решение поучаствовать в заварушке остаётся, и Рик предлагает взять с собой Пёрышко. – Птиц послал меня лесом, зато оказалось, что у его дочери яйца покрепче будут. Мы, мы таскаемся по галактике, пока он думает, что его деточка занимается шоппингом. – Птичья дочь? Ты рехнулся, братан. Я конечно польщён, что ты включил меня в сквонченый круг доверия, но не накроется ли всё сквончем, если Птиц всё узнает и решит надрать нам наши сквончёные жопы? – с тревогой осведомляется Сквончи. – Да и будет ли толк от неё в бою? Она же даже моложе Морти, нет? – Может, и моложе, но форы даст ему на несколько лет. По сравнению с ней мой внук просто кусок унылого пацифистского дерьма. Всё, чему Морти приходилось учить, у Пёрышка будто в крови. Она прирождённая убийца, братан, сам увидишь. Идеальный, блядь, напарник. Сквончи запирает входную дверь, прячет ключ под коврик. – Тебя всегда тянуло к тем, кто на тебя не похож, братан. – Иди нахуй, братан. Пёрышко не против превращения их боевого дуэта в трио, только предупреждает их, что если кто-то сдаст её отцу, то она отклюёт ему его рыжие обвислые яйца, на что Сквончер, нисколечки не обидевшись, уверяет, что вовсе не желает заиметь на старости лет такого врага, как её твёрдоклювый папаша. – Так и в чём план? – спрашивает Птенчик, когда они уже в тарелке на полпути в рукав Стрельца, и Рик в очередной раз поражается, насколько же с ней проще: Мортин тощий зад было не запихнуть в корабль, пока он не узнавал, зачем и куда они летят, а узнав, не устраивал хорошей истерики. Сквончи, как тот, кто больше всех любит потрепать языком, объясняет план: похитить у федералов квантовый компьютер и взломать их сервера по всей Галактике. – Вы издеваетесь, – говорит Пёрышко спокойно. – Да если хоть один из нас засветится рядом с их базой, даже просто мимо пролетит... Нас тут же повяжут, а скорее просто взорвут ещё на подлёте. Сквончи мгновенно заводится и принимается, очень эмоционально, защищать свой план. Рик скрывает усмешку: он-то знает, даже если план безумен, основан на десятке случайностей и хреновой куче рисков, а его шансы на успех – чуть меньше одного процента, скорее всего, именно в него Пёрышко вцепится с жадностью, как голодный орёл в добычу. – Отец любит официальные новости, – сообщает Пёрышко, когда Сквончи выдыхается и замолкает. – Если моё лицо засветится по телевизору, меня посадят на домашний арест на полгода, до совершеннолетия. – И что ты предлагаешь? Отсидишься в тачке, пока мы с Риком делаем всю работу? – Нет, что ты. Я просто собираюсь убить каждого, кто увидит моё лицо, так что надеюсь, что у вас достаточно боеприпасов. Рик подмигивает поражённому Сквончи в зеркало заднего вида. Конечно, у них достаточно боеприпасов. Их не подрывают на подлёте и не встречают на входе с ордером на арест. Двое охранников поднимают лапы, сдаваясь, и Пёрышко, верная своему слову, сносит им головы. А потом начинается грёбаный ад, потому что грёбаные федералы устраивают им ловушку и ловят их, как маленьких наивных мышат (потому что не было Морти, чтобы сказать им, что их план говно, шепчет Рику ехидно внутренний голос, но тот с досадой затыкает его). Два с половиной часа кровавых пыток (не ради информации – жуки выросли из этого ещё четыре сезона назад – а просто потому, что месть очищает душу) спустя им наконец удается воспользоваться Сквончовьим клыком и сбежать, без квантового компьютера, но зато с полным набором конечностей, органов чувств и даже – почти что – ногтей. – Это было прекрасно, братан, – хрипит еле держащийся в сознании Сквончи, пока Рик зашивает ему кишки обратно в брюхо. Вся тарелка заляпана кровью, ИИ мчит их обратно в родной рукав Ориона. – Вот это заварушка так заварушка, как в старые добрые. – Вы всегда так проёбывались в дни вашей молодости? – мрачно спрашивает Пёрышко, разглядывая сломанное в четвёртый раз за полгода крыло. Рик думает, не засунуть ли ей в кость титановый штифт – какова вероятность, что она попадёт с отцом на рентген раньше своего совершеннолетия? – Нет! Но это всегда было так же дико и так же кроваво. А потом были реки бухла и шлю... – Мне нужно выпить, – прерывает его Рик, заканчивая штопать его брюхо и переходя к собственному. – Как насчёт... Как насчёт того милого местечка, о котором я тебе сегодня рассказывал? – Ох, братан, ты же знаешь, старина Сквончи никогда не прочь набубениться. Только сначала нам нужно по-тихому переправить юную леди домой, не так ли? – Я с вами. Это ужасно плохая идея, за почти восемь десятков лет жизни Рик не может припомнить ни одного случая, когда бы бухалово в компании малолеток не превратилось в пиздец. Но они так славно попиздились с сучарами-жучарами, потратив годовой запас адреналина, что собственно и было их настоящей целью, и Пёрышко была так охуенно хороша в своей любви к убийству как к виду искусства. Рик думает – она просто заслужила эту тусовку, не меньше, чем они двое. В тихом, можно сказать изысканном (если сравнивать с большинством заведений, в которых Рик предпочитает бухать после того, как заправит кишки обратно себе в брюхо) ночном баре на бете Центавра за хорошие чаевые наливают несовершеннолетним убийцам. Они обустраиваются в укромном углу, куда почти не попадает свет и негромкая музыка превращается в приятный ненавязчивый фон. Их официант – милый, воспитанный ящер, и Пёрышко сразу же принимается строить ему глазки – что поделать, возраст, гормоны. Тот не ведётся, и после ещё одной пары попыток бронебойного флирта Пёрышко в своём неискоренимом оптимизме упархивает клеить бармена. – Ну вот, теперь можно и набубениться, – говорит Сквончер, протягивая Рику пятюню, и тот отбивает её. – Только не забывай поглядывать туда время от времени, чтобы этот сквончовый бармен её не шибко напоил. – Лично я больше волнуюсь за парнишку, – отвечает ему Рик, они ржут и опрокидывают первую пару шотов. На третьей паре за их столиком становится гораздо менее уединённо: местные завсегдатаи узнают их и тут же подтягиваются, каждый вспоминает какую-нибудь общую историю, а потом норовит угостить их, и конечно они просто не могут отказаться. Когда начинается второй круг шотов и историй, Сквончи уходит отлить и задерживается достаточно долго, чтобы его отсутствие заметили. Кто-то орёт, что нужно оставить в покое старину Сквончера («Пускай себе посквончит спокойно!»), но Рик не любит, когда его друзья теряются из виду на вечеринках, и идёт на поиски. Сквончи находится в одной из кабинок, мирно спящий в обнимку с толчком. – Эй, приятель, если... если хочешь поспать, предлагаю снять комнату и переместиться туда, – говорит ему Рик, еле складывая слова. Сквончи, не открывая глаз, трясёт башкой. – Нет, старина, на сегодня я, кажется, всё. Того. Пересквончился. Сквончи поднимается на ноги, чуть не снеся сливной бачок. Рик, который и сам, если по-чесноку, уже начинает путать стены с полом и потолком, помогает ему дойти обратно в их угол. Путая имена, Сквончи начинает прощаться, а Рик вдруг обнаруживает, что не хочет домой. – Ладно, братан, спасибо за всё. Заварушка была что надо... и попойка тоже. – И она останется такой, если мы все вовремя разойдёмся по домам, – говорит Сквончи и оглядывается в поисках Пёрышка. – Веди домой девчонку и пиздуй в свою сквончовью кроватку, пьяный ты кусок сквонча. – Я тоже не хочу домой, – говорит Пёрышко из-за его спины, и он подскакивает, вздыбив шерсть и примявкнув от неожиданности. – Разве ты не должна быть дома? Твой батя тебя не хватится? – Мой отец считает, что я сплю. И у него нет привычки заходить ко мне посреди ночи. Они обмениваются взглядами, и Сквончи сдаётся. – Делайте что хотите, упрямые куски сквонча, а Сквончи не желает в этом участвовать и идёт домой. Стерпев несколько дружеских потрёпываний по лохматой спине, Сквончи отправляется домой через портал, а они остаются. Пёрышко ведёт себя хорошо: не сосётся с пришельцами, не пьёт ничего, кроме лимонада, решив, кажется, быть трезвым другом на этой вечеринке, и Рик расслабляется. Ещё больше водки, ещё больше старых знакомых и всратых историй. Так много, что он забывает, кто когда пришёл, и чокается по второму, по третьему разу с одними