Самый страшный выбор

Кинн

      Кинн стоял напротив отца в подвале комплекса, в котором прожил почти всю свою жизнь, и совершенно не знал, что делать. Заготовленные шаблоны поведения разваливались один за другим. В груди от осознания собственной слабости и неспособности ни на что повлиять стало болезненно пусто и холодно. Время на принятие решения еще было, но он уже ощущал себя проигравшим и разбитым. Неотвратимость потери надвигалась, как шторм, грозя утопить в сомнениях и вине, совсем как в тот день, когда умерла мать. Одиночество уже стояло за плечом Кинна, с любопытством ожидая решения. Будто спрашивало: какая вина, по-твоему, меньше? С какой из них ты сможешь жить или хотя бы притворяться, что живешь?       Кхун Корн — как и всегда безжалостный, властный, непреклонный и эгоистичный — решил устроить преемнику последнее, самое жестокое и самое страшное испытание из всех возможных. Финальный этап перед вступлением в должность и одновременное напоминание о том, что жизнь Кинна целиком и полностью принадлежит Корну. Подстроив коварную ловушку, мужчина замер у дальней стены подвала, прижимая к себе связанного и тихо плачущего сквозь кляп Порче. Любимый охотничий нож Корна вжался парнишке под челюстью, грозя вот-вот оборвать жизнь.       На лбу Кинна от тревоги и страха выступили капли пота. Дыхание сперло, легкие начали гореть от нехватки воздуха, закружилась голова и по телу прошла волна дрожи. Знакомое и родное до последнего винтика оружие стало вдруг непомерно тяжелым, оттянуло руку, будто он держал не Магнум, а булыжник весом в полтора десятка килограмм. В голове беспокойной пташкой билась паническая мысль: «Что делать?», ничуть не добавляющая рассудительности и самоконтроля.       У левой стены, опираясь на кладку спиной, сидел связанный Ким. У правой валялся кулем связанный и избитый Порш. Он все время пытался встать, но намертво сведенные за спиной руки и ноги не позволяли, и мужчина лишь бессмысленно мычал сквозь кляп и барахтался, как перевернутый на спинку жук.       На раздумья, кого из них пристрелить, у Кинна было ровно три минуты.       Фениксовые раскосые глаза умоляли, чтобы Кинн спас Че, ведь дороже брата у Порша никого и никогда не было. Кинн, глядя в любимые глаза, наяву слышал в голове умоляющий, отчаянный голос бойфренда: «Я все понимаю и ни в чем тебя не виню. Я тебя люблю, ты справишься и сам, мне было с тобой так хорошо». Ким же как-то странно моргал, с намеком ведя взглядом на Порче. Кинн невероятным усилием воли сосредоточился и выявил в морганиях брата закономерность: азбукой Морзе тот передавал слово «сад». Сначала Кинн нахмурился, не понимая, к чему все это, но затем вспомнил их последний разговор по душам пару месяцев назад, когда буйный и непредсказуемый младшенький ненадолго приехал в родные пенаты помочь с аналитикой наркотрафика и задержался в ночном саду, молча наблюдая за звездами и хлеща коллекционный виски из погреба отца прямо из горла.       Тогда они вполне цивилизовано и спокойно поговорили о делах и бизнесе, партнерах отца, трудностях в отношениях Кинна и стремительно идущей в гору музыкальной карьере Кима. Кинн все же был старшим братом, что бы по этому поводу Кхун и Порш не думали, и, глядя на осунувшееся лицо и пустые глаза младшенького, он проницательно заметил, что с тем явно что-то не так. На что получил исчерпывающий и вполне ожидаемый ответ:       — Я проебался. Сломал кое-что хрупкое и ценное. То, что должен был защищать.       — Настолько любишь?       Кинн дотянулся до наполовину пустой бутылки и отпил — они с братьями никогда не брезговали пить или есть из одной посуды. Чувства Кима были ясны, как день, Кинн прекрасно знал по себе, насколько разъедающим, болезненным и сильным может быть чувство вины и тоски после размолвки с человеком, который заменил тебе весь остальной мир. А уж как больно жалит осознание, что причина страданий и боли любимого человека — ты сам, он знал не понаслышке и никогда бы не пожелал испытать брату. Пусть даже тот имел стойкую семейную репутацию одиночки и самовлюбленной эгоистичной гадины.       — Я сдохну, чтоб он жил, — тихо ответил Ким, глядя на звезды затуманенным, больным взглядом.       Несмотря на царящую в саду духоту, Кинн вздрогнул, ощутив рой мурашек на спине и боках. В этой простой фразе целиком и полностью были они, дети мафии. Безопасность и жизнь избранника на первом месте, инстинкт самосохранения и прочие мелочи на втором. Именно по этой причине Вегас позволил Питу прострелить себе руку во время нападения на комплекс. Именно поэтому Кинн встал между Поршем и пулей в лесу. Именно поэтому Ким оттолкнул Порче как можно дальше и поступил как последний мудак — пусть уж лучше парень его ненавидит и презирает, чем жалеет и тоскует по их неудавшейся любви. Вдали от Кима, как ни крути, Порче было бы безопаснее и проще. Кинн это знал лучше многих и даже представлять не хотел, какую боль испытывал на самом деле его младший брат, решившийся вырвать сердце из груди без анестезии.       