Шоппинг

Торговый центр был почти пуст — воскресное утро, когда все нормальные люди еще пили кофе в постели. Все, кроме Хенджина, который, волоча ноги за собой, нес четыре пакета. — Феликс, может, сделаем перерыв? — прохрипел он, словно прожил три жизни за этот час. — Ещё один магазин, — ответил тот, сияя. Хенджин криво усмехнулся. Он знал, что «ещё один магазин» — это ловушка. Как только Феликс видел зеркала и одежду, он превращался в ураган на каблуках. А Хенджин — в любимую вешалку этого урагана. Они зашли в бутик. Всё вокруг было чересчур белым и слишком дорогим. Феликс уже успел схватить три вешалки, пока Хенджин всё ещё стоял у входа, изучая, где тут скамейка. Старший наконец заметил низкую скамейку у примерочных — напротив одной из дальних кабинок. Он подошёл, опустился на неё с усталым вздохом и положил пакеты у ног. Минуты тянулись, как жевательная резинка. Хенджин по привычке проверил телефон, затем убрал его обратно, снова достал, проверил сеть, хотя знал, что она есть. — Сколько можно? — пробормотал он, глядя в сторону примерочной. Из-за шторки доносился шелест ткани, тихое бормотание — Феликс явно разговаривал сам с собой, как обычно, когда чем-то увлечён. Прошло ещё три минуты. Потом ещё две. — Ликс, ты там уснул? — позвал Хенджин, приподнимаясь. — Почти! Тут сложно всё, много завязок! — отозвался Феликс, но голос звучал чуть сбивчиво, будто он был больше занят собой, чем ответом. Хенджин встал, подошёл ближе и на автомате чуть приоткрыл шторку, чтобы заглянуть внутрь. Он не собирался заходить. Он хотел просто убедиться, что возлюбленный не застрял в кофте. Но занавес не сопротивлялся, шёл мягко, и перед ним внезапно открылся вид, от которого он моментально потерял дар речи. Феликс стоял к нему спиной, возясь с пуговицами на тонкой светлой рубашке, которая была расстёгнута почти до пупка. Свет падал сверху, мягко очерчивая линию спины, ключицы, поясницы. Ниже — узкие брюки, сидящие так, как будто были нарисованы прямо на нём. — Господи, — выдохнул Хенджин, прежде чем успел остановиться. Феликс обернулся через плечо, не удивлённый, не смущённый. На губах у него играла тихая, довольная улыбка. — Ты ведь обычно стучишь. — Я обычно не жду десять минут у примерочной, — хрипло ответил Хенджин, не отводя взгляда. Феликс медленно развернулся, не прикрываясь, как будто всё это — абсолютно нормально. — Ну и как, стоит брать? — его голос звучал легко, но в глазах сверкала искра. Хенджин шагнул внутрь и аккуратно задвинул за собой шторку. — Определённо стоит. Но я не про одежду. Феликс не отступил, когда тот приблизился. Наоборот — сделал полшага навстречу, и между ними сразу стало тесно, как будто в этой кабинке воздуха стало вдвое меньше. Хенджин обвёл его ладонями за талию, медленно скользнул вверх по спине, чувствуя под пальцами мягкую ткань и ещё мягче — тёплую кожу под ней. Его пальцы добрались до края рубашки, и он стал неспешно освобождать Феликса от неё. Феликс закрыл глаза и чуть откинул голову, подставляя шею — словно заранее знал, что будет дальше. Хенджин всё ещё медлил, будто наслаждался каждым сантиметром, который открывался перед ним. Но Феликс — нет. У него в глазах уже стояло нетерпение. Он вдруг потянулся вперёд, ухватил пальцами за край футболки Хенджина и быстро стянул её вверх, не заботясь о мягкости движений. Затем ладонями обвёл грудь, скользнул по животу — медленно, но с ясным намерением. Он прижался ближе, вплотную, и нашёл его губы. Феликс всегда любил эти губы — тёплые, полные, такие податливые в поцелуях. Он то нежно сжимал их своими, то позволял себе чуть больше — втягивал нижнюю губу, покусывал, а потом отпускал, чтобы снова прижаться крепче. Хенджин отвечал охотно, чувственно, словно отзываясь на каждое движение. Поцелуй стал глубже, влажнее, и у Хенджина задрожали пальцы на талии Феликса. Он развернул его, прижал к мягкой обивке стены примерочной, прокладывая дорожку поцелуев по шее, вниз — к ключице, к тем местам, где ткань мешала, но исчезала. Одежда падала на пол одна за другой, забытая. Всё происходило быстро, как будто у них не было времени. Когда Хенджин прижался к нему бедром, он почувствовал, насколько