и теми же типами. Так много, что он забывает, что уже рассказал тот случай, когда он остался совершенно голым и без портальной пушки на планете сексуально озабоченных людоедов, и рассказывает его снова. Так много, что в конце концов все лица сливаются в единую круговерть, и он уже не разбирает, с кем и что он пьёт. Последнее, что он помнит – как Пёрышко приносит ему стакан чего-то, подозрительно напоминающего воду, и спрашивает, не хочет ли он пойти домой. Он просыпается, как ни странно, не в луже бухла и блевоты, не мордой на столе, а в кровати, в одном из номеров этого милейшего заведения, каждый из которых ему известен от угла до угла. Башка ожидаемо трещит, он без штанов, а рядом с ним из-под одеяла торчит чьё-то костлявое плечо и тёмный вихор. С похмелья он хреново соображает и почему-то вдруг пугается, что проебал где-то Морти, а потом он снова смотрит на это плечо, бледное и в веснушках, и пугается ещё сильнее. Мог ли он нажраться до беспамятства, завалиться к Морти и утащить его в этот богом и чёртом забытый клоповник, а потом напоить и для ровного счета затащить в постель?.. Он в душе не ебёт, и при очередном взгляде на голое плечо под одеялом ему как никогда хочется пыхнуть. Он оглядывается по сторонам, находит взглядом свои штаны, что валяются на полпути от кровати до двери, и жалеет, что так и не вмонтировал в мозг телекинетический модуль. Заставляет себя встать, доплестись до штанов и найти в кармане косяк. Рядом со штанами на полу валяется лифчик, и ему тут же становится лучше, а потом снова хуево, потому что долбаный лифчик украшен долбаными перьями. – Блядь, – говорит Рик, и одеяло на кровати сдвигается, являя его воспалённому взору остальную часть встрёпанной Птичьей башки, покрытой волосами вперемешку с перьями, её заспанное личико и её грёбаные сиськи, которые Рик не хотел бы видеть в своей жизни примерно никогда. – Ты, должно быть, ничего не помнишь? – осведомляется Пёрышко, и Рик кивает, благодарный ей за её прямолинейность и отсутствие всякого там «доброго утра» и всякой такой херни. Она протягивает руку, и он передает ей косяк – ну а хули теперь-то. Она затягивается и отдаёт ему косяк обратно, слегка задерживает дыхание, прежде чем выпустить дым, а потом говорит: – Думаю, тебе лучше валить отсюда как можно быстрее. Пока не по... Дверь распахивается, врезавшись в стену с такой силой, что они оба подскакивают, и Рик думает, что зря не проснулся на пять минут раньше. Или не разбудил Пёрышко сразу вместо того, чтобы в ужасе топтаться вокруг. Птичья личность, который стал ещё нетерпимее и ужаснее после всего, что проделали с ним федералы, а потом его бывший лучший друг и любовник, как и его дочь не тратит времени на лишние слова, а просто с порога вспархивает и вцепляется Рику когтями в горло. – Я предупреждал тебя, сукин сын, – шипит Птиц, прежде чем Рик отключается от удушья. Последнее, что он слышит – вопль Пёрышка: «Нет, папа, не надо, постой!..»... а потом система жизнеобеспечения его организма заставляет его мозг снова работать, и он задействует свои кибернетические мускулы, чтобы оторвать птичьи когти от своей шеи. Птиц не будет слушать его оправданий, пока он не привяжет его к стулу, поэтому Рик старается одержать верх над уже, кажется, бывшим другом, по возможности оставив его тело целым. Птиц же в свою очередь и не думает его жалеть, усложняя и без того непростую задачу, и снова потеряв буквально сутки назад восстановленную половину зубов, Рик принимает единственно разумное решение: валить отсюда к чертям. Портальная пушка чёрт знает где, зато ключи от тарелки находятся в кармане халата. Вывернувшись из очередного костедробительного захвата (этот мужик всегда казался ему грёбаной горой мышц на своей червивой диете, небось и член стоит как скала, не зря же девки всегда гроздьями вешались на этого птицына сына), Рик вышибает кибер-плечом оконную раму и успевает запрыгнуть в корабль и завести мотор до того, как Птиц достаёт свою пушку и принимается палить по обшивке. Уже с высоты птичьего полета Рик видит внизу зелёную вспышку (Птиц отправил дочь домой при помощи его блядской портальной пушки!), а потом с земли взлетает корабль и садится ему на хвост. Птиц преследует его до соседней звезды, и кажется Рик напрасно надеялся, что ему не хватит топлива. С патронами у него тоже всё в порядке, судя по частоте, с которой ИИ бесстрастно сообщает о разгерметизации. Оторваться не удаётся, и Рик решает спрятаться на одной из планет и подождать. Всё необходимое для осуществления маневра на корабле есть, остаётся только надеяться, что Птиц поведётся. Подождав, пока Птиц выпустит по нему очередной залп, Рик виляет штурвалом, намеренно подставляя корабль под удар. – И-извини, корабль, – говорит он, поспешно надевая скафандр, пока ИИ в истерике пытается починить сразу несколько десятков пробоин. Он уже выбирается наружу, когда следующим выстрелом тарелку перерезает надвое, и Рик активирует маленькие реактивные двигатели в подошвах скафандра: они достаточно близко к поверхности, воздуха ему хватит, а защитное поле скафандра спасёт от удара с атмосферой – он выживет. Не то чтобы в этом кто-нибудь был заинтересован. Кроме, пожалуй, Морти. Но Рик предпочёл бы сгореть в атмосфере Ю-212-Ж-5 или как её там до того, как Морти узнает о том, как он проебался. Он благополучно приземляется на каменистой поверхности Ю, тут же проводит анализ атмосферы — пригодна для земных форм жизни, стягивает скафандр и вглядывается в вечернее небо. Обломки его корабля метеорами вспыхивают над ним, но корабля Птица не видно — поверил, повёлся? Решил не тратить время? Неважно, главное, что покамест отстал, а ему теперь нужно подумать, как выбираться с этой планетки, на которой, судя по отсутствию каких-либо построек и дыму костров на горизонте, цивилизация как раз достигла освоения каменного резца. У него нет корабля, нет пушки, в его карманах нет достаточного количества реагентов и инструментов, но кое-что всё-таки есть. Через пару часов рысканья по местности ему удаётся отыскать парочку месторождений, и это круто не только в том плане, что у него теперь есть руда, но и в том, что ему теперь есть с чем прийти к местным жителям — в одиночку строя рудник и плавильню, он выберется отсюда дай Бог через год. Местные жители, разряженные в шикарные меховые шкуры, встречают его настороженно, но после парочки фокусов быстро смекают, что перед ними их новый шаман. Рик учит их выплавлять руду из породы, под его руководством они делают простые механизмы для передвижения, обработки материалов и постройки жилищ, а так же очень острые ножи для охоты на свирепых обладателей косматых шкур. Его нарекают богом, дают ему жильё и жену, и в награду он показывает им огнестрел. Всего через неделю у его племени есть двигатель внутреннего сгорания, ружьё и гаубица, и Рику с большим трудом удаётся отговорить вожака от идеи тут же отправиться завоёвывать соседние племена. Лучше научи их тому, что умеешь, заставь платить себе дань, и они помогут тебе одолеть тех, кто откажется, говорит Рик вождю, и через три часа раздумий с кальяном и возлияниями тот дарит ему ещё одну жену. Пока вождь заключает союз с племенами, Рик мастерит новый корабль во дворе своего примитивного, но весьма уютного домика из толстых и лёгких стволов местного тростника, построенного для него двумя его жёнами. – Ты хочешь, чтобы мы помогли тебе в бою с другим богом, не так ли, Рик? – осведомляется вождь, когда вечером они коротают досуг за стаканом тростниковой водки и косяком. – Ты очень умён, Туу-Тикки, – отвечает Рик, наполняя их чаши в третий раз. – У меня действительно есть проблема, которую вы помогаете мне решить, но это не война с другими богами. Этого бога вам не победить. Я просто хочу уйти туда, откуда пришёл, и я уеду домой на корабле, который сделал из вашего металла на ваших плавильнях. Они молча курят, а потом вождь встаёт со своего стула, искусно выточенного из белого мягкого камня, и кланяется ему. – Спасибо тебе, Рик Санчез, что не стал покорять нас и что научил нас тому, что знаешь. Надеюсь, у тебя получится добраться до дома. Знай, что ты всегда можешь