Мне не/нужен контроль

      Бессонница стискивала виски ледяными тисками уже которую ночь. Илья ворочался на узкой, безжалостно скрипучей кровати дачного домика, но сон обходил его стороной, как назойливая муха, от которой не отмахнуться. Серая, промозглая мгла едва начинала уступать место первым, еще не смелым проблескам рассвета за окном, а он так и не сомкнул глаз. Мысли, густые и вязкие, как болотная жижа, кружились в голове, возвращая его снова и снова ко вчерашнему дню. Алиса. Ее взгляд у камина – такой прямой, такой… понимающий? Ее смех после ледяной воды – такой искренний, такой живой. Ее случайное, но обжигающее прикосновение в парилке. Ее близость, ее тепло, ее запах… Все это одновременно пугало и пьянило, сводило с ума, разжигая в нем эту давно забытую, почти похороненную жажду – не просто обладать, а… быть рядом. Он чувствовал себя загнанным зверем, мечущимся в тесной клетке собственных противоречивых желаний и застарелых страхов. Этот внутренний шум, эта лихорадка в крови требовали выхода. Хоть какого-нибудь. Хоть ненадолго.       Он тяжело поднялся, кости ломило от неудобной позы и бессонной ночи. Подошел к окну. Небо на востоке едва заметно светлело, окрашиваясь в холодные, почти призрачные акварельные тона. Предрассветная тишина, густая и плотная, давила на уши, усиливая ощущение собственного одиночества. Ему нужен был воздух. И что-то еще. Что-то, что поможет хотя бы на время заглушить этот внутренний раздрай.       Пальцы сами нащупали в кармане вчерашних джинсов, брошенных на стул, маленькую, плотно скрученную самокрутку. Косяк. Старая, почти забытая заначка, которую он таскал с собой больше по инерции, чем с реальным намерением использовать. Трава уже давно не приносила ему того легкого забвения, что раньше. Чаще всего она лишь усиливала паранойю, вытаскивая на свет самых уродливых демонов из темных углов его сознания. Но сейчас, в этой звенящей, почти невыносимой тишине, в этом состоянии взвинченной до предела неопределенности, рука сама потянулась к этому сомнительному спасению. Просто чтобы отвлечься. Сбежать от себя, от этих мыслей об Алисе, которые преследовали его, не давая покоя. Хоть на пару проклятых часов.       Стараясь двигаться как можно тише, чтобы не разбудить спящих в соседних комнатах, он натянул вчерашнюю мятую толстовку и бесшумно выскользнул из своей каморки. Коридор был темным и гулким, каждый скрип половицы отдавался в ушах оглушительным треском. Он замер у двери комнаты, где, как он знал, спали девушки – Алиса, Даша, Лена.       Прислушался. Тишина. Спят. И слава богу. Он не хотел, чтобы она – Алиса – видела его таким. Слабым. Потерянным. Ищущим забвения в горьком дыму.       Он спустился по скрипучей лестнице на первый этаж. Гостиная встретила его холодом и запахом остывшего камина. Илья тихонько, стараясь не издать ни звука, отодвинул тяжелый засов на входной двери и вышел на просторную деревянную веранду, а затем спустился на пару обледенелых ступенек крыльца. Прохладный, влажный, почти зимний воздух ударил в лицо, обжигая кожу, немного отрезвляя. Он сел на холодные, покрытые инеем ступеньки, достал косяк, старую, верную Zippo. Щелчок откидывающейся крышки, чирканье кремня – звуки, которые в этой предрассветной тишине показались оглушительно громкими. Он поднес дрожащий огонек к скрутке, вглядываясь в маленький, жадно разгорающийся кончик. Сделал первую, глубокую затяжку – горьковатый, терпкий, знакомый до боли вкус ударил в легкие. Задержал дыхание, чувствуя, как дым начинает свое медленное, обволакивающее путешествие по его венам, обещая временное забвение…       — Тоже не спится?       Голос Алисы – тихий, чуть хриплый со сна, но такой узнаваемый – прозвучал совсем рядом. Илья вздрогнул от неожиданности так сильно, что едва не выронил самокрутку, и закашлялся, выпуская клуб горького дыма. Он резко обернулся.       