Вельветовый костюм

В комнате пусто. Вельветовый костюм одиноко лежит на стуле, ожидая, что кто-то положит его в шкаф. Но никто не придёт, не повесит пиджак аккуратно на вешалку, в надежде, что не придётся гладить, не встряхнёт брюки от пыли, скопившейся за дни ожидания. Лампочка на потолке давно перегорела. Свет из мутного окна едва освещал потрёпанную старенькую мебель, что досталась им в наследство от матушки Мэрлин. Цветастый торшер наклонился, вышивка абажура поблекла. Диван прогибается, одну ножку заменяли книги, простые романы, ничего научного — любимый повод Римуса, чтобы подшутить: “Читаешь одну романтику, а ведёшь себя совершенно не романтично”. Воспоминание — как выцветшая фотокарточка. Мэрлин сидит за кофейным столиком в большом кресле с бахромой по низу, в руках роман, рядом — чашка с крепким кофе без молока. Ноги скрещены по-турецки, на плечах — плед. Недовольный взгляд сменяется искренним смехом. Она встает и подходит к Люпину, обнимает за шею и целует. Говорит, как сильно соскучилась, хотя не видела его всего один день. Картинка распалась на осколки, являя собой серость и пыль, ярким пятном — вельветовый костюм. Мэрлин открывает окно, впуская внутрь свежий воздух. Вдыхает мороз, пропуская зиму в легкие. Серая тюль колышется на сквозняке. Девушка выбрала её из-за аккуратного кружева, пришитого снизу. Птицы и ветви. Ласточка, что пытается взлететь даже в непогоду. Провела пальцами по ткани, собирая слой грязи, укололась об иголку, которую оставляла там, чтобы не потерять. Она не умела ни шить, ни вышивать. Римус пытался научить её пришивать хотя бы пуговицы, и Мэрлин почти научилась — хоть и выходило криво, да и нитки быстро рвались. Гордилась тем, что такая способная ученица. В ту неделю она заштопала всё, до чего добрались её руки: дыру на диване, отвалившийся кусок бахромы кресла, некрасивый порез на занавеске. Пусть швы были грубыми, слишком большими, а фиолетовая нитка сильно выделялась на фоне всего остального, — Римус лишь усмехался, не сказав ей ни слова упрека. “Ты ведь волшебница, можешь использовать заклинание.” “Не хочу, мне кажется, не стоит использовать магию просто так, иначе я вообще ничего не смогу сделать.” Римус разделял её мнение, не боялся работы, не облегчал себе жизнь, взмахивая палочкой направо и налево. Только когда слишком уставал или в дни полнолуния. Тогда магией пользовалась и Мэрлин, мечтая найти способ помочь возлюбленному, исцелить от проклятия, которое считается не снимаемым. Она мечтала об этом ещё с тех пор, как Римус впервые взял её за руку и согласился не бегать от чувств. Тогда, окрылённая, Мэрлин обещала, что не сдастся и будет кропотливо работать над лекарством — даже если не получится, она не оставит Люпина. Обычные люди бывают гораздо страшнее оборотня. Это она усвоила хорошо за свою жизнь. Села на диван, на мгновение ощутив, как на плечи опускаются тёплые руки. Невольно обернулась, зная, что позади будет пусто, но глупое сердце стучало: “А вдруг?” Тишина оглушила. Пустота выжигала глаза. Одиночество разъедало душу. Рваный шрам на руке посинел от холода. В их жизни не всё было гладко. Иногда лекарство не удавалось купить, и тогда приходил страх, но Мэрлин боялась не за себя, а за Люпина — она знала, как он ненавидит находиться рядом с ней в моменты оборота. Девушка была анимагом, ласточкой, маленькой, но юркой, и ей часто приходилось быть наживкой, отвлекать оборотня, развлекать его, чтобы он не начал наносить увечья себе. Однажды волк её всё же поймал. А потом, в человеческом обличии, волк ненавидел себя больше всего на свете. Хотел уйти, оставить Мэрлин одну в их маленькой квартире на окраине Лондона. “Я остановлю тебя одной рукой”. И действительно, она остановила его, схватилась так крепко, что остался синяк на предплечье. Смотрела так злобно, что Люпину стало не по себе. Никогда не видел её зелёные глаза такими яростными. В тот день она много плакала, боясь, что мужчина действительно сбежит. Но он остался. Его любовь оказалась сильнее страха. И Мэрлин навсегда запомнит, как он прижимал её к себе — своё самое большое сокровище — и шептал слова извинения за то, что не мог контролировать себя. Он ухаживал за ней, пока рука не зажила окончательно. Готовил еду, хоть никогда этого не умел. Каши пригорали, мясо недожаривалось, а тесто для блинчиков и вовсе летело в помойку каждый раз, когда Римус думал, что сможет чем-то её порадовать. Вспоминала, как сидела на кухне, смотрела на старания любимого мужчины, подбадривала его и разрешала использовать магию — лишь бы он не покалечился сам среди всей кухонной утвари. Он заглаживал вину неуклюже, как только умел, причитая, что его ещё никогда не ставили в такое неловкое положение. Сколько бы Мэрлин ни говорила, что он не виноват, — он не слушал, всё бормотал себе под нос, какой он негодяй. Его голос эхом пронесся по комнате в вихре воспоминаний. Всегда тёплый, чуть хриплый, серьёзный, когда нужно. Она любила слушать его истории. Любила, когда он, чуть тихо, нагнувшись к ней, рассказывал о том, как ему повезло встретить её. И тогда ей было всё равно ни проблемы, ни тяготы. Был только Римус и его обволакивающий голос. Он умел находить слова, не зря был профессором. Мог успокоить её в любой ситуации. Был рядом, когда умерла её мама, взял на себя организацию похорон, пусть и никогда не сталкивался со столькими магловскими нюансами. Мэрлин всегда знала, что могла опереться на его плечо. И была бесконечно благодарна за это. Пыталась быть ему такой же опорой, поддерживала и делала их жизнь уютнее — мелочи, но им всё равно было хорошо. Прогулки по вечернему городу, даже в те дни, когда опасность дышала прямо в затылок. Посиделки на природе, наплевав на то, что рядом может происходить конец света. Объятия в тёмной комнате, с обещаниями быть всегда вместе. Девушка легла на диван, поднимая облако пыли из покрывала в воздух. Смотрела на потолок, на который приклеила светящиеся звёздочки. Они проработали несколько дней, после чего перестали светиться, но ей нравилось — белый потолок перестал быть таким пустым. Перед сном Мэрлин смотрела на них и мечтала о небе. Мечтала о том, чтобы когда-нибудь Римус смог вздохнуть так же свободно, как и она, когда летала среди облаков. Всхлип получился жалким. Слезы стекали по щекам, размазывая пудру. Горло сдавило от невысказанных слов. Здесь всё напоминало о нём. Каждая деталь — воспоминание, связанное с Римусом. Вещи, хранившие слабый кедровый аромат его любимого мыла. Древесный, приятный, чуть терпкий. Ей так хотелось обнять его, уткнуться носом в шею, вдыхать запах теплой кожи и лежать, лежать, лежать. Пока их не укроет мох, а на телах не вырастут цветы. Она бы забылась, исчезла вместе с Люпином, но его здесь нет. И никогда больше не будет. Только пустота. И вельветовый костюм на стуле.