вернуться, и я, и мои дети, и мои внуки всегда с радостью встретят тебя. – Спасибо и тебе, вождь Туу, за твою помощь и гостеприимство. У тебя прекрасное племя, вы живёте в райском месте, и я бы остался тут на год или на два, чтобы научить вас ещё чему-нибудь, но там, откуда я прилетел, остался мой друг, который на меня гневается, и мне нужно решить наши дела. Ты понимаешь меня. Рик так же церемонно кланяется вождю, который оказался смышлёным типом и просто неплохим чуваком, а потом они обнимаются, и Рик возвращается домой. Его корабль готов, и он говорит Майе и Минне, что собирается улетать. Они покрывают его тело поцелуями и слезами, уверяют, что всегда будут ждать и любить его, и ублажают его плоть ночь напролёт, и он принимает их ласки с благодарностью, как и всё, что подарило ему это племя – заслуживает он того или нет. Наутро он снова жарко обнимается с жёнами, прощается с вождём (и внезапно получает от него довольно приличный дружески-прощальный минет, что неловко в той же степени, что и приятно) и после небольшой и трогательной церемонии улетает с Ю. На том топливе, которое ему удалось синтезировать в условиях раннего феодализма, до дома лететь неделю, а ему так охота поспать на нормальной кровати, ещё больше охота в нормальный душ, в нормальный сортир, и ещё больше – бухнуть наконец-то чего-то поизысканней тростникового самогона. Всё это он может получить в мало-мальски приличном отеле... Но оладьев, которые по утрам печёт его дочь, там точно не будет, а он заёбся неделями жрать тростниковую кашу и жилистые бифштексы из костлявых Юианских диких собак, и поэтому ему просто нужно домой. До колледжа Морти лететь всего сутки. Ему не шибко охота встречаться с Морти после того, что он натворил (эй Морти, давно не видел своего дедушку, который как обычно просто обосрался везде, где только мог?..). Но у Морти есть портальная пушка, с помощью которой он окажется ближе к гаражу и оладьям на целых шесть суток, и он решает забраться к нему тайком. В комнате Морти тихо и пусто: ему повезло, его внук на занятиях или где-то шляется. Не то чтобы Рик любил рыться по чужим шкафам, особенно если это шкафы его близких людей, но ему, блядь, сильно надо, и он роется, выдвигает ящики из стола, открывает дверцы шкафов, бегло рассматривает содержимое полок, стараясь не трогать, не вглядываться слишком пристально, не думать, например, о том, что это за четырёхглазое, четырёхрукое существо на фотографии с Морти в обнимку, и что, например, Морти позволял ему делать своими четырьмя руками. Спустя сто часов бесплодных поисков Рик понимает, что его внук, видимо, свалил в какое-то межпространственное путешествие (значит, показывать мультивселенную каким-то сопливым инопланетным сучкам можно, а помочь родному деду набрать 333-его урана – мешающая учёбе хуйня? двойные стандарты, Бетти, ай-ай, как не стыдно!), и ему придётся лететь домой грёбаную неделю. Распахнув дверь, он сталкивается нос к носу с Морти, за которым тащится небольшая свита из укуренных в хлам пришельцев, всех разных рас и полов, насколько он может судить. У всех глаза красные, как фонари, а морды бледные, как свежеотштукатуренные стены их общежития, они держатся друг за друга, пошатываясь и гогоча – прям как он сам со своими приятелями из того далёкого прошлого, когда он сам делал честь какой-то шараге, обучаясь в ней ортодоксальной физике. Морти ржёт вместе со всеми, но когда он видит своего деда в дверях своей комнаты, улыбка тут же сползает с его бледного лица. – Эй Рик... ты чего тут делаешь? Любой вариант будет хуже, чем правда, поэтому он буркает недовольно, пытаясь протиснуться между сгрудившимися в узком дверном проёме студентами. – Искал портальную пушку. – Нашёл? Очевидно же, блядь, что нет, Морти, укуренный ты придурок. – Неа. Ему наконец удается прорваться, и он уже на полпути к лестнице, когда Морти окликает его. Он нехотя оборачивается. Мортины друзья перешёптываются, разглядывая его, и он понимает их – обросший, неважно выбритый самодельной бритвой, с шрамом поперёк морды после неудачного эксперимента с новыми тиглями, в заштопанном, мать его, халате он, верно, больше похож на бомжа, чем на великого учёного. – М-можешь... можешь вернуться на секунду? Отсюда до дома сто пятьдесят часов полёта, я-я просто, просто отдам тебе пушку, ладно? Он растерянно таращится на Морти, а Морти растерянно таращится на него, а потом Мортины друзья начинают с ним прощаться: один из них хлопает Морти по плечу, подмигивая Рику, второй проделывает то же самое, показывая ему два больших пальца, третий – ухмыляясь и толкаясь в щёку языком. Маленькие извращенцы, он пристрелил бы их всех. Хотя Морти, похоже, ничего не заметил. Они возвращаются в комнату, и Морти сразу же достаёт портальную пушку из рюкзака, валяющегося под столом, протягивает её Рику. Тот хватает её, стараясь не думать о том, что думает Морти по поводу копания в его личных вещах в обход самого очевидного места. – Спасибо, Морти. Я, я верну её через пару часов, как только доберусь до своей. Он открывает портал и уже заносит ногу, когда Морти говорит: – Эй, Рик. У него куча дел, ему нужно идти домой клепать новую пушку, ему нужно придумать, как помириться с Птицем, нужно обзвонить всех клиентов, которые за этот месяц наверняка уверились в мысли, что он их кинул. Последнее, что ему нужно – это Морти с его бледной кожей, его тревожными глазищами и глупой кривой ухмылкой, которую он не видел вечность, с его обветренными от вечного сушняка губами, по которым так хочется провести языком, с его растрёпанными патлами, в которые так охота вцепиться и потянуть вниз, заставляя встать на колени. С этим его тихим, слегка хрипловатым после той сотни косяков, которые он скурил, слишком ласковым голосом, голосом, которым не говорят со своими отвратительными, творящими говно по пьяни дедушками. – Чего... чего ещё, Морти? – Ты можешь... ты можешь остаться. Ну, знаешь... принять душ, побриться, все дела. – Дома побреюсь. – Мама в обморок упадёт, если... если ты так домой явишься. А ещё, ещё у-у тебя, эм, халат порвался. Морти смотрит прямиком на его задницу и тут же отводит глаза. Рик вертится, пытаясь разглядеть – и да. Вот она, дыра, прямо напротив дыры на его штанах. Наверно, порвал во время той драки с Птицем. На Ю он, как все, разгуливал в набедренной повязке, а когда снова переоделся, проебал дыру. – Ладно, как скажешь, М-морти. Пока он наслаждается душем, бреет бороду и стрижёт ногти, Морти приволакивает ему стопку чистой одежды. – Ладно. Я ничего не имею против твоих штанов, Морти, учитывая, что у нас один размер задницы. Но как насчёт, как насчёт верха? В любой твоей футболке я буду как Бритни Спирс, Морти, не знаю, знаешь ли ты вообще, кто такая Бритни Спирс? Голый пупок, Морти, не то чтобы я стыдился этой своей части тела, но я учёный, а не тёлка из нулевых, чтобы светить пупком направо и налево. Помнится, у тебя где-то валялась моя старая футболка, как насчёт... как насчёт того, чтобы найти её, Морти? – Она... она потерялась, – Морти краснеет и прячет глаза. – Но у меня, у меня есть свитер оверсайз. Свитер оверсайз Рику как раз (ну может, совсем чуть-чуть коротковат)... и это почти так же плохо, как Морти в его футболке. А может быть, даже хуже, так как Мортин свитер пахнет морским дезодорантом, кондиционером для белья, пылью и немного травой – он пахнет Морти, и всего этого слишком много для первой встречи за несколько месяцев. – Подождёшь ещё немного? У нас есть прачечная, они постирают, зашьют и высушат твой халат за четверть часа, – предлагает Морти с энтузиазмом, и он снова соглашается, сворачивает несколько косяков, пока Морти бегает в прачечную и обратно, и только когда Морти возвращается и садится с ним рядышком, на пол возле кровати, уже сделав пару затяжек, он спрашивает. – Ты ведь всё знаешь, верно, Морти? – О том, что папа Пёрышка хочет убить тебя? Ага, – Морти говорит так легкомысленно, будто речь идёт о прогулке в парк развлечений. – Мы типа тусуемся с ней, ты же знаешь. Она тут же мне позвонила, и мы даже вместе искали тебя, но ты, наверное, далеко убежал. – Она... она тоже хочет меня