Вот и теперь Ким дергал руками, сведенными за спиной при помощи строительных стяжек, косил в сторону Че и отчаянно моргал, пытаясь подать знак и направить мысли брата в нужную сторону. Кинн опустил подбородок вниз, показывая, что понял. Плечи парня немного опустились от облегчения, он продолжил дергаться и сверкать бешеными черными глазами, но уже больше для показухи, чем из необходимости. Глядя на его черные, мягкие даже на вид волосы, смуглую кожу, большие глаза и изящный разлет бровей, Кинн вспомнил маму. И момент, когда в первый раз взял младшего брата на руки — маленького, сморщенного, красного от долгого надрывного плача и откровенно страшненького. Вспомнил его первую беззубую и слюнявую улыбку. Первый шаг в распахнутые навстречу ласковые руки мамы. Первое наказание отца, после которого успокаивать расстроенного и ревущего в три ручья Кима пришлось именно ему, Кинну, так как остальные были заняты делами. Первое похищение, когда они все чуть не сошли с ума от тревоги и страха. Первый кошмар Кима, когда он прибежал прятаться от монстров и дурных воспоминаний в комнату к брату. Первый день в школе. Первый робкий, неуверенный аккорд на маминой гитаре. Первая девушка. Первая масштабная пьянка, откуда перепившего и едва стоящего на ногах младшего забирал все тот же Кинн по приказу вечно занятого подготовкой к семейным делам Кхуна. Первый секс, пылающая от стыда и смущения мордочка и тихая просьба одолжить резинок и смазки. Первый день в универе. Первое выступление на большой сцене. Первый раз, когда себялюбивый упрямец Ким осознанно поставил свою жизнь ниже жизни другого человека.       — Пятнадцать секунд, — проскрипел Корн мерзким голосом, вырвав среднего сына из плена памяти.       Кинн остро жалел, что не может пристрелить старую тварь прямо здесь и сейчас. Он знал, что за свой поступок будет расплачиваться и эту, и все последующие жизни, но на месте Кима и сам бы поступил точно так же.       Пистолет медленно поднялся, четко, как на учениях, направленный в центр мишени, нарисованной невидимыми чернилами на едва колышущейся от дыхания груди. Глаза Порша испуганно расширились, когда он понял, что дуло Магнума устремилось четко Киму в сердце. Тот снова заморгал, и Кинн, даже не всматриваясь, разгадал «спасибо».       Но, прежде чем он успел выстрелить и оборвать родную жизнь, Порче взвыл сквозь кляп — отчаянно и громко — и дернулся в руках Корна. Храбрый мальчишка не погнушался ранить себя, выигрывая несколько драгоценных секунд чужой растерянности. Впрочем, Кинну хватило, чтобы отрепетированным до автоматизма движением вскинуть руку правее и выше, и выстрелить зазевавшемуся отцу в лоб.       Ким со звериным рычанием выдернул руки из стяжек, вывихнув пальцы и разорвав кожу на запястьях, и бросился к осевшему на пол Порче. В одно движение он сорвал с себя футболку и попытался зажать длинную тонкую рану на смуглой шее хрипящего, все еще беспомощно плачущего парня. Кинн отложил оружие и метнулся к Поршу. Перочинный ножик с отмычками сам лег в руку, и он ловко отомкнул замок на запястьях Порша, опухших и кровящих от бесплодных попыток выбраться.       — Медики, Кинн! Зови медиков! — рявкнул тот наполовину зло, наполовину испуганно, перехватив нож. Ноги он мог освободить и сам, поэтому Кинн понятливо выскочил в коридор и поймал за шкирку первого попавшегося телохранителя, направляя за помощью в медицинское крыло.       Бессознательного Порче, истекающего кровью, увезли на каталке в реанимацию. Ким последовал за ним, как на привязи, уселся на пол перед входом и молча уставился в дверь пустым и безжизненным взглядом. От него веяло чем-то заторможено-горьким и усталым. Спешащие в разные стороны медики, готовящие операционную, обходили согбенную фигуру в черном по дуге, не решаясь притронуться или позвать.       Как бы ни было Кинну жаль Кима и Че, он вовремя вспомнил, что братьев у него всегда было два, и что-то шумного и беспокойного второго нигде не видно. А ведь Кхуну уже должны были доложить о случившемся, для этого даже специальный протокол ввели. Все же сумасшедший старший наследник оставался одним из правящей верхушки клана и в случае чего мог на время перехватить контроль.       Кинн отдал короткий приказ охране через рацию, спустя минуту один из телохранителей старого набора коротко отчитался, что Кхуна в комплексе нет. Выругавшись вслух, Кинн покосился на Порша и Кима, и первый, все поняв по глазам, крепко сжал его плечо:       — Найди Кхуна, я о них позабочусь.       — Спасибо, сердце, — Кинн коротко поцеловал Порша в дрожащие губы и свалил, по пути начиная отдавать приказы центральному посту охраны.

