но чудовища не пришли.

Ему не снятся сны уже очень давно. Просто засыпать под таблетками — то ещё удовольствие. Все твои нервы напряжены до предела, с бешеной силой тянет бежать, пока не отключишься от истощения, смеяться до боли в животе, напиться, избить кого-нибудь до полусмерти просто потому что. На худой конец — сигануть нахрен с крыши. Пойти покурить, купаясь в сизой горечи дыма, и вернуться примерно никогда — свалить, оставив и Кевина с его идиотскими паническими атаками и идущим, видимо, в комплекте чрезмерно раздутым самомнением, и Аарона-как-же-ты-меня-заебал-эндрю-Миньярда с вечно недовольной мордой, и Джостена — придурка-новичка с оленьими глазами. Очень красивыми, к слову, глазами. Так, о чем это он? Ах да. В общем, дрожать от жуткой химической энергии, ебучим ключом бившей с размаха в солнышко с каждой новой дозой, не особенно приятно. Но жить можно — подумаешь, что от всей ночи у тебя на каждый день сна и пары часов не наберется. Все равно усталости Эндрю больше не чувствовал. Только счастье. До того искусственное, что от него блевать тянуло. Всяко лучше, однако, чем без них. Без этой какой-никакой туманной опоры, без шанса оставаться на плаву в этом ебучем море отчаяния, в котором он нахрен тонул, как только действие таблеток хотя бы немного сходило на нет. Они убивали его — но они были милосерднее, чем то, о чем он не вспоминал. Ну, вот теперь вы, наверное, представляете, как Эндрю охуел, когда впервые за несколько лет оказался трезв. Кристально. Ни грамма наркотика в крови. Травись, мол, дорогой Эндрю, теперь воспоминаниями вместо таблеток. Удачных тебе, сука, голодных игр. ××× Он не спит. Ему не снятся сны уже очень давно. Парня перед ним уже, вроде как, нет — но вот он, вполне живой и здоровый, улыбается ему сверху вниз. И не было той клюшки, размозжившей ему нахрен череп — все тебе привиделось, малыш, вечно тебе мерещатся всякие глупости, Эндрю, пойди поиграй к себе в комнату, я загляну туда позже, братик, обещаю, я не сделаю тебе больно, как в прошлый раз, ты скажешь «хватит», и я остановлюсь, обещаю, правда, только верь мне, пожалуйста, я ведь — твой горячо любимый брат, я ни за что не причиню тебе вреда, я — твой дружелюбный сосед человек-паук, помнишь? Ты скажешь, и я остановлюсь. Честно-пречестно. И Эндрю поверил вновь. Вновь дрожал всем телом и умолял прекратить, судорожно глотая слезы. Ему семь, и нечто нависает над ним всем своим весом — тёмный силуэт с глазами-точками на фоне холодного круга ровного света лампы на потолке. И не прекращает. Ему больно и страшно, ему даже не с кем поделиться всем этим, потому что Кэсс наверняка скажет — ты не понимаешь, именно так братья обычно и проявляют свою любовь, это нормально, а ты — просто жалок, наверное, Ричи, мы возьмём другого ребёнка, мы ошиблись с выбором. И Дрейк будет прав. Наверняка. Но каждый тёплый вечер в семейном кругу он все равно ждёт наступления темноты со страхом и каким-то смутным сомнением. Будто там, где-то в другой жизни все могло бы быть по-другому, он бы не боялся темноты и не шарахался бы от прикосновений старшего брата. Дрейк не виноват — это с Эндрю что-то не так, он все воспринимает как-то неправильно и только зазря расстраивает братика. Он повинен во всем — и по приемным семьям он, наверное, тоже мотается с самого детства неспроста. Он не спит, и касания Дрейка ощущаются как никогда реально. Вот он медленно проводит смазанной лаской по мокрой дорожке на веснушчатой щеке. Вот спускается пальцами ниже, и тогда Эндрю впервые отчётливо хочется умереть, чтобы не чувствовать хватку чужих крепких ладоней на обнажённых плечах. Все словно в замедленной съёмке — вот Эндрю возводит глаза к потолку и легко ударяется затылком о стену. Он не хочет видеть того, что произойдёт дальше. Жмурится и кусает губы. Ждёт. И вот в полумраке его детской спальни разносится хриплый шёпот. — Эй, Эндрю? Он не отвечает. Он только тихо всхлипывает. — Посмотри на меня, слышишь? Его трясёт от ужаса, руки холодные и одеревеневшие. Эндрю слабо, прерывисто выдыхает и смотрит. ... и лицо, которое он видит, не принадлежит Дрейку. Оно покрыто шрамами и россыпями веснушек, оно бледное и явно обеспокоенное. У обладателя этого лица рыжие волосы, а не густо-каштановые, у него большие синие глаза. Он хрупкий и аккуратный, он не нависает над ним и не касается. Он — не тот, кого Эндрю отчаянно пытается забыть, вытравить из памяти и оставить там, в пыльной спальне с разодранным покрывалом и залитым кровью лицом. И этого, черт возьми, достаточно для того, чтобы Эндрю подался к нему навстречу, путаясь льдом пальцев в чужих растрепанных рыжих волосах. Этого хватает, чтобы он не отстранился от медленного поглаживания вдоль его подрагивающей спины. Ему не снятся сны уже очень давно — но те, что снятся, он предпочитает не запоминать.