убить? – Нет. Говорит, что не делала ничего, чего не хотела. Маленькая птичья сучка не просто так шутила, что хочет залезть к нему в штаны. А он, как настоящий ответственный взрослый, просто дал детке конфетку, когда она попросила. – А-а ты что, не собираешься, типа, орать на меня и рассказывать мне, какой я плохой в стиле Мистера-долбаного-святоши-Морти? Рик не удерживается и тут же жалеет об этом: очевидно, блядь. Он курит с Морти косяк, одетый в Мортин блядский свитер оверсайз – очевидно, что ничего такого Морти делать не собирается. Морти не обижается. Он пожимает плечами, бычкует папиросу в пепельницу, довольно опасно разместившуюся на краю дивана, и достаёт новую. – Я-я думаю, что ты и сам в курсе, что ты в дерьме, чувак. Но я не собираюсь делать вид, что я осуждаю тебя и все дела, потому что кто я, блядь, такой, чтобы осуждать тебя за то, что ты запорол какое-то дерьмо в своей жизни. Я, я столько раз облажался, чувак, что это было бы пиздец лицемерно. Рику требуется ещё несколько затяжек, чтобы продолжить. – Я, блядь, в душе не ебу что мне делать, Морти. Он не умеет мириться. Он умеет разбивать башку, выбивать дух в рукопашной. Умеет нажраться в слюни, так, чтобы весело было всем, кроме хозяев. Он умеет воскрешать лучших друзей из мёртвых, выскребая остатки их сознания из железной бездушной коробки, в которой оно было закрыто несколько лет, без их согласия, а потом ебстись до потери пульса с их дочерями. Мириться не по его части, а также разгребать дерьмо, которое сам же и натворил. Морти – вот кто сечёт в этом говне. Морти, которому, сколько бы раз он там ни облажался, никогда не удастся превзойти в этом своего дедушку. Пёрышку только что стукнуло пять, и хотя по птичьим меркам она вполне уже взрослая баба, человеческая – и наиболее ебанутая – часть её мозга едва дотягивает до детсадовца. Пёрышко ещё птенец, ребёнок его друга, чересчур хорошо управляющийся с оружием, и подвести её отца, живущего ради неё – именно то дерьмо, на которое он способен... а ещё она – его друг, и это именно то дерьмо, с которым ему придётся разобраться. Морти тоже твой друг? спрашивает ехидный голос в его башке, тот самый, с которым он так часто воюет, столкнувшись с чёртовой сексуальностью своего чёртова внука. Он моё грёбаное всё, ответил бы Рик, если бы его роль позволяла ему быть хоть сколько-то драматичным. Морти закидывает голову, чтобы выпустить дым в потолок, а потом устраивается на его плече, щекоча его шею пушистыми кончиками волос. – Возможно, тебе придётся жениться на ней, приятель. Может быть, получится просто откупиться... Ну знаешь, купить им вагон червей или что-то типа того. Но скорее всего, я думаю, что это не сработает, и тебя всё-таки убьют. Морти смеётся над ним, и ему так охота ткнуться носом в его коленки. Вместо этого он просто берёт у него из руки косяк. – Спасибо, Морти, за ценный совет, ты просто, просто охуеть как помог мне. – Гениям тоже нужна помощь, верно ведь, Рик, – Морти снимает башку с его плеча, чтобы затянуться, и это ощущается так, словно его вдруг выгнали из дома. – Верно, Морти. Ты как всегда прав. Они сидят в тишине ещё некоторое время, а потом он понимает, что ему дико хочется спать после десяти часов полёта и того поля травы, которое они только что сдули, и он спрашивает у Морти, нельзя ли ему остаться на пару часов, и Морти, засияв так, что хочется отвернуться, говорит ему, что конечно можно, и он остаётся, а потом просыпается – через хер знает сколько часов, потому что за окном утро, и Морти свалил, но оставил ему на столе штакет, чему он несказанно рад, потому что то, что курили на Ю, ни в какое сравнение не идёт с аграрными достижениями Мортиных корешей. Только добравшись до дома, необыкновенно удачно избежав столкновения с «космической» Бет и заперевшись в подвале, Рик понимает, что так и остался в чёртовом Мортином свитере оверсайз. Он обзванивает клиентов, кое-кто зол на него за свои просроченные планы и требует компенсации, но в основном всё удаётся утрясти по-мирному. Потом он идёт домой, где не был два месяца или что-то типа того. Его «домашняя» дочь искренне рада, как обычно, её «космическая» версия, как обычно, настроена скептически. Джерри украдкой прячет ульи – на всякий случай, думает Рик и идёт сводить свой шрам: его положение адекватного члена семейства и так слишком шатко в последнее время, чтобы проверять его на прочность. Саммер похожа на шар и почти не улыбается в ответ на его тупые шутки («Привет, Саммер, ты что, переела хинкали?», а через десять минут: «Ого, Саммер, ты что, беременна?»), но он всё равно шутит. И только потом, сделав все дела, которые могли отсрочить неизбежное, он звонит Птичьей личности. Он прекрасно помнит, что у Птица его дубликат портальной пушки, и когда Птиц, абсолютно бесстрастный, как и обычно (это тот самый мужик, который с одинаковым выражением лица трахает любовниц, ест пиццу с червями и устраивает геноцид населению целой планеты), появляется у него в гараже, Рик стоит на одном колене, облачённый в иссиня-чёрный фрак, прижимая к груди букет белых ромашек. Он хорошо знает Птица, более того, он любит его, он любит его дочку и в кои-то веки хочет сделать что-то правильно... Он не хочет менять измерение, не хочет убивать своего друга, а также он совершенно не собирается умирать, и поэтому он специально освежил в своей голове информацию об обычаях и традициях птичьего народа, и, наверно, только благодаря этому Птиц не бьёт его кулаком в лицо в первую же секунду. – О достопочтенная Птичья личность, о друг мой, о брат мой, нижайше кланяюсь тебе, молю простить мне мою вину перед тобой, уверяю тебя в своей неподдельной искренности и добрых намерениях, и смиренно прошу у тебя руки твоей дочери Пёрышка. – Ты шутишь? Птиц совершенно спокоен, и Рик точно знает, что его друг мог испепелить его дом мощным лазерным лучом из космоса, ещё на подлёте к Земле, но его принципы заставляют его встретиться с обидчиком лицом к лицу, и он благодарен за это. – Я совершенно серьёзен. Можешь... можешь воспользоваться той хернёй для переноса в чужое сознание и убедиться, что в моей башке нет ни одной мысли о том, чтобы наебать тебя. – Я бы никогда в своей жизни не хотел больше иметь дела с той хернёй для переноса в чужое сознание, Рик. И ещё меньше я бы желал оказаться в твоей голове. Птичья личность кладёт портальную пушку на верстак и забирает у него цветы. – У меня нет ни одной причины тебе верить. Ты обманул меня несколько раз, ты сделал это самым ужасным образом, использовав самое дорогое, что у меня есть, и нарушив прямую мою просьбу. Тебе никогда не постичь глубину моего горя, даже если бы ты захотел, потому что в твоём образе мыслей попросту нет таких категорий, способных описать то, что я чувствую. Ты отвратительное, коварное существо, которому ничего не стоит изучить традиции моего народа и сделать вид, что ты соблюдаешь их, чтобы снова обмануть меня. Тем не менее... я, наверное, поступаю неправильно, но я поверю тебе, Рик Санчез, в последний раз и позову тебя в свой дом, чтобы ты мог повторить то, что уже сказал, при Пёрышке. Невероятно благодарный (Птичьему благородству и судьбе) Рик поспешно запихивает в карманы ещё пару букетов – из незабудок и из жёлтых ромашек – и следом за Птицем шагает через портал в его гостиную. Пёрышко, одетая в какое-то странное, модное наверно среди птичьего народа платье из разноцветных перьев, восседает на диване, в её взгляде, который она молча дарит Рику, нет ни толики осуждения, или гнева, или разочарования – всего того, чего он заслужил. Он снова встаёт на одно колено, на этот раз вооружившись жёлтым букетом, и повторяет свою речь, адресованную отцу невесты, добавив необходимую фразу о том, что его возлюбленная подобна солнцу, как и эти цветы. Птиц кивает ему и забирает букет. – Я разрешаю тебе спросить у моей дочери, согласна ли она подарить свою жизнь такому мудаку, как ты, и навсегда связать свою судьбу с твоей. В горле у Рика першит, и в общем ему очень сильно не по себе, но он снова встаёт на колено, на этот раз перед Пёрышком, с голубым букетом, прижатым в груди – знак искренности обещаний и чистоты