Порш

      Порш силой оттащил безучастного, молчаливого Кима к стенке, сел рядом, опираясь на стену, и протянул платок, намекая, что было бы неплохо убрать кровь с рук, пока та не запеклась окончательно. Подбирать слова в их ситуации было уже бессмысленно, поэтому он спросил напрямик, зная, что поймут и так:       — И давно?       — С первой секунды, как увидел его в толпе на дне открытых дверей, — глухо отозвался Ким, с трудом находя слова. Его ранее приятный, мелодичный голос звучал сипло и устало, будто он пел или кричал несколько часов подряд. — Пять месяцев назад. Слушай, знаю, что дохуя прошу, но можно, если Че… если он… — Ким замялся, не в силах произнести страшные слова вслух. Но взгляд был уверенным и твердым, словно эта просьба была последним, о чем он вообще собирался кого-либо просить: — Позволь мне упокоиться рядом с ним.       — Не думай даже бросать Кинна и Кхуна, уебок мелкий! Они любят тебя, ты их младший брат. Подумай, как они это дерьмо переживут.       Порш, за несколько недель чуть ли не клещами вытащив из Че подробности его личной жизни, имел полное право ненавидеть Кима и разукрасить ему лицо или ребра. Но его нынешний тусклый, мрачный взгляд и ровный голос пустили по телу мужчины мерзкий, пробирающий до костей мороз. Ким не шутил, говоря, что собирается отправиться за Че на тот свет. И пусть Порш из чувства братской солидарности с Кинном попытался убедить упрямца, что есть и другие причины жить, даже ему самому стало очевидно, что без Че будущего для Кима уже не будет.       — Прошу. Пообещай. Я без него все равно не смогу.       — Жаль, что зассал сказать ему это в лицо, — хмыкнул Порш, стараясь не показывать, насколько сильно он смятен и подавлен случившимся в подвале и реакцией парня всего на два года младше него. Ким выглядел как красивая кукла — вроде и стать видна, и красота природная никуда не делась, но страх за Че и чувство вины смазали их, превратив в маску, наподобие восковой.       Порш усиленно старался о возможной смерти Кинна не думать, жить сегодняшним днем, одним моментом. При одной мысли о возможной потере становилось невыносимо холодно и жутко, как тогда в больнице после пулевого ранения Кинна. Иногда его все же накрывало, особенно по ночам. Дневная суета отступала, и настоящие проблемы и страхи выползали на первый план, не приглушенные жестким каждодневным распорядком, протоколами безопасности и работой. В такие моменты Порш всегда будил Кинна и утягивал в любовные игры, рассыпаясь от удовольствия под тяжелым, крепким телом. Кинн все понимал, его глаза говорили об этом так же четко и ясно, как если бы он произносил догадки вслух. Но при этом он никогда не отказывал в сексе и ласке, позволяя ощутить желанное расслабление и усталость. После хорошего кардио, в которое превращался любой секс с Кинном, Порш обычно вырубался за пять минут и спал крепко, без сновидений.       Забрав из рук Кима смятый и истерзанный платок, Порш помог очистить от крови руки и осторожно вправил вывихнутые пальцы. Ким вел себя так, будто не чувствовал боли, но Порш помнил, что тот — музыкант, и здоровые руки являются для него важнейшим инструментом в работе. Поэтому попросил у медсестры бинты и антисептик и обработал отвратительно выглядящие раны на кукольных, тонких запястьях. И себя от мучительного ожидания отвлек, и младшему брату партнера помог, хоть его об этом не просили.       Ким перенес всю процедуру без единого стона, равнодушно глядя перед собой, и Порш мог его понять — в такие моменты внутренняя боль вытесняла внешнюю, да и вообще все мысли, оставляя только таймер с отсчетом времени до новостей.       — Че обязательно выживет. И он тебя давно простил, — сказал он наконец, закончив все операции и выбросив использованные материалы в мусорку в конце коридора. Прихватил там же стакан воды из кулера, вернулся к Киму, сел рядом с ним на пол и силой пригнул дурную голову к своему плечу, как иногда делал для Че, когда у младшего намечались проблемы в школе или дядя чудил и вызывал непредвиденные проблемы на их головы. — Мне тоже страшно, он мой младший брат, самая большая и важная часть моего сердца. Но мы должны верить в него, понимаешь? Мы оба нужны ему сильными.       Слушая идущие от сердца слова Порша, Ким сжался, словно пытался стать меньше, спрятаться и закрыться. Порш с готовностью обнял твердые плечи, сейчас так уязвимо и хрупко дрожащие от сдерживаемых слез.       — Ты мне должен ребра ломать за все, что я с ним сделал, — пробормотал Ким сдавленно, цепляясь за руки мужчины, как за соломинку.       — А это как-то поможет Че выжить? — хмыкнул Порш незло и похлопал парня по плечу, и утешая, и щупая литые мышцы. Внешне Ким напоминал куклу, совершенную и красивую, но на ощупь был жестким, как стальной канат. Такому, пожалуй, можно доверить заботу о благополучии наивного, сострадательного и слишком доброго для этого мира мальчишки. — Сердцу не прикажешь, Ким, а мой брат еще и до жопы упрямый, это у нас семейное. Если тебе интересно, он заслушал ту твою песню до дыр.       — Ангел… — разбито выдохнул в ответ младший Тирапаньякул и несколько раз с усилием сглотнул, прогоняя из горла крупный горький комок.       — Ты осознаешь, что поступил с ним хуево?       — Да.       — Будешь ему снова лгать?       — Я сделаю все, чтобы не пришлось этого делать, — пообещал Ким хрипло. Порш кивнул, оценив выбранные формулировки, и потрепал взъерошенные, давно выбившиеся из короткого хвостика волосы, мягкие от бесконечного количества дорогущих косметических средств, необходимых для имиджа любого айдола.       — Значит, Че точно примет тебя обратно. Просто будь с ним тверже и настойчивее. Покажи на деле, что не уйдешь снова.       Они еще немного посидели молча, держась друг за друга, как за последнюю соломинку. Так оно и было на самом деле, потому что из-за Кинна и Че они неизменно стали бы ближе, буквально одной семьей, даже если не принимать в расчет Нампын и ее связей с Тирапаньякулами.       — Ким?.. — позвал Порш минут через двадцать, выводя аккуратные круги на сильном плече младшего мафиози.       Когда-то в юности он вычитал, что такие действия могут помочь успокоить плачущего человека, и с тех пор использовал этот прием на Порче, когда тот расстраивался из-за дяди, долгов, оценок или отсутствия родителей. И, может быть где-то глубоко внутри, Порш хотел, чтобы к нему тоже однажды применили этот чудо-прием, но даже в романтических отношениях он вынужден был принять поддерживающую, более мягкую и заботливую сторону, потому что Кинна никто подобным ласкам и уловкам не учил. А иногда до слез хотелось отпустить контроль и побыть маленьким и уязвимым в чьих-то теплых, больших и надежных руках, но Порш стискивал зубы и продолжал заботиться обо всех вокруг: о безвольной и молчаливой матери-кукле, о Кинне, о брате, о Кхуне, даже о ребятах их охраны, если видел, что те чувствуют себя не очень после перестрелок или сложного рабочего дня. Позаботиться о Киме не было для него такой уж большой проблемой на фоне всего остального.       — М-м-м? — Завибрировала под рукой Порша тонкая шея, которую Ким и не думал прикрывать. Словно говорил этим: «Вот он я, если хочешь — отомсти, я не буду больше прятаться и сбегать. Я заслужил твою злость».       — Спасибо.       Естественно, Порш и не собирался его избивать: во-первых, сейчас точно было не время и не место выяснять отношения и мстить за прошлые обиды; во-вторых, Че открутил бы ему руки, если бы узнал, что именно Порш причастен к синякам на идеальном теле набирающего популярность айдола, к которому хрупкое юное сердечко все еще оставалось неравнодушным. В-третьих, Кима было чисто по-человечески жаль: он сам наказал себя так жестоко, как никогда не смог бы Порш или тот же Кхун, проникшийся к Порче сугубо братскими крепкими чувствами.       — За что?       — За то, что попросил Кинна выстрелить в тебя. Мне ведь не показалось?       Порш подавил внутреннюю дрожь, задавая простой на первый взгляд вопрос. Он видел, что между Кинном и Кимом в тот момент произошел какой-то диалог, но разгадать его смысла не смог и выдвинул предположение практически наугад. Впрочем, Ким ничуть не удивился и ответил, не меняя ровной интонации и согнутой позы:       — Да. Попросил. Он тебя любит, сильно. Как я — Че. На его месте я сделал бы точно так же.       — А вот я бы не смог, — глухо произнес мужчина, невидящим взором прожигая оббитую светлым деревом стену напротив.       — Тебе и не нужно было бы, — фыркнул Ким, несильно боднув затылком плечо Порша. — Я бы сам напоролся на нож Корна или вынудил бы его себя прирезать.       — Почему? Мы друг другу никто. Ты ненавидишь эту семью и этот дом. Вы не ладите с Кинном и Кхуном, я для тебя и вовсе угроза отношениям с Че. Так почему?       — Кинн с детства был рядом со мной. Всегда защищал и от отца, и вообще. Да, мы живем отдельно, но он все еще мой старший брат. И сейчас он любит тебя. А я… а я люблю Че. Я не позволил бы тебе застрелить никого из них.       — Забавно и грустно, что между мной и Кинном ты бы выбрал застрелить Кинна.       — Ты его сердце. Сдохнешь ты — и Кинна тоже не станет.       — Блять… А ведь Вегас однажды сказал что-то похожее, но я тогда воспринял его слова как пижонство.       — Мы в мафии, Порш. Смирись, — еще раз фыркнул Ким, глядя на свои истерзанные руки отсутствующим, пустым взглядом. — Забавно: я даже не понял, как выбрался из стяжек. Вот я у стены в них, а вот уже возле Че.       — Дурак, — Порш снова потрепал его по волосам мягким, типично братским жестом, здраво рассудив, что родня вряд ли баловала Кима подобными жестами привязанности.