Феликс уже готов. Даже слишком — будто тело ждало этого с вечера. Он отстранился на миг, дыша тяжело. — Ликс… — прошептал, пальцами скользнув ниже. — Ты… — Уже, — выдохнул Феликс, не открывая глаз. — С прошлой ночи. — Чёрт, — только и сказал Хенджин, прежде чем снова впился в него поцелуем. Он остался стоять, прижатыми ладонями к мягкой стенке примерочной, животом к ней, с чуть согнутыми коленями и выгнутой спиной. Одежда уже сбивалась где-то на бёдрах, мешала, но не имела никакого значения. Феликс не оборачивался. Он знал, что тот смотрит на него сзади, не отрываясь, восхищаясь каждой линией. Хенджин наклонился ближе, коснулся губами его шеи, обводя кожу поцелуями, тёплыми и настойчивыми. Его руки скользнули по бокам, вниз, к бёдрам, и, придерживая, он медленно вошёл. Феликс резко втянул воздух, прижимаясь лбом к стенке, пытаясь не застонать вслух. Он уже был готов — тело легко приняло его, как будто ждало именно этого. Он стоял позади, крепко держась за его талию, и не торопился. Просто прижался ближе, позволяя телу Феликса привыкнуть принять его размер. Дыхание Хенджина было ровным, но сдержанным, будто он сам боролся с желанием двигаться. Он склонился, мягко поцеловал его в плечо, в затылок — тихо, почти извиняясь за то, что пока просто ждёт. Ласково провёл ладонью по бокам, и только когда почувствовал, как Феликс чуть отозвался движением бёдер, выгнулся сильнее, будто приглашая, — Хенджин начал медленно двигаться. Он вошёл глубже, плавно, осторожно, давая им обоим прочувствовать момент. Феликс закусил губу, не в силах сдержать стон, и выгнулся сильнее, доверяя всё до последней капли. Хенджин двигался размеренно, сдержанно, но каждое движение давалось ему с усилием — Феликс был слишком тёплым, слишком нужным. Его ладони всё ещё лежали на талии, удерживая любимого в правильном положении, но когда он толкнулся чуть глубже, чуть сильнее — тело Феликса вздрогнуло. Феликс выдохнул резко, будто его ударило волной изнутри. Колени подкосились, бёдра дрогнули, и он почти потерял равновесие, прижимаясь к обивке всем телом. — Там, — выдохнул он хрипло, не пытаясь скрыть, как сильно это чувствуется. — ещё... Он сам двинулся назад, насаживаясь глубже, требовательнее, будто хотел, чтобы его снова коснулись. Хенджин застонал сквозь зубы, не выдерживая, и крепко прижал его к себе, раз за разом точно попадая в ту самую чувствительную точку. Феликс не мог больше сдерживаться — его голос прорывался сквозь каждый толчок, тихий, дрожащий, невыносимо честный. Он задыхался, шептал что-то бессвязное, пока Хенджин, чувствуя, как звук становится опасно громким, накрыл его рот ладонью. — Тише, Лис, — прошептал он, сжав чуть крепче. — Нас могут услышать. Феликс издал глухой стон под его ладонью, но не сопротивлялся. Он только сильнее прижался к нему, изгибаясь и поддаваясь навстречу. Хенджин продолжал — медленно, глубоко, целенаправленно, каждый раз попадая туда, откуда Феликс вздрагивал, как от удара током. Ликс мычал в ладонь Хенджина, глухо, захлёбываясь чувствами. Его тело отзывалось на каждый толчок, каждая волна проходила через него с головой — от которой подкашивались ноги. Он пытался быть тихим, — прикусывал губу, сжимал пальцы в обивке, зарывался лбом в мягкую ткань стены. Но когда Хенджин снова попал точно в простату, что срывал дыхание и мысли, — звук всё равно прорывался. Тёплый, дрожащий, непроизвольный. Хенджин чувствовал, как всё в Феликсе дрожит. Он держал его крепко, плавно, но настойчиво двигаясь, будто хотел не только довести до предела, но и удержать. — Потерпи ещё чуть-чуть, — прошептал он в его ухо, стараясь не сбиться с ритма. — Совсем немного… Феликс лишь кивнул, почти незаметно, но всем телом подался назад, словно просил не останавливаться. Хенджин двигался всё быстрее, дыхание сбивалось, пальцы крепче сжимали талию Ликса. Почувствовав, как напряжение внутри достигло предела, он глубоко вошёл и кончил, не отрываясь ни на секунду от партнёра. Они остались стоять, обнявшись, сбивчиво дыша в одно ухо на двоих, Феликс тихо сказал: — Ну что, берём? Хенджин рассмеялся, уткнувшись носом в его плечо. — Эту рубашку — точно. А может, и всю коллекцию.