намерений. Без тени улыбки Пёрышко выслушивает его тщательно выученное предложение, не сводя с него пристального взгляда своих пронзительных, по-птичьи блестящих чёрных глаз, и когда он заканчивает, на секунду ему кажется, что она просто пошлёт его нахуй, и на этом всё и закончится, но она забирает из его рук букет и кивает ему, в точности как её отец. – Я ценю твоё предложение, Рик Санчез, каким бы мудаком ты не казался моему достопочтенному родителю, и обещаю дать тебе ответ в течение трёх дней. Рик кланяется ей, сложив ладони у груди, вкладывая в этот жест всю благодарность, что у него имеется, и она быстро и немного смущённо улыбается в ответ, а затем они с отцом принимаются буравить взглядами друг друга. – Папа. – Дочь. – Ты одобряешь мое решение? – Я уважаю его и даю тебе три дня, чтобы ты хорошенько подумала. Рик, ты свободен. Но через три дня, в это же время, жду тебя здесь. Птиц больше не удостаивает его ни словом, ни взглядом, снова принимаясь играть в гляделки с дочерью, и Рик спешит свалить. Он понятия не имеет, что будет дальше. Может быть, Птиц разрешит своей дочери выйти замуж за своего бывшего лучшего друга-убийцу, который её совратил... и он даже готов играть роль её мужа, если ей взблагорассудится. Хотя ему кажется, что в их случае всё ограничится парой недель межвидового траха – а потом она отпустит его. А может быть, его всё-таки пришьют. Как бы то ни было, у него есть трое суток свободы, и он собирается их использовать, будто это последние сутки его жизни. Он навещает Сквончи, и его друг к его чести даже не думает упрекать его чем-то вроде «Я же говорил», а просто щедро наливает ему вискаря под самый край стакана. – Прости меня, бро, – мявчит Сквончи заискивающе. – Я должен был остаться с тобой и проследить, чтобы всё было по-сквончовьи, а я свалил, как последний сквонч. Прости меня, братан. Рик, который даже в мыслях не держал гневаться на старого рыжего придурка, чокается с ним стаканами, а потом они наливают ещё по стакану, обнимаются и немножко плачут друг другу в плечо – о старой дружбе, о разнузданном прошлом, о молодости, которую уже никогда не вернёшь. Потом они признаются друг другу в братской любви и дружбе навек, и Рик сваливает, потрепав Сквонча за облезлым ухом. Он навещает Смитов, каждого по отдельности, потому что не выносит свидетелей своей искренности. Саммер уже в больнице, круглая и перепуганная, её мужик, бледный как полотно, мечется от её койки к кулеру, от кулера к окну и так по кругу. Рик почтительно целует внучку в пупок, и переглянувшись малолетние оболтусы предъявляют ему свои руки, на безымянных пальцах которых всё-таки красуются незатейливые кольца. – Я впечатлён, – говорит Рик будущему отцу. – Я сделаю смерть безболезненной, – обещает он Саммер, и та, хихикнув, кидается в него бумажной салфеткой, а потом хватается за живот, и Рик, понимая что кажется переборщил, спешит откланяться. Джерри пестует пчёл и выглядит немного напуганным, когда Рик спрашивает у него как дела. – Ты что, подхватил неизлечимый космический рак и типа решил наладить отношения перед смертью? – неожиданно проницательно спрашивает Джерри. Рик закатывает глаза. – Ой да ладно Джерри. Я что, не могу просто так пообщаться с зятем? Ну, они оба знают, что нет. Рик снова закатывает глаза. – Ладно, ты прав. И не спеши радоваться, возможно я выживу и снова буду тебя хуесосить, ну так уж повелось, ты ведь знаешь. Но если нет, знай – я считаю тебя хорошим, эм... окей, приемлемым мужем для своей дочери. В общем, ты норм, Джерри. Джерри бросает на него сочувственный взгляд, кивает и возвращается к своим пчёлам. Его дочь и её клон готовят что-то вместе, вернее, «домашняя» Бет готовит, а «космическая» сидит на краю стола, всячески отвлекая её от дела и периодически залезая пальцем в подливку. Рик не собирается их пугать, поэтому не говорит ничего, а просто тусуется некоторое время рядом. Они такие красивые, каждая по-своему. Одна уютная, другая немного потрёпанная – но обе прекрасны, и он любит обеих, как бы они ни сомневались. «Космическая» Бет всячески мешает «домашней» Бет готовить, но та нисколько не сердится. Им явно хорошо вместе, и кто он такой, чтобы их осуждать? – Пап, ты что-то хотел? – спрашивает наконец «домашняя» Бет, оторвав взгляд от кастрюли, и он мотает головой. – Нет, милая, просто... просто зашёл за пивком. В подтверждение своих слов он залезает в холодильник, выбирает банку похолоднее. – Если ты хочешь знать, осуждаем ли мы тебя за то, что ты совратил Птичью дочь, то знай: мы осуждаем, – говорит «космическая» Бет за его спиной, и он чуть не роняет пиво. Откуда они вообще знают?.. – Птичья личность искал тебя тут, и скажи спасибо, что он нарвался на нас, а не на Джерри. Ему совсем неохота разворачиваться и встречаться с ними глазами. Он заставляет себя... но на него никто не смотрит. – Думаешь, Птиц простит его? – На месте Птица я бы... хм, дай-ка подумать. Наверное, я бы отстрелила ему яйца, заставила бы сожрать их, а потом смотрела бы, как он истекает кровью. – Ну, не знаю. Мне кажется, Птиц к нему привязан и сам воспользуется любой возможностью не убивать. – И позволит им пожениться? Господи, да это всё равно что оставить свою дочь без оружия на ночь в диких джунглях. Они говорят о нём, делая вид, будто его нет рядом. Что ж, он, пожалуй, не против. Буркнув себе под нос что-то типа «до встречи», он сматывается, не желая знать, какую бы ещё казнь его «космическая» дочь придумала для него. Интересно, что бы она придумала, если бы увидела, как Морти встаёт перед ним на колени. Осталось закинуть Морти его пушку – и можно идти набубениваться до потери пульса, желательно, чтобы рядом был кто-то с сиськами, кто-то, не являющийся дочерью его лучшего друга... Или его грёбаным внуком. Морти открывает ему дверь и оглушительно чихает, обдав его фонтаном соплей. – Господи, вот блин, Рик... прости пожалуйста, – Морти паршиво выглядит: нос распух и уже шелушится, глаза красные и слезятся, немытые волосы собраны в неряшливый пучок, пижама вся мятая и в отвратительных пятнах. – Зн... знаешь, тебе, эм, наверное лучше не-не заходить, я, я могу заразить тебя... Он вообще-то и не собирался заходить, хотел просто сунуть Морти его пушку и свалить, но кто-то настолько сопливый в двадцать первом веке, в ведущем университете их края галактики – это что-то вопиющее с точки зрения науки и медицины, и у него начнутся компульсивные судороги, если он с этим не разберётся. – В моей крови антидот ко всем инфекционным болезням, Морти, – он заходит в комнату, бесцеремонно отпихнув внука плечом. – И я если честно удивлен, почему в твоей его нет. Ты ходил к медсестре? В вашей медсанчасти должна быть прорва таблеток, я бы и сам сходил, но на студента не потяну. Морти чихает, вытирает нос огромным грязным платком, снова чихает, закрывает дверь и плетётся мимо него в постель, вернее, в то гнездо из мятых простыней, которое он устроил на своём диване. – Я, эм... не могу пойти к медсестре. Они... они возьмут мою кровь на анализ и... ну, скорее всего, меня исключат. Ну конечно. Его внук маленький нарколыжка, как он мог забыть. – Могу помочь тебе с этим. Знаешь, один укол – и ты как новенький. Ни единой молекулы, ни следа, ни-ху-я. – И депрессия, огромная, как мешки под твоими глазами, – ворчит Морти откуда-то из глубины кокона из простыней. – Спасибо, Рик, я и сам справлюсь. Какая-то простуда, пройдёт за три дня. – За три дня? Да ты неделю будешь срать соплями, Морти, если не начнёшь лечиться. Давай... давай хотя бы антибиотик тебе вколю. Не бог весть что, но хоть что-то. Морти бурчит что-то невнятное, и Рик, закатив глаза, колет ему антибиотик в первое, что попадается под руку – тощее, обтянутое кожей плечо, попутно успев оценить температуру. Морти начинает храпеть, и он отправляется в кухонный блок, чтобы поискать что-нибудь жидкое и горячее, раз уж его внук решил лечиться от простуды традиционными земными методами. На кухне он находит горячий чай, дисольские финики, богатые витамином С, и пакетики с местным аналогом парацетамола, тащит всё в комнату Морти. Заставляет его выпить сперва чашку жаропонижающего, затем чай с финиками. Прикладывает ладонь к горячему лбу – понизилась на пару десятых, уже хорошо. – Ладно, Морти, раз уж... раз уж ты тут так хорошо устроился, чай, одеяло, все дела – желаю... желаю тебе хорошо повеселиться тут ближайшую неделю. А мне, пожалуй, пора. Он выкладывает на стол Мортину пушку и готовится свалить, но Морти подаёт голос из своего кокона. – Посмотри со мной... что-нибудь... пожалуйста. – Что? – Ну, фильм... или сериал. По интернету. Мне так скучно тут одному. Мои друзья боятся заразиться перед сессией и не придут. Морти ноет придушенно, явно давя на жалость. Мортины губы запеклись, на бледном лице горят красные пятна, глаза блестят лихорадочно, из ворота старой пижамы выглядывает краешек его футболки, той самой, типа проёбанной – Рик должен валить немедленно, там, на Кромулоне, верно, уже сварено пиво к его приходу. Но он остаётся. Сам не зная, как так вышло, он остаётся сидеть на Мортином чудо-диване, почти целиком занятом Морти, смотря вместе с Морти какой-то упоротый, даже по меркам искушённого зрителя межпространственного кабеля, сериал, отвлекаясь изредка, чтобы сходить поссать или принести Морти с кухни очередной чай. Или скрутить косяк, потому что у Морти еле хватает сил удерживать чашку с чаем обеими руками. Антибиотики действуют херово – благодаря таблице Менделеева, растворённой у Морти в крови. Морти сидеть тут ну, может, не неделю, но дней пять точно, и когда он предлагает пыхнуть, Рик не отказывается. Ночью Морти спит беспокойно, ворочаясь и то и дело размётываясь, и он как идиот постоянно укрывает одеялом то его руку, то ногу, то спину. Иногда он просыпается, с рожей будто бы ещё бледнее, чем в прошлый раз, и кругами под глазами – ещё темнее, и они курят косяк или несколько, и когда его зубы перестают стучать, он снова заползает под одеяло и засыпает. Иногда Рик приносит ему пожрать – витаминный батончик или разводную лапшу из общажного буфета, и Морти ест, обливаясь бульоном и рассыпая крошки по постели. – Ну ты и свинья, Морти. Всегда сочувствовал общажным уборщикам, бедные... бедные люди. – Тут у-у-у них роботы у-убираются, Рик, б-божечки, когда ты успел так отстать от жизни, даже на Земле уже почти везде роботы. – Когда я, когда я учился в колледже, Морти, там царила дедовщина, перваки драили старшакам сортиры, Морти. Ну, раз уж теперь всё изменилось, тогда я со спокойной душой могу смывать бычки в твой сортир, вот оно будущее. Иногда Морти проваливается в быстрый, короткий сон, и тогда Рик просто молча сидит, прислонившись к стене и уставившись в потолок, чтобы не смотреть на капельку пота, стекающую по виску к подбородку, на бледные тонкие пальцы, сжимающие край одеяла, на приоткрытые во сне губы. Иногда ему становится лучше, и он слегка выползает из своего кокона, как улитка, весной высовывающая рожки из домика. – Эй Рик, – говорит Морти, хлопая слипшимися ресницами и улыбаясь, – каково это – быть женихом? – Иди нахуй, Морти. – Скажи, что вам подарить на свадьбу? Элитное гнездо? Кулинарную книгу «Сто рецептов из червей»? Средство для укрепления скорлупы? – Блядь, да завали уже нахрен. Иногда он бредит: несёт всякую ерунду, даже не разлепляя глаз. – Помнишь... помнишь то приключение, когда на нас напали те... психопаты с посудомоечными машинами вместо голов? Рик не помнит: наверное, он был в говнище. А может, это просто Морти бредит. – Мы чуть не утонули в озере из моющего средства. Я так ис-испугался. Надо же, я так часто пугался тогда. – Да, Морти, ты просто маленькое ссыкло. – Это было так круто. Наши приключения. Все эти монстры. И... и ты. Я так скучаю. Я тоже скучаю, просто пиздец как, сказал бы Рик, если бы хоть чуть-чуть хотел быть слезливым сентиментальным говном. – Каждый раз на астрофизике (нахера космическому биологу астрофизика, думает Рик) я представляю, как ты врываешься в аудиторию, отбираешь у препода указку и ворчишь: «Как обычно прав только на двадцать процентов», начинаешь объяснять сам, и вся аудитория тут же просыпается. Морти лежит, укутанный в одеяло, а он сидит рядом, и Мортина башка совсем рядом, вот-вот и ткнётся в его бедро, и нужно совсем немного пошевелиться, чтобы положить руку на Мортину голову, провести пальцами по всклокоченным волосам, но он не делает этого. – Я так, я блядь так хочу тебя. Грёбаными, блядь, годами. Мортин голос, хоть и слабый, но ясный и чистый, но его глаза закрыты, и Рик опять не понимает – это горячечный бред или замаскированное под него признание. От этого паршивца всякое можно ожидать. – Я чуть не убил её, когда она сказала, что переспала с тобой. Я думал, что мы, блин, друзья, а она просто, блядь, взяла и прыгнула к тебе в постель, стоило тебе позвать. Я так, так ненавидел её. И за то, что ты брал её с собой в приключения. Вас обоих. Морти тихо смеётся, не открывая глаз, а потом стонет и сворачивается в клубок. Одеяло скатывается с костлявого плеча. Ему нужно валить. На Мортино счастье, перед уходом Рик решает порыться на его антресолях (в блядском общежитии есть блядские антресоли – вот за что он всегда любил этот колледж) и среди пакетов из-под травы, старых конспектов и всякого барахла отыскивает новогодние шерстяные носки. Чисто случайно, натягивая носки на Мортины заледенелые ноги, он чутьём улавливает, как что-то изменилось. Мортин пульс зашкаливает, а дыхание прерывистое и поверхностное: пока Рик шарил на антресолях, его внук умудрился из полусна свалиться в обморок с блядским сердечным приступом. Вспомнив о Мортиных загонах по поводу исключения из колледжа (хотя с такой успеваемостью, как у его внука-задрота, оно ему вряд ли грозит), Рик телепортируется с ним в клинику на другом краю галактики, в которой лечат кого угодно и от чего угодно, а главное, совершенно конфиденциально, и о том, что Морти вообще там был, не узнает не то что директор его колледжа, а и родная (ну почти родная) мать. Пока пучеглазые, похожие на креветок в халатах медсёстры обследуют его внука, он меряет шагами приёмный покой: впопыхах он оставил свою фляжку в общежитии. Он совершенно уверен: у Морти не было никаких пороков сердца, тогда что нахер такое случилось? У него есть только один вариант. Доктор, которому передали на лечение Морти, подтверждает его подозрения. – У вашего, гм, внука, – говорит он исключительно вежливо, усиками доверительно касаясь плеча Рика, – в крови следы около десяти разных препаратов, в основном стимуляторов, которые запрещены к обороту на большинстве планет, входящих в состав Галактической Федерации. Другие, гм, вещества, вроде ЛСД или ТГК, там тоже есть, но к сердечному приступу привело именно увлечение вашего, гм, внука стимуляторами, такими как... – Я понял, – перебивает Рик, который прекрасно знает, что долбят в рукаве Лебедя. Чего он не знал, так это того, что его внук так плотно подсел на местную дурь, что его сердце не выдержало. – С ним... с ним всё в порядке? – Разумеется, – доктор, у которого все шесть рук заняты папками с историями пациентов, успокаивающе проводит усиком по руке Рика. – Вы наш лучший клиент, ваш внук помещён в лучшие условия и получает лучшее лечение. Не сомневайтесь, послезавтра он будет чист, как вода в ручье на склоне хребта имени Шримпи Пимблза, а его сердечной мышцей займётся наш самый квалифицированный кардиолог. Его сердце будет биться десятки лет... если, конечно, он перестанет заниматься саморазрушением. Что едва ли, конечно, возможно, учитывая... учитывая ваш пример. Оказавшийся мастером пассивной агрессии доктор мило улыбается Рику и отчаливает, а у Рика в кармане, заставив его подскочить, звонит будильник с мобильного – пора возвращаться к Птицу. Его друг мрачен, как туча – как обычно; Пёрышко спокойна и безмятежна, как обычно. Рик, который на этот раз оделся обычно, заменив халат пиджаком, выслушивает высокопарную речь Птица о грехах и их последствиях, изо всех сил стараясь не закатить глаза – и это говорит мужик, который в своё время расстреливал людей из автомата, а потом шел раскатывать дороги на спинах у шлюх. – Ты всё ещё хочешь жениться на моей дочери, тем самым очистив её плоть от греха, к которому ты был причастен? – спрашивает Птиц под конец