На веранде, у самой двери, прислонившись к косяку, стояла она. На ней была та же пижама, в которой он мельком видел ее вчера вечером – простая серая футболка и свободные клетчатые штаны. На ногах – толстые шерстяные носки, которые она, видимо, натянула, чтобы не замерзнуть. Плечи были укутаны в клетчатый плед, который она, должно быть, стащила с дивана в гостиной. Русые волосы, растрепанные после сна, были собраны в небрежный узел на затылке, несколько прядей выбились и падали ей на лоб. Она терла заспанные глаза, явно только что проснувшись. Или, как и он, так и не сомкнув глаз этой ночью.       Черт. Застукала. Он инстинктивно опустил руку с косяком, пытаясь спрятать его, чувствуя себя нелепо, как пойманный на месте преступления школьник.       — Ты… чего не спишь? – его голос прозвучал еще более хрипло, чем обычно, выдавая его смятение.       Алиса не ответила сразу. Она медленно подошла ближе и, помедлив секунду, села рядом с ним на холодную ступеньку, плотнее кутаясь в плед и подтягивая колени к груди. Она посмотрела не на него, а на медленно светлеющее небо, на темные, почти черные силуэты сосен на фоне разгорающейся зари.       — Мысли шумят, – просто ответила она наконец. Потом медленно перевела взгляд на его руку, где между пальцами все еще застенчиво дымился косяк. Она смотрела на него спокойно, без тени осуждения, удивления или испуга. Только тихое, внимательное, почти отстраненное любопытство в ее зеленых, чуть припухших со сна глазах. – А ты, я смотрю, нашел способ их немного… приглушить?       Илья почувствовал себя неловко. Он ожидал чего угодно – упрека, лекции о вреде, испуганного взгляда. Но не этого ее спокойного, почти философского тона.       — Старая привычка, – буркнул он, отводя взгляд и чувствуя себя полным идиотом. – Дерьмовая привычка, если честно. Давно не… прибегал.       — Помогает? – спросила она так же тихо, ее взгляд снова вернулся к небу, которое на востоке уже начинало окрашиваться в нежно-розовые тона.       Он пожал плечами, не зная, что ответить. Помогает ли? Скорее, нет. Просто на время меняет восприятие, притупляет остроту боли, размывает контуры реальности.       — Смотря от чего, – сказал он наконец. – От мыслей – не очень. Скорее, меняет их направление. Делает… менее острыми. Иногда.       Она помолчала, глядя на тлеющий кончик косяка в его руке.       — Я читала об этом, – сказала она вдруг задумчиво, ее голос был тихим, почти интимным в этой предрассветной тишине. – О терапевтическом эффекте. Что иногда это помогает при тревожности, при хронических болях… Интересно, как это на самом деле работает. Какие ощущения.       Илья посмотрел на нее с нескрываемым удивлением. Она не осуждает. Она рассуждает. Она интересуется. Это было так… не похоже на реакции других людей, которых он знал.       — Ну… по-разному работает, – уклончиво ответил он, снова делая короткую затяжку. Дым уже начал свое действие, мысли становились более вязкими, эмоции – приглушенными. – Кому-то – полный релакс, полет фантазии. Кому-то – наоборот, паранойя и бэд трип. Зависит от многих факторов. От сорта травы, от настроения, от компании… От того, насколько ты готов отпустить контроль.       Он снова посмотрел на косяк, потом на нее. В неверном свете зарождающегося дня она казалась очень хрупкой, почти прозрачной. Ее русые волосы отливали пеплом, кожа казалась фарфоровой, а зеленые глаза – огромными и глубокими. И это ее спокойное, почти научное любопытство интриговало и обезоруживало одновременно. И в этот момент, под действием подступающего легкого дурмана и какого-то внезапного, безрассудного, почти мальчишеского порыва – желания поделиться с ней не только этим стылым рассветом, но и чем-то запретным, чем-то своим, чем-то, что обнажало его слабость, – он протянул ей самокрутку.       — Хочешь? – спросил он тихо, почти не веря своим собственным словам. – Попробовать. Раз уж так интересно. Только… не затягивайся сильно. Для первого раза.       