Ким

      В коридоре наметился неопознанный шум. На другой каталке бригада медиков из трех человек привезла бессознательного телохранителя. Тот выглядел откровенно пугающе: лицо заплыло от ударов и посинело, ребра и пальцы были сломаны, по груди проходила длинная глубокая кровавая царапина, правая нога изгибалась под странным углом.       — Блять! — Порш подорвался с пола, что-то быстро уточняя у врача, а в голове Кима маленькая деталь со звонким щелчком встала на место.        Этого накачанного очкарика с умным взглядом и острыми чертами лица он часто видел рядом с Кхуном — одновременно и охрана, и нянька, и сплетница, и лучший технарь всего комплекса. Корн вполне мог приказать устранить старшего сына, как угрозу, и тогда все полученные Армом травмы становились кристально ясны. Кхун всегда был самым хитрым, самым умным, самым цепким из трех братьев. Если кто и мог попытаться помешать планам Корна, то только он, поэтому отец мог сначала устранить угрозу в лице старшего сына, и только потом провернуть ловушку с Че, Кимом и Поршем для Кинна.       Уходить от палаты с Че до оглашения результатов операции не хотелось до одури. Еще каким-то чудом живое сердце ныло в груди и просилось обратно, но Кхун тоже заслуживал быть вовремя найденным и защищенным. Ким помнил, кто прикрывал его шалости перед отцом, и кто утешал их с Кинном в хрупких объятиях, когда умерла мама.       — Помоги им здесь, я займусь Кхуном. Это все точно дело рук отца, — выдавил он хрипло, и Порш серьезно кивнул, провожая медиков и каталку усталым взглядом.       — Я так люблю тебя, мой ангел. Пожалуйста, выживи, — прошептал Ким, потерянно глядя на дверь, за которой лучшие профессионалы столицы и, пожалуй, даже страны, боролись за жизнь его Порче. Круто развернувшись, он трусцой припустил по коридору, на ходу затребовав через рацию доступ к камерам у охраны.       Разумеется, все данные оказались стерты, причем так аккуратно, что не подкопаешься. Ким не стал тратить энергию на злость и гнев, наоборот, взял себя в руки, сбегал в уборную, поплескал ледяной водой на лицо и начал опрос возможных свидетелей. Никто ничего не видел, не слышал и не знал, что заставляло парня ожесточаться с каждой секундой и искать настойчивее, чуть ли не рыча на запуганных диким взглядом и аурой власти слуг.       В спальне Корна он нашел бессознательного и сильно избитого Чана — медики оказались загружены работой по самую макушку. Пол, второй телохранитель Кхуна, которому Ким позвонил сразу же, как вышел на Чана, на три дня уехал в гости к родителям в пригород и ничего о происходящем в доме главной семьи не знал. Услышав про заварушку в комплексе, телохранитель взволнованным голосом пообещал, что через пару часов доберется из пригорода и поможет, чем сможет.       Вконец обозленный неудачей Ким приполз обратно в больничное крыло, где ему сообщили, что операция прошла успешно и Порче перевели в отдельную палату. Состояние парня было стабильным, угроза жизни отсутствовала.       Из соседней палаты доносились громкие раздраженные голоса, и Ким на дрожащих от облегчения ногах направился туда, истово благодаря всех известных богов за то, что его ангел остался жив. Как бы сильно он ни хотел взглянуть хоть одним глазком на поправляющегося Че, страх столкнуться с ненавистью и презрением парня был немного сильнее.       В люксовой, хозяйской палате, зарезервированной медиками для Тирапаньякулов и их ближнего круга, громогласно ругались серый от нервов и усталости Порш и не менее серый от боли и обширной кровопотери Арм.       — Я могу вам помочь, и я помогу!       — Тебе нельзя шевелить руками, долбоеб!       — Да мне насрать, пусти меня к ебаным камерам, я не буду тупо лежать и ждать, пока с ним хуйня творится!       Арм выглядел пугающе не только из-за многочисленных синяков, ран и трубок, окружающих его тело со всех сторон. Но и потому что в глазах мужчины светилось темное, пугающее пламя, которое Ким сразу узнал — то был животный, необъятный страх за любимого человека. Поэтому он прогулялся к серверной, забрал оттуда ноутбук технаря, вернулся в палату, где ссора между друзьями только набирала обороты, и молча поставил услужливо раскрытую технику пациенту на колени. Даже беспроводную мышку притащить и подключить не забыл.       — Ким, ну вот какого хуя?! — вызверился на него Порш, но Ким только головой покачал и указал на углубившегося в работу мужчину.       — Он его любит. Мы бы сделали для своих то же самое.       Киттисават озадаченно затих, переваривая новую информацию. В былые времена Ким бы даже сострил про себя, что тот похож на уличного кота, на которого неожиданно плеснули водой заигравшиеся дети. Но сейчас для шуток не осталось ни сил, ни желания — пережить бы этот бесконечный день без истерики или панических атак. Арм жестом попросил мужчин подкрутить механизм кровати повыше и начал что-то набирать на клавиатуре, изредка морщась от сильной боли. Ему изрядно досталось перед тем, как нападавшие вырубили Кхуна в его же неоновой спальне, и, несмотря на обезболивающие, он испытывал сильный дискомфорт во всем теле. Очки оказались перемолоты чужими ботинками в труху, но Арм не сдавался, нацепив запасные — похуже и пострашнее.       — Примерно минут сорок нужно, быстрее не смогу, — Арм вытер тыльной стороной ладони кровь из вновь лопнувшей губы и продолжил колдовать над ноутом, пока Порш с кислой миной отваживал от палаты сердитых докторов.       К плечу Кима прикоснулись длинные чуткие пальцы. Он развернулся, в процессе доставая Глок. Непривычно серьезный Вегас в простой черной одежде поднял руки вверх, показывая, что пришел с миром. Пит, приехавший в комплекс с любовником, о чем-то тихо, но эмоционально переговаривался с Поршем.       — Я хочу помочь, calm down, cousin. Как твой мальчик?       — Нормально, — выдохнул Ким, опуская ствол. — Жить будет. Кхуна бы найти.       — Найдем. Точно найдем, не рыпайся, — крепкая сухая ладонь сжала плечо в жесте скупой поддержки. Ким никак не ожидал получить ее от Вегаса — слишком уж сильны были разногласия и дух соперничества между двумя половинами одной семьи. И все же вот они: такие разные и такие одинаковые в своем желании защитить семью, дерутся бок о бок и идут к общей цели. Почти утопия, если вдуматься.       — Кхун Порш, сделайте с этим что-нибудь! — в палату, причитая и сверкая перепуганными глазищами, с едва заметным стуком забежала медсестра.       Вслед за ней в дверь проехало навороченное массивное инвалидное кресло, в котором устроился невероятно злой Че. Отыскав взглядом Кима, он ловко подкатил кресло к нему и придирчиво осмотрел со всех сторон.       — Ангел?.. Че, ты зачем встал?       После целой минуты вдумчивого ощупывания и разглядывания бинтов на его запястьях, Ким наконец очухался и встревоженно заглянул парню в лицо, присев для этого на одно колено. Порче казался истощенным и бледным из-за потери крови. Лебединую шею перекрывала широкая повязка и специальный рупор, не позволяющий вертеть головой и беспокоить швы. Че воистину царственным жестом отмахнулся от возражений, показав знаками, что временно не может говорить.       — Со мной все хорошо, давай обратно в палату. Я не шучу, ангел, иди, — попытался образумить парнишку Ким, но тот упрямо схватил его за предплечье и уставился в упор большими шоколадными глазами, стараясь без слов показать, насколько сильно хочет остаться. Ким почувствовал себя беспомощным и жалким под этим наполовину умоляющим, наполовину приказывающим взглядом. Почему-то добровольная сдача вчерашнему школьнику не ощущалась неправильной или глупой, но он все же заставил себя открыть рот и закончить мысль: — Тебе нужно лежать, Че.       Юноша закусил губу, протянул ладонь и положил Киму на грудь, прямо поверх беснующегося сердца, всем видом показывая, что никуда уходить не собирается.       — Окей, ангел. Хочешь так, будем так, — все же сдался Ким, перехватил теплую ладонь, оставляя на ней поцелуй, и вернул на законное место. Порш приподнял бровь и издевательски-громко цокнул, языком тела показывая, какой Ким подкаблучник. Тот скривился в ответ, борясь с желанием напоказ переплести пальцы с Че и поднести их к губам.       — Кхун Ким! Кхун Порш! Там… там… — охранник с проходной больничного крыла, заглянувший в дверной проем, привлек бы внимание мужчин, даже если бы не сказал ни слова. Бедолага был серым от страха и чуть ли не дрожал, затравленно оглядываясь куда-то за спину.       От души пнув несчастную дверь, в помещение вошел Кхун, с головы до ног залитый запекшейся, потемневшей кровью. Он скользнул взглядом по каждому мужчине, дотошно фиксируя повреждения, и направился к кровати Арма, походя отвесив Киму сильный подзатыльник, на который тот, впрочем, ничуть не обиделся.       — Арм, — прохрипел он, упираясь взглядом в сосредоточенно ищущего что-то технаря.       — Не лезь, — бросил тот, полностью погруженный в работу.       — Арм.       — Я сказал: не лезь! Не переживай, не сдохну. Ну, или сдохну, но для начала его найду.       — Арм!       — Отъебись, пожалуйста.       — Арм Нититорн Чевиват, обрати на меня внимание!       Арм вскинул голову на грозный зов, замер, во все глаза рассматривая подопечного, скинул с колен ноутбук, не заботясь о дорогостоящей технике, и попытался встать навстречу устало улыбнувшемуся Кхуну.       — Лежать! Остынь, кровь не моя.       Пит с совершенно непроницаемым лицом подставил бывшему начальнику стул, на который тот грациозно опустился, закинув одну длинную ногу на другую. С такого ракурса Киму, Че и Поршу, стоящим близко друг к другу, стал отчетливо виден разорванный пояс любимых штанов Кхуна с люрексом, сейчас почти не видным под слоем пыли, грязи и крови. Это могло означать только одно: мужчину пытались раздеть и изнасиловать, и Арм, судя по потемневшим глазам, тоже об этом догадался.       — Тебе очень больно? — Кхун звучал виновато и обиженно, как маленький ребенок, которому пообещали подарить машинку, но из-за непослушания и драки на детской площадке мечта оказалась под угрозой.       Арм покачал головой, пытаясь дотянуться до руки Кхуна.       — Я грязный.       Технарь одарил Кхуна красноречивым, тяжелым взглядом, тот помялся, но все же вытянул руку навстречу. Их пальцы соприкоснулись, сначала робко, потом увереннее и плотнее. Уловив гримасу боли на лице Арма, Кхун поднял поврежденную ладонь своего, как оказалось, полноправного партнера на уровень лица, внимательно разглядывая.       — Порш, мать твою! Кто разрешил ему сломанными пальцами печатать? — вызверился он на Киттисавата спустя секунду. Ким, знакомый с детства с перепадами настроения братца, машинально пригнулся и выступил вперед, собой закрывая инвалидную коляску с Порче, на удивление даже не вздрогнувшим от резкого звука.       — А то он нас спрашивал.       — Где болит? — тихо спросил Арм у Кхуна, с такой необъятной любовью глядя на заляпанного кровью мужчину, что даже непробиваемым Киму и Вегасу стало неловко и захотелось отвернуться, а лучше и вовсе покинуть палату.       — Не болит, ты же знаешь.       — Где?       — Арм, все хорошо. Я в норме. Правда.       — Они же не?..       — Я не позволил им взять. Не бойся, я все еще только твой.       — Ты идиот! — всегда непробиваемый и спокойный, надежный, как швейцарский сейф, Арм разъярился, едва ли не брызжа слюной. В его голосе отчетливо послышались резкие, истерические нотки, вызванные тревогой за любимого человека: — Мне страшно, что ты мог пострадать, а не что ты мне изменил! Будда, да когда ты научишься мне доверять?!       — Прости. Прости, милый, не злись, тебе нельзя.       Кхун капризно надул губы и заглянул в глаза партнера сверху вниз с умилительным, виноватым выражением на лице, будто пытался что-что у него выпросить. Вместе со взъерошенными волосами и потеками крови на лице смотрелось своеобразно, но парочка знала друг друга достаточно долго, чтобы видеть истинное положение дел за любыми ужимками и масками.       Арм первым отвел взгляд и мотнул головой, сдаваясь. И даже погладил узкую ладонь Кхуна кончиками пальцев, морщась от дискомфорта.       — Тебе нужно помыться.       — Я же могу… прийти сюда спать? — Никогда еще Кинн и Ким не видели своего старшего брата таким растерянным, неуверенным и милым.       — Конечно, ты можешь, Танкхун. Буду ждать.