своей речи. – Конечно, – отвечает Рик, глядя прямо ему в глаза. – Три дня я уговаривал её отказаться от тебя, и три дня она уверяла меня, что больше всего на свете хочет за тебя замуж. На исходе третьего дня она согласилась сделать по-моему с условием, что я сохраню тебе жизнь. Рик смотрит на Пёрышко, и та еле заметно подмигивает. Он кивает ей, думая о том, что не заслужил такого друга. Как и в принципе любого из людей, кто до сих пор не свалил или не кокнул его, когда мог. – Ты мог бы свалить из этого грёбаного измерения, как делал уже несколько раз, и я бы никогда не нашёл тебя. Но ты не сделал этого. На этот раз ты не выбрал лёгкий путь, как ни странно. Значит, что-то здесь наконец-то дорого тебе, и я ценю это. Я отпущу тебя, так как моя странная дочь вступилась за тебя, несмотря на свою поруганную честь (Пёрышко закатывает глаза, и Рику становится ещё немного лучше). Хочешь ли ты что-то сказать в ответ? На самом деле он не хочет. Он хочет старого Птица, который бухал с ним и веселился, не снимая мрачной маски со своего птичьего лица. Но это было годы назад, а теперь всё по-другому, и он должен быть смирным, покорным и отвечать за свои поступки – потому что если не сейчас, то блядь вообще когда? И он просит прощения. У них обоих: у Птица – за то, что предал его доверие, и у его дочери – за то, что злоупотребил их дружбой. Птиц размышляет некоторое время, прежде чем ответить. – Я не говорю, что прощаю тебя. Но и не говорю, что никогда не прощу, – говорит он наконец, и это лучшее, на что Рик вообще мог надеяться. Пёрышко, широко ухмыляясь (вот же паршивка, её грёбаная птичья – или человечья? – гиперсексуальность чуть не стоила ему жизни, а этой смешно) уверяет его, что совершенно на него не сердится, а потом говорит, что она небинарная личность и нашла себе девушку среди птичьего народа, с которой у них возможно очень скоро будут приёмные яйца, и её отец на некоторое время теряет дар речи. Рик пользуется моментом, чтобы свалить. Когда он уже сидит за штурвалом, приходит смс от Птица. «Впредь всегда спрашивай у меня, прежде чем проводить время с моей дочерью». Рик усмехается: кажется, новости Пёрышка слегка сократили путь Птица к прощению. Ему не придётся убивать Птица, не придётся менять измерение. За ним больше никто не охотится, и он может спокойно бухнуть, что он и делает, выудив флягу из кармана халата. А потом он возвращается к Морти в больницу. Морти, похожий на призрака, в болтающейся на тощих плечах больничной робе слоняется по больничному садику: время вечернее, процедуры закончены, и заняться особо нечем. Увидев его, Морти широко улыбается, именно так, как это всегда наносило ему максимальное количество боли, во весь рот, как будто он действительно самое чудесное существо во вселенной. – А я, я думал, что ты свалишь как обычно на полгода, – сообщает Морти, сияя как солнце ясное. – А ты, ты вернулся. Морти берёт его за руку – как обычно, первое, что ему хочется сделать – вырвать руку и убежать – и ведёт его к автомату с мороженым и чипсами. – Пожалуйста, купи мне мороженое. Они, они сказали, что всё это вредно, отобрали мою кредитку и не пускают даже в больничный буфет. Приносят мне в палату свой сраный суп из моркови и брокколи. Рик покупает ему мороженое, ну, потому что он блядь не матушка Морти и не санитар, чтобы оберегать его от последствий диеты, и вообще он уже спас ему жизнь, так что камон. Морти жрёт трёхэтажный рожок совершенно асексуально, вытирая рот о плечо своей робы. А потом Рик говорит ему. – Морти. Какого, блядь, хуя. Потому что да, он ему ни разу не матушка, и даже в каком-то смысле не дедушка вовсе, но женщину, которая называет его отцом, этот ребёнок называет матерью. И если паршивец откинется от наркотиков, ему всё же придётся снова искать другую реальность, и желательно подальше, ввиду владения его дочерью (или её клоном) некоторыми фантастическими и крайне убийственными технологиями. Они идут по больничному саду под искусственным солнцем искусственной планеты, на которой никогда не бывает зимы. Вокруг них цветут, источая крышесносные ароматы, магнолии и акации, где-то вне поля зрения шумит прибой искусственного моря, и можно представить, что они приехали на курорт (какой-нибудь жутко элитный курорт, час на котором стоит как месяц на Мальдивах), если не поворачивать головы и не смотреть на Мортины катетеры, торчащие из обеих рук. – Ты же знаешь, что мне тяжело учиться. Я никогда, блин, не был отличником. Я бы даже не смог поступить, если бы ты не закачал мне в мозг ебейшую кучу ответов на вступительные тесты за все года. Морти говорит совершенно спокойно, с лёгкой улыбкой человека, давно примирившегося с собой. – Как... как ты вообще считаешь, мне удаётся сдавать тесты без единого неуда? Даже если бы я перестал спать и ходить в туалет, я не смог бы вызубрить такое количество информации. Ксенология, космоботаника, галактическая экономика, астрономия, астрофизика, квантовая, чтоб её, механика – я понял, что не вывожу, в первые две недели. Получил сразу пять неудов подряд, хотя пытался учить ночами, а мой кореш только и делал, что зависал на вписках, но получил «хорошо» и «отлично». Я ему предъявил, что он блатной, а он меня наюзал местными... ну то есть тамошними спидами... и понеслась. Сутки сразу как будто стали на восемь часов длиннее, и стало намного легче не спать, и доходить стало раз в десять быстрее. Я, блин, за неделю всё пересдал. – Что, и квантовую механику вкурил? – Неа. Но я помог преподу с электронным каталогом, пять ночей подряд вкалывал удалённо, и он поставил мне автомат за год. Морти шмыгает носом виновато, Рик знает, что должен быть в ахуе, но его сердце лучится гордостью. – С астрофизикой и химией ракетного топлива мне тоже, конечно, дай бог помощи, но на трояк наскребаю. Зато по спецам я лучший. Пишу контрольные чувакам с последней парты, а они мне стафф подгоняют. Мортина бледная рожа слегка краснеет, когда он ухмыляется. Рик закатывает глаза. – Почему... почему ты просто не соскочил? Нашел бы что-то попроще, типа... Типа космической навигации. Или лингвистики. Или гейм-дизайна. Ну, ты понял. Да ты вообще можешь без всякого диплома-хуюплома вот прям щас пойти устроиться на какой-нибудь межзвёздный лайнер. Любая команда за такого как ты даст троих. Летай себе по орбите с бластером, отстреливай пиратов за бабки. Морти таращит на него глаза, будто услышал лютейщую дичь на свете. – Ты, ты шутишь? Я... я три года мечтал о том, как туда поступлю. Космическая мама мне весь мозг засрала о том, как там классно и бла-бла. Ну и... я сам хочу быть не просто придурком с бластером, который умеет только летать и стрелять. Я хочу... Он спотыкается и замолкает, комкает бумажку от мороженого и отправляет в мусорный бак, замаскированный под гигантский цветок росянки. Цветок открывает пасть и жадно хватает бумажку на лету, сжирает, причмокивая. – Чего ты хочешь, Морти? Он ждёт, что Морти скажет: «хочу быть хорошим, полезным для общества и спасать зверюшек» или что-нибудь типа того. Но Морти говорит нечто другое. – Хочу быть как ты. Когда-то, хренову тучу лет назад, он мечтал, как малышка Бет подрастёт и скажет ему эти слова. Только тогда он не был алкашом, космическим террористом и тем, кто заставлял своего внука убивать федералов и запихивать в задницу контрабанду. – Мне кажется... мне кажется, ты нуждаешься в переоценке ценностей, Морти. Он достаёт из кармана косяк и поджигает его, делает тягу и передаёт Морти. – Серьёзно? Ты притащил в больницу косой? Обалдеть. Морти, немного поколебавшись, затягивается, а потом садится прямо на газон, заботливо высаженный вдоль извилистых больничных дорожек. – Аж голова закружилась. Тем не менее он затягивается ещё разок и передаёт косой Рику, который садится рядом. – Как твои дела с Пёрышком? – спрашивает Морти. И Рик знает, что Морти спрашивает не для того, чтобы сменить тему. Он действительно хочет знать. И он рассказывает ему. – Ого, – говорит Морти под конец. – Даже жаль, что вы не поженились. Прикинь, иметь бабушку, которая на пятнадцать лет тебя младше. – Да кого ты сейчас этим удивишь, Морти. – Ты прав. Ладно... на самом деле, конечно, я рад за тебя, чувак. И... круто, что ты не женился. Мортины бледные щёки немножко краснеют, и Рик краем глаза улавливает быстрый взгляд, который Морти на него бросает, но делает вид, что не заметил. Некоторое время они молча курят, передавая друг другу медленно тлеющий штакет (Рик мастер вертеть косяки). – Я знаю, что никогда не стану таким, как ты, – говорит Морти, разглядывая сизый дымок, вьющийся над их головами (интересно, есть ли у них тут в саду датчики дыма? И если есть, выгонят ли их обоих или только его?). – Ты гений, а я просто задрот, торчащий на стимуляторах. Мой мозг никогда не сможет вместить и тысячной доли того, что знаешь ты. Но когда я узнаю что-то новое... когда я действительно разбираюсь, что к чему, я как будто разделяю с тобой это счастье – знать, как устроена вселенная. Это... это самое крутое, что может быть. Каждый день узнавать что-то новое, каждый день становиться немножко меньше тем наивным стариной Морти, который не знал ничего, кроме видеоигр и порнухи. На этот раз Рику действительно требуется время, чтобы ответить. – Я не святоша, Морти, и не собираюсь читать тебе лекций. Но... эта хуйня сожрёт тебе мозг, Морти, если ты не остановишься. Твоя печень не способна обновляться каждые полчаса, твоё сердце не сделано из титанового сплава, чтобы торчать бесконечно, Морти, рано или поздно ты наебнёшься, и твои, твои учителя в колледже позвонят твоей матери. Морти молчит минуту, разглядывая траву под ногами, ползущих по ней жуков, а потом говорит тихо и так несчастно, его глупый малыш Морти, который никогда не станет таким, как его дедушка. – Что же мне делать? Меня отчислят, если я не буду успевать. – О, я скажу... я скажу, что тебе делать, Морти. Во-первых, бросить торчать и начать жрать нормально. Во-вторых, забить на всякую хуйню вроде космической экономики, которая жрёт твоё время, и воткнуть хорошенько в предметы, которые тебе пригодятся на твоей будущей мимимишной работе смотрителя в космическом зоопарке или кем ты там хочешь стать. Морти хихикает. – Ну, и у тебя автомат по квантовой механике, я, я впечатлён, Морти. Такое не удалось никому, ни одной живой душе, за... за все пять лет, что я тут работал, Морти. Косяк заканчивается, и он думает, не достать ли ещё один... но, пожалуй, это будет немного странно для чувака, который желает своему внуку восстановиться после сердечного приступа. – Так что... так что я предпочёл бы, чтобы ты не шёл по моим стопам в тех областях, которые касаются наркоты и... всяких таких разрушительных вещей, Морти. В списке всяких разрушительных вещей – драки с пришельцами, торговля наркотиками и сбыт нелегального оружия. Трахаться по пьяни с кем не надо. Дуть косяки со своими внуками. Держаться с ними за руку, обдолбавшись запрещенными веществами. Прайм должен был убить его тогда вместе с женой и дочерью. – Ладно, Морти. Твой месячный абонемент на заботливых дедушек кончился, а теперь, теперь у меня есть дела. Глицерин сам себя не занитрует, ты же понимаешь. Морти слегка поникает. – Ты можешь... можешь написать кому-то из друзей, твой врач выпишет им пропуск, чтобы тебя навестили. Какой-нибудь из твоих корешей-торчков или этот... эта... вроде бы их звали Ли? – Ли? С чего бы им меня навещать? – Морти кажется искренне недоумевает. – Ну типа с того, что вы встречаетесь? Или теперь у молодёжи не принято поддерживать друг друга, навещать на смертном одре и так далее?.. – Но мы не встречаемся. – Но ты привёл их в дом и представил родителям. Знакомство с родителями – это же... это же почти помолвка, Морти. – Это на Земле почти помолвка, Рик, и примерно на пятидесяти пяти процентах остальных планет Галактики. Ещё на двенадцати процентах знакомство с родителями – это разрешение держать друг друга за руку и ходить в кино, а на остальных это просто условие для того, чтобы кому-нибудь вдуть. Откуда же тебе знать, ты ведь никогда не изучал космическую социологию, верно, Рик? Конечно, откуда же ему знать. Никто из его любовников не спрашивал у его отца, можно ли им его выебать, и наоборот – он никогда не спрашивал, можно ли ему выебать чьих-то детей. Он просто весело проводил время, а если кто-то отказывался с ним спать – ну, вокруг полно других желающих. – Я же, я же писал тебе. Но ты, ты был жутко занят и даже не открывал сообщения. Ну. Он ведь действительно был занят. Бухал со Сквончем и Птичьей дочерью, потом скрывался от её отца в доиндустриальном мире. А там и связи нет, если что. Морти, и так жутко бледный, а после косого так вообще в синеву, ложится в траву и закрывает глаза. Надо валить, думает Рик, а ещё он думает, что за всю их встречу Морти ни разу не прикоснулся к нему, и это странно, но ещё странее то, что он это вообще заметил. – Можно... можно поцеловать тебя, прежде чем ты снова исчезнешь хуй знает на сколько? Мортин голос тихий, словно шум ветра в траве, и можно притвориться, что он вообще не расслышал или решил, что его проглючило после косого. А может, его и вправду проглючило? Морти не улыбается, и его лицо, бледное и худое, расслаблено и спокойно, будто он не ждёт ответа, будто ему плевать на ответ. Мортины пальцы, утопающие в мягкой зелени, слегка подрагивают, грудная клетка вздымается почти незаметно, и его губы дрожат, на шее бьётся жилка, и весь он как будто состоит из узлов и острых углов, как будто вылез с рисунков Шиле. Совсем не похож на того пухлощёкого увальня, который встретил его на пороге их первого дома пять лет назад. Совсем не изменился. Как бы он ни старался стать похожим на своего опасного, смертоносного, великолепного (порочного, разочарованного, отвратительного) дедушку, и Рик надеется, что он останется таким навсегда – его милым маленьким идиотом Морти. Сначала он просто проводит краем большого пальца по нежной коже под нижним веком. Морти не открывает глаз, только едва заметно вздрагивает, и маленькая морщинка появляется между бровями. Потом он точно так же, совсем легко, проводит пальцем по его губам, и они раскрываются в удивлённом вздохе. И только потом он, наконец-то решившись, склоняется над ним и целует его, и это в точности так же больно, как он представлял, и так хорошо, как он не мог даже представить. Как возвращение домой. Как катана, которую вонзаешь себе в живот, а потом вытаскиваешь наружу вместе со своими внутренностями. Когда он заканчивает, у Морти на щеках горят розовые пятна, его глаза снова сияют, его улыбка разрезает его надвое. Теперь ему точно нужно идти. – Ты же знаешь, – шепчет Морти, снова закрывая глаза, и Рик осматривается – нет ли случайно поблизости тревожной кнопки, вмонтированной, например, в ствол берёзы. – Это совсем... совсем ничего не значит. Ты можешь... ты можешь снова свалить на другой край Галактики, или просто делать вид, что мы незнакомы, но если... если вдруг ты захочешь зайти ко мне в общежитие... пыхнуть косой или просто подрыхнуть на твоём любимом диване с Корблокса... знаешь, я буду рад. – Конечно, – Рик застывает над ним, распластавшимся в траве будто странная белая бабочка. – К-конечно, я приду, Морти. Приду помогать тебе получить автомат по астрофизике и химии ракетного топлива, чтобы... чтобы ты мог всё своё время посвятить изучению особенностей фекалий небулонского суриката в брачный период и других таких же интересных вещей. А теперь мне пора, я и так тут торчу битый час. Пока, Морти. – Пока, Рик, – отвечает Морти, всё так же не открывая глаз, но сверкая всеми двадцатью восемью. И он наконец-то сваливает, перед уходом заглянув на ресепшен, чтобы оставить пару сотен на чай и попросить проводить своего внука из сада в его палату. Морти выписывают через неделю, а ещё через неделю он три часа торчит у него в комнатушке, пытаясь вдолбить в его недалёкую (и такую упрямую) голову основы теории гравитации. А потом, скурив большую часть остатков Мортиной шмали, экспроприирует его диван и остаётся на нём до утра. Он просыпается, обвитый Мортиными руками и ногами, и это чувствуется намного лучше объятий живой мебели. Морти сонно улыбается ему, а затем целует нежно и так долго, как только может, и всё это слишком похоже на счастье, которого он не заслужил.