Он сам не ожидал от себя такой легкости. Предлагает ей. Ей – такой правильной, такой сдержанной, такой… другой. Он ожидал отказа, возможно, даже резкого. Он почти хотел этого отказа, чтобы снова убедиться в своей порочности, в своей отдельности от этого «нормального» мира, к которому, как ему казалось, принадлежала она.       Но Алиса посмотрела на косяк в его руке, потом на него. В ее глазах мелькнуло сомнение, но оно тут же сменилось живым, почти детским интересом и той самой тихой, но упрямой смелостью, которую он уже успел в ней заметить. Она жила в современном мире, знала, что качественная органика – это не тяжелые наркотики, и ее любопытство исследователя, ее желание понять – его, себя, этот мир – взяло верх над привычной осторожностью.       — А это… не слишком крепко для новичка? – спросила она с легкой, чуть нервной улыбкой, которая сделала ее лицо еще более юным и трогательным.       — Да нет, это так… легкая, – он пожал плечами, стараясь сохранить невозмутимость, хотя внутри все замерло в ожидании ее ответа. – Просто… попробуй. Одну маленькую затяжку. Чтобы утолить научный интерес. Она медленно, словно пробуя воду, протянула руку и взяла косяк из его пальцев. Ее ладонь была прохладной, почти ледяной. Ее прикосновение обожгло его.       — Хорошо. Только одну, – она снова улыбнулась, и эта ее улыбка, такая искренняя, такая обезоруживающая в своей смелости, показалась ему самым прекрасным, что он видел за последние годы. – Из чистого любопытства.       Алиса поднесла косяк к губам, ее пальцы чуть заметно дрожали. Она посмотрела на Илью, ища в его глазах одобрения или поддержки. Он коротко, почти незаметно кивнул. Она сделала небольшую, осторожную затяжку. Горьковатый, терпкий, незнакомый дым обжег непривычное горло, и она тут же сильно, до слез, закашлялась, согнувшись пополам, инстинктивно прижимая руку ко рту.       — Блин… Какая гадость… Крепкая все-таки, – просипела она сквозь кашель, отмахиваясь свободной рукой, словно пытаясь отогнать невидимый дым. Слезы выступили на глазах, размывая контуры его лица.       Илья усмехнулся – на этот раз мягко, почти беззлобно – и легонько похлопал ее по спине, чувствуя под ладонью ее хрупкие, дрожащие лопатки.       — С непривычки всегда так. Это нормально. Продышись. Глубже.       Он забрал у нее косяк и сделал еще одну, уже свою, глубокую, уверенную затяжку, выдыхая дым медленно, в сторону, чтобы не попасть на нее. Алиса постепенно отдышалась, вытерла слезы тыльной стороной ладони.       — Ну и дрянь, – сказала она, все еще немного откашливаясь, но уже с кривой улыбкой. Голос ее был осипшим. – И как ты это куришь? Это же… невозможно.       — Привычка, – он пожал плечами, глядя на нее с какой-то новой, непривычной для себя нежностью. Она была такой… настоящей в этот момент. С этим своим кашлем, со слезами на глазах, с этой своей обезоруживающей прямотой. – Дальше будет легче. Если, конечно, ты решишь «продолжить свой научный эксперимент».       Она покачала головой, все еще улыбаясь, но уже увереннее.       — Нет уж, спасибо. Мне, пожалуй, хватило острых ощущений на сегодня. Пусть уж лучше мысли шумят. Это как-то… привычнее.       Она снова откинулась на холодные ступеньки, плотнее кутаясь в плед и прислушиваясь к своим новым ощущениям. Кашель почти прошел, но в горле все еще немного першило. И мир вокруг… он действительно начал неуловимо меняться. Звуки стали объемнее, чище – далекий, но отчетливый крик первой проснувшейся птицы, тихий шелест утреннего ветра в высоких соснах, едва слышное потрескивание инея на деревянных перилах веранды.       Цвета рассветного неба – нежно-розовые, золотистые, перламутровые – показались невероятно яркими, глубокими, живыми, словно кто-то выкрутил на максимум контрастность и насыщенность. Легкий утренний холодок, который она чувствовала на коже, сменился ощущением разливающегося по всему телу приятного, обволакивающего, почти ленивого тепла.       Мысли потеряли свою обычную остроту, свою колкость, стали вязкими, плавными, как медленно текущая река. Тревога, которая грызла ее всю ночь, отступила, убаюканная этим странным, безмятежным спокойствием. Она почувствовала, как напряжение покидает ее тело, как расслабляются плечи, как руки и ноги становятся приятно тяжелыми, почти ватными. Ей захотелось просто сидеть так, молча, и смотреть на это невероятное, разгорающееся всеми красками рассветное небо, ни о чем не думая, ни о чем не жалея.       И снова, как и в прошлые разы, когда он был рядом, когда их разделяла лишь тонкая грань, появилось то самое ощущение – тепло, концентрирующееся где-то внизу живота, легкая, щекочущая, почти мучительная пульсация. Повышенная чувствительность кожи. Присутствие Ильи рядом стало почти физически ощутимым – его дыхание, тепло его тела, запах его старой толстовки, смешанный с горьковатым дымом, который, как ни странно, больше не казался ей таким уж противным. И это его простое, молчаливое соседство вызывало новую волну мурашек и это странное, тягучее, почти болезненное томление внутри.       Она искоса посмотрела на него. Илья докурил косяк, тщательно затушил его о бетонную ступеньку и спрятал окурок в карман. Он повернулся к ней. Его голубые глаза в неверном свете зари казались еще светлее, почти прозрачными, но зрачки были чуть расширены, придавая его взгляду какую-то особую глубину и пристальность. На губах играла легкая, едва заметная усмешка.       — Ну как? – спросил он тихо, его голос был ниже обычного, бархатным, почти интимным. – Твой научный интерес удовлетворен, Лебедева? Или требуются дополнительные исследования?       Алиса попыталась ответить ему серьезно, с присущей ей иронией, но губы сами собой растянулись в широкой, немного глупой, но такой счастливой улыбке. Она прикрыла рот рукой, чувствуя, как ее щеки заливает румянец.       — Кажется… да, – прошептала она сквозь улыбку. – Все такое… необычное. Медленное. И очень… теплое. И голова немного… приятно кружится.       — Голова кружится – это хорошо, – он усмехнулся, глядя на ее сияющее лицо. Ему нравилась эта ее улыбка – такая открытая, такая беззащитная. – Значит, работает. Шум в голове утих?       Она кивнула, все еще улыбаясь. Да, шум утих. Тот самый, что мешал ей спать, что заставлял ее снова и снова прокручивать в голове их встречи, его слова, свои страхи. Сейчас его не было. Осталось только это легкое, туманное, почти невесомое состояние, эта обостренная чувствительность ко всему вокруг и эта дурацкая, неконтролируемая улыбка, которая, казалось, приклеилась к ее лицу.       — И что теперь? – спросила она так же шепотом, ее зеленые глаза блестели от смеси смущения и какого-то нового, беззаботного, почти детского веселья.       — А теперь… – Илья посмотрел на нее, на ее улыбку, на раскрасневшиеся щеки, на то, как играют в ее волосах первые лучи восходящего солнца, и его обычная циничная маска на мгновение треснула, обнажая что-то другое – глубокий, почти болезненный интерес? Удивление? Или просто отражение ее собственного, непривычного для него состояния? – Теперь можно просто… быть. Смотреть на рассвет. Дышать этим воздухом. Улыбаться, если хочется. И ни о чем, блять, не думать. Хотя бы пару часов.       Они сидели на прохладных деревянных ступеньках, окутанные тишиной и первыми, еще не смелыми лучами восходящего солнца. Мир вокруг казался нереальным, словно нарисованным гениальным художником – ярким, чистым, подсвеченным изнутри. Алиса все еще чувствовала эту странную легкость и это обволакивающее тепло, улыбка не сходила с ее губ. Илья сидел рядом, молча глядя на разгорающийся рассвет. Его обычная напряженность, казалось, тоже немного спала, хотя он по-прежнему держал эту свою невидимую, но ощутимую дистанцию.       — Красиво, – прошептала Алиса, глядя на небо, переливающееся золотыми и розовыми красками. В этом измененном состоянии она воспринимала все гораздо острее, ярче.       Он медленно повернул голову и посмотрел на нее. На ее улыбку, на блеск в глазах.       — Да, – согласился он тихо. И добавил, не отрывая от нее взгляда: – Очень красиво.       Алиса встретила его взгляд, и хотя ее сознание было слегка затуманено, она уловила двойной смысл его слов. Щеки вспыхнули еще ярче, но она не отвела глаза, только улыбнулась шире.       — Не часто такое увидишь, – продолжил он уже спокойнее, возвращая взгляд к небу. – Точнее… не часто замечаешь.       — Почему? – она посмотрела на него с искренним любопытством, которое теперь казалось почти детским.       Он пожал плечами, отводя взгляд.       — Вечно в своей голове сидишь. Или в четырех стенах. Мир проходит мимо, а ты и не видишь. Замечаешь только дерьмо всякое.       Его слова прозвучали без обычной злости, скорее с какой-то усталой констатацией.       — А сейчас… видишь? – спросила она мягко.       Он снова посмотрел на нее, потом на небо.       — Сейчас… да. Как-то по-другому все. Четче, что ли. И… тише. Внутри тише.       — Мне тоже, – кивнула она. – Шум ушел. Осталось только… это. – Она обвела рукой воздух, пытаясь описать это ощущение легкости и спокойствия. – И пить ужасно хочется. Сушит.       — Ага. Сушняк – это классика, – он усмехнулся. – Пойдем в дом, воды найдем. Эффект скоро пройдет. И шум вернется.       — Может, и нет, – она посмотрела ему в глаза, ее взгляд был ясным и прямым, несмотря на легкий туман в голове. – Может, что-то изменится?       Он скептически хмыкнул.       — Сомневаюсь, Лебедева. Привычка – вторая натура. Особенно дерьмовая привычка вариться в собственном соку.       — Привычки можно менять, – возразила она. – Если захотеть.       — Захотеть… – протянул он задумчиво. – Вот с этим главная проблема. Иногда кажется, что проще сдохнуть, чем захотеть что-то изменить.       Он говорил это тихо, почти безэмоционально, но Алису резанули его слова. Она увидела за его обычной колючестью такую глубокую, застарелую боль и усталость, что сердце сжалось. Ей захотелось сказать что-то поддерживающее, но она не знала, какие слова подобрать.       — Ты… не один такой, Илья, – сказала она наконец осторожно. – У многих бывают такие периоды. Когда кажется, что все бессмысленно.       — У тебя тоже? – он посмотрел на нее с удивлением, смешанным с недоверием. Она казалась ему такой… собранной.       — Бывало, – она кивнула, глядя на свои руки. – Особенно… после некоторых событий. Кажется, что проще закрыться ото всех, чтобы больше не было больно. Но это… тупик. Стена, которую сам строишь, а потом не знаешь, как выбраться.       Она говорила о себе, но чувствовала, что он понимает ее. Понимает эту ловушку самоизоляции.       Он молчал, обдумывая ее слова. Потом тихо сказал:       — А как выбираться? Если не знаешь, куда идти?       — Не знаю, – честно ответила она. – Наверное… пробовать. Делать маленькие шаги. Выходить из дома. Говорить с кем-то. Делать то, что раньше приносило радость, даже если сейчас кажется, что это бессмысленно. Как… как твоя музыка вчера.       Он напрягся при упоминании музыки.       — Это была случайность, – буркнул он.       — Нет, – она покачала головой. – Это было… настоящее. Очень. Я видела, как ты играл. Ты был… там. Внутри.       Он удивленно посмотрел на нее.       — Ты… заметила?       — Заметила, – кивнула она. – Это было… важно.       Он снова отвернулся, но она увидела, как чуть дрогнул уголок его губы. Ее слова задели его. Задели правильно.       Солнце уже поднялось над верхушками деревьев, заливая веранду теплым, золотистым светом. Эффект от косяка постепенно ослабевал, возвращая резкость контурам и мыслям, но легкость и какое-то новое понимание между ними оставались.       — Пойдем внутрь, – сказала Алиса, поднимаясь. Ноги немного затекли, и жажда становилась невыносимой. – Пока нас не потеряли. И воды выпьем.       — Пойдем, – согласился Илья, тоже вставая. Он на мгновение задержал на ней взгляд, потом протянул руку. Не для того, чтобы помочь встать, а просто… предлагая опору. Или контакт.       Алиса на секунду замерла, глядя на его ладонь. Потом осторожно вложила свою руку в его. Его пальцы сжались вокруг ее – тепло, крепко. Он помог ей подняться со ступенек. Они постояли так мгновение, держась за руки, глядя на восходящее солнце. Потом он медленно отпустил ее руку.       — Идем, – повторил он тише. – Нам еще предстоит пережить завтрак с Максом. Это похлеще любого бэд трипа будет.       Алиса рассмеялась, и он впервые за утро улыбнулся ей в ответ – по-настоящему, без тени сарказма.       Они тихонько вошли в дом, стараясь не шуметь. В гостиной было тихо, все еще спали. Они прошли на кухню, нашли бутылку с водой. Пили прямо из горлышка, по очереди, чувствуя себя заговорщиками. Потом Алиса нашла в холодильнике остатки вчерашнего салата и сыр, Илья – хлеб. Они устроили себе скромный, почти воровской завтрак на кухонном столе, переговариваясь шепотом и иногда посмеиваясь, когда кто-то из друзей наверху начинал ворочаться.       Это совместное нарушение правил, это тихое утро после откровенного разговора создало между ними новую, неожиданную связь. Словно они стали соучастниками чего-то важного, чего-то, что принадлежало только им двоим.       Потом начали просыпаться остальные. Сонные, помятые, они выползали на кухню в поисках кофе и завтрака. Макс, как всегда, был бодр и громогласен, начал расспрашивать про планы на день. Лена и Сергей делились впечатлениями от вчерашней бани. Даша бросала на Алису и Илью внимательные, немного подозрительные взгляды, но вопросов не задавала.       Илья и Алиса вели себя сдержанно, почти отстраненно друг от друга на людях. Они почти не разговаривали, избегали встречаться взглядами. Но оба знали – что-то изменилось. Та невидимая стена между ними, если и не рухнула, то стала гораздо тоньше и прозрачнее.       После завтрака начались сборы. Упаковка вещей, уборка, прощание с дачей. Все происходило немного сумбурно, как всегда бывает после веселых выходных.       Когда пришло время распределяться по машинам, Илья, не проронив ни слова, взял свою спортивную сумку и молча направился к черному Volvo. Сергей, как и договаривались, последовал за ним.       — Эй, Волков, может, девчонок захватишь? – Макс, как всегда, пытался быть полезным, его голос прозвучал нарочито бодро на фоне общего утреннего молчания. – А то у меня опять полный салон будет, как селедки в бочке!       Илья обернулся, его лицо было непроницаемым, как гранит. Взгляд его холодных голубых глаз скользнул по Алисе, стоящей рядом с Дашей, задержался на ней на долю секунды – достаточно, чтобы она почувствовала этот ледяной укол, – а потом снова стал пустым.       — У меня места нет, – коротко бросил он, его голос был лишен всякой интонации. Он сел за руль, Сергей занял пассажирское сиденье. Дверцы Volvo захлопнулись с глухим, почти похоронным звуком.       Алиса почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Легкий укол разочарования, почти обиды. Она надеялась… Да на что, собственно, она надеялась? Что после того рассветного разговора, после этой хрупкой, почти интимной откровенности, он вдруг станет другим? Предложит поехать с ним? Глупости. Все возвращалось на круги своя. Он снова надевал свою броню, снова закрывался, отталкивая ее – и весь мир – этой своей привычной, ледяной стеной.       Она тяжело вздохнула и, стараясь не выдать своего смятения, села в машину Макса вместе с Дашей и Леной. Дорога обратно в город превратилась для нее в медленную пытку. Макс, как обычно, пытался поддерживать разговор, Даша и Лена что-то обсуждали, смеялись, но Алиса почти не слышала их. Она смотрела в окно на мелькающие осенние пейзажи, а перед глазами стояло его лицо – то уязвимое и почти детское на рассвете, то холодное и отстраненное сейчас. Что значат эти его качели? Эта его непредсказуемость? То откровенность и близость, до которой он сам же ее и допустил, то снова эта глухая стена, эта дистанция. Сможет ли она выдержать это? И, главное, хочет ли? Ответ на этот вопрос пугал ее больше всего.       Илья вел машину, его пальцы добела сжимали руль. Он сосредоточенно смотрел на дорогу, но мысли его были далеко. Он злился. На себя. За ту откровенность на рассвете. За то, что позволил ей увидеть его слабость, его тоску, его почти детскую потребность в тепле. За то, что подпустил ее так близко. Это было ошибкой. Опасной ошибкой. Он не должен был этого делать. Он должен был держать ее на расстоянии, играть по своим правилам, контролировать ситуацию. А вместо этого… он сам же и разрушил все свои защиты. Теперь нужно было снова возводить стены. Толще, выше, неприступнее. Держать дистанцию. Так будет безопаснее. Для них обоих. Он чувствовал ее взгляд из машины Макса, когда они на мгновение поравнялись на светофоре, но заставил себя не смотреть в ее сторону. Не поддаваться.       Машины въехали в город. Шум, суета, серые дома. Сначала Макс высадил Лену у ее дома, потом Дашу. Наконец, настала очередь Алисы. Илья остановил свою Volvo чуть позади машины Макса, высаживая Сергея, который коротко попрощался и скрылся в своем подъезде.       Макс припарковался у самого дома Алисы.       — Ну все, приехали! – бодро сказал он, выходя из машины вместе с ней. Он помог ей достать сумку из багажника. – Отлично отдохнули! Хоть и коротко.       — Спасибо за компанию, Алис! – Макс неожиданно крепко обнял ее, его дружеские объятия были теплыми и немного неуклюжими. – Я так рад, что ты снова с нами! Что выбралась из своей раковины после этого… ну, ты поняла. Не пропадай больше, ладно? Ты классная.       — Спасибо, Макс, – Алиса улыбнулась, искренне тронутая его простой, бесхитростной заботой. – Постараюсь не пропадать. Ты тоже звони.       Илья подошел к Максу и Алисе. Он засунул руки глубоко в карманы своего темного пальто, плечи были напряжены. Он молча смотрел, как Макс обнимает Алису, как она улыбается ему. Внутри него все сжималось от глухой, иррациональной злости и этого нового, незнакомого чувства, похожего на укол ревности. Но он подавил это. Жестко. Он же решил – стены. Дистанция. Никаких эмоций. Он должен быть холоден. Неприступен.       — Ну что, Волков, до связи! – Макс хлопнул его по плечу, как ни в чем не бывало. – Спасибо за компанию! И за то, что не совсем еще одичал!       Илья лишь коротко кивнул Максу, его лицо оставалось непроницаемым. Затем он перевел взгляд на Алису. На мгновение их глаза встретились. Она увидела в его взгляде лишь холодную пустоту, ту самую, что была при их первой встрече в бизнес-центре. Ни тени того тепла, той уязвимости, что были на рассвете. Словно тот разговор был сном, иллюзией. Сердце Алисы болезненно сжалось. Он снова закрылся. Окончательно.       — Пока, Илья, – сказала она тихо, но твердо, стараясь, чтобы голос не дрожал от разочарования и обиды. Она не покажет ему, как ее это задело.       — Пока, – так же коротко, почти не разжимая губ, ответил он. Ни тени улыбки, ни намека на будущие встречи. Он развернулся, не говоря больше ни слова, сел в машину и уехал. Двигатель взревел, и черный Volvo скрылся за поворотом, оставляя после себя лишь запах выхлопных газов и эту ледяную пустоту.       Алиса и Макс остались стоять на тротуаре.       — М-да, – протянул Макс, качая головой и почесывая затылок. – Все-таки он у нас непробиваемый. Инопланетянин какой-то. Ты не обращай внимания, Алис. Он всегда такой был. Главное – ты отдохнула! И развеялась немного.       — Да, отдохнула, – соврала Алиса, чувствуя, как внутри все остывает, оставляя только горький привкус разочарования. Он снова выбрал свою тьму. Свою изоляцию. И она, кажется, больше ничего не могла с этим поделать. – Спасибо еще раз, Макс. За все.       — Да не за что! Звони! – он сел в свою машину и тоже уехал.       Алиса постояла еще немного, сжимая ручку своей сумки. Выходные закончились. Лед между ними, казалось, тронулся там, на рассвете, но сейчас он снова сковал все толстой, непроницаемой коркой. Что дальше? Она не знала. Но чувствовала, что эта история, такая странная, такая мучительная, еще далеко не окончена. Слишком многое осталось невысказанным. Слишком сильным было это необъяснимое притяжение.