Кхун

      Когда Танкхун, вымывшись до скрипа и пройдя полный курс спа-процедур, чтобы хоть как-то очиститься от крови и налипшей за время вне комплекса грязи, вернулся в палату, Арм расслабленно дремал, вытянувшись на спине. В такой позе, под приглушенным светом в палате он казался мирным и тихим, недосягаемым и вместе с тем настолько близким, что к глазам подступили невольные слезы. Не те, что Кхун демонстрировал налево и направо перед родителем и братьями, нося истерику гордо и бодро, как знамя прошлого и символ протеста против устоев. А те внутренние, особенно болезненные и горькие, что изредка вырывались в момент уязвимости.       — Не плачь на пороге, рыжик, иди сюда, — хрипло позвал знакомый до последней интонации голос.       Кхун пошел на зов, завороженный нежностью и заботой, как песнью сирены. Благодаря заботе кого-то из братьев или того же Пита, на кровати теперь было достаточно места для двоих взрослых мужчин. Забравшись под бок к Арму, Кхун приткнулся к его менее поврежденному боку и робко положил руку поперек плоского живота с нужным количеством кубиков — он лично пересчитывал их время от времени языком, опускаясь на колени, чтобы сделать своему мужчине крышесносный минет. Арм медленно выдохнул, тоже успокаиваясь. Долгий, отчетливый звук напомнил Кхуну морскую волну, отхлынувшую от берега. Арм тоже тревожился, волновался, не находил себе места и терпеливо ждал, пока Кхун освободится, не позволив медсестре вколоть снотворное. Такая самоотверженность заслуживала награды, но Кхун слишком сильно устал, чтобы вновь пытаться играть и флиртовать. Особенно с человеком, который и так видел его насквозь и принимал любую грань личности, как долгожданный подарок.       — Сильно испугался?       — Нет. Пришел в себя и рванул к тебе и братьям. Некогда было думать о страхе или о том, что тогда случилось.       — Кхун Кинн сказал, ты положил около дюжины сам.       — Повезло просто. У одного из уродов была при себе слезоточивая граната. Грохнул его по-тихому, забрал гранату и закинул им в курилку, — Кхун удобнее перелег на твердом и широком плече, стараясь не задевать синяков и бинтов. — Потом перестрелял, как крыс, ты же знаешь, я хорош, если есть мотивация. А она была. Я знал, что ты будешь меня ждать, и очень торопился к тебе. Глупо, правда? Но я все равно чувствовал это вот тут, и тут, — Кхун по очереди коснулся головы и груди.       — Нет, малыш, совсем не глупо. Я и правда тебя очень ждал.       Дыхание Арма уютно колыхало пряди на макушке Кхуна. Тот вслушался в сердцебиение, ловя родной ритм и дыша в такт с колебаниями чужой грудной клетки. Это было не очень удобно, Кхун делал вдохи длиннее, а выдохи короче, но ритм убаюкивал, внушал чувство покоя, и он не мог перестать, наслаждаясь долгожданной близостью. Из глаз одна за другой закапали крупные слезы — далеко не истерика, скорее, тихое освобождение и счастье, что все закончилось относительно хорошо для них обоих.       Кхун по пути из того дома, где его держали похитители, разве что парочку синяков набил, да вывихнул большой палец на руке, выбираясь из наручников. А вот Арму повезло меньше: его серьезно порезали и попытались максимально нейтрализовать. От смерти мужчину отделяли доли секунды и звериная реакция, позволившая отшатнуться дальше, чем ожидал нападавший. Клинок прошел по касательной и порезал Арму грудь, а не горло. И большим счастьем в их ситуации было то, что у похитителей Кхуна не было времени возвращаться и проверять мелкую сошку вроде технаря.       Кхун и Арм очень хорошо прятались. Корн, при всей своей внимательности и дотошности, до последнего не знал степень их близости и длительность отношений. Кхун доверял своему партнеру настолько, чтобы безропотно позволить себя увести и выиграть время для братьев и кузенов. Отец сам учил его, что иногда нужно сдаться, притвориться слабым и беспомощным, а потом нанести удар врагам в спину в неожиданный момент. Корн и сам не раз и не два проворачивал трюк со своими детьми, уча быть всегда наготове, даже с самыми родными и близкими. В этот раз Танкхун с особым рвением и удовольствием повторил отцовскую науку.       Его бы воля, конечно, и мучения Корна растянулись бы на часы, а то и на дни, но жизнь Порче была достаточным аргументом, чтобы отступить от первоначального замысла. Храбрость мальчишки впечатляла, и Кхун довольно поерзал, чуть ли не урча от догадки: Порче, несмотря на холодность, игнорирование и гордо поднятую голову, придурка Кима по-настоящему любил, а значит, у младшенького снова появился шанс на нормальные отношения, семью и взаимные чувства.       — Мне до сих пор не верится, что Кинн это сделал. Он был привязан к старой твари больше всех нас, вместе взятых, — проговорил Кхун вслух, нежась рядом с теплым и крупным телом избранника. Ему, вечному мерзляку, кутающемуся в объемные халаты, пиджаки и пледы, теперь было комфортно под одним тонким одеялом, ведь рядом лежал тот, кто зажигал внутри мягкое, ровное тепло.       — Корн приставил нож к горлу нонг’Че и шантажировал им кхун Кинна. У любого бы сдали нервы.       — Я бы выбрал их, ты же знаешь? — Кхун приподнял голову и заглянул Арму в глаза, позволяя без утайки прочитать все, что было у него на душе.       — Знаю. Я не в обиде, рыжик. Ты же старший, ты за них в ответе.       — Но ты мой. Мой!.. — Кхун сморгнул соленую влагу, мешающую рассмотреть любимого человека. Синяки и ссадины Арма причиняли ему сильнейшую моральную боль, и он поспешил потянуться вперед, дрожащими от эмоций губами целуя каждый болезненный след. — Я так люблю тебя…       — И я тебя, рыжик. Не плачь, не надо. Все быстро заживет, ты же знаешь. И заметить не успеешь, как я поправлюсь.       — Я сожгу то место, обещаю. Превращу в прах кости тех, кто это сделал с нами, и развею его по ветру. Они больше никогда не найдут покоя.       — Мой грозный мститель. Обязательно отомстишь, а сейчас спи. День был мерзейший для нас обоих.       Кхун легко поддался на уговоры, не в силах противиться ласковому голосу и той непередаваемой теплоте во взгляде Арма, которую приберегали только для него. Неправильного, сломанного, истерзанного, сумасшедшего… живого. Так отчаянно стремящегося любить и быть любимым в ответ. Не за заслуги, не за достоинства, не за преданную службу семье, а просто так, целиком, с ночными истериками, с регулярными кошмарами, с походами к пруду с карпами для медитации, с визгливым голосом и яркими, броскими тряпками. Арм всегда видел дальше и глубже кропотливо созданного Кхуном образа, смотрел прямо сквозь стекла своих очков и кричащие наряды Танкхуна, не обманываясь талантливым притворством.       Как мог Танкхун Тирапаньякул устоять против такого человека?       Оставив последний исполненный нежности поцелуй поверх бинта на чужой груди, Кхун улегся на соседнюю подушку, устроив подбородок в выемке плеча Арма. Им всегда было по-особенному уютно и правильно рядом, вот так, кожа к коже и голова к голове. Они даже изредка позволяли себе несколько минут подобной слабости: запереться за семью замками только вдвоем, настоящими, без прикрас и масок.       Прикрыв глаза, Кхун вслушался в ритм дыхания Арма, прекрасно зная, что тот точно так же вслушивается в его. Наконец он позволил себе полностью расслабиться и отпустить контроль. Они оба были живы. Они справились. Они смогли сохранить друг друга и себя, и только это было важно.       Заряженные, полностью готовые к использованию, но поставленные на предохранитель Глок и Беретта поблескивали на тумбочках по обе стороны от кровати, ведь единственный человек, которому Кхун доверял на все двести, был рядом с ним. И все же настало время немного побыть слабым, поэтому Кхун вытер сочащиеся из глаз слезы и вжался щекой в родное плечо.       Сон накрыл его теплым и темным пологом, отрезая запахи и звуки, но даже во сне он продолжал цепляться за запястье Арма и жаться к его телу своим. Соблазн полюбить наконец пересилил в нем страх.

Порче

      Киттисаватовское упрямство воистину не знало границ, и глупым Тирапаньякулам еще только предстояло познакомиться с ним вплотную. Че осознанно не позволил врачам вколоть седативные, терпеливо дожидаясь Кима, как хищник дожидается добычу.       Когда едва слышно скрипнула входная дверь палаты, куда Порче поместили с долгими уговорами и ворчанием врачей, он покрепче сжал в мокрых от волнения пальцах рукоятку ножа, подаренного Кхуном на новоселье. Ким неслышной тенью скользнул к кровати, не потревожив ни проводов аппаратуры, ни складки на постельном белье временно безмолвного пациента. Наклонившись над затаившим дыхание Че, Ким выбросил вперед ладонь, вцепился в запястье парня и приставил острый клинок к собственному горлу.       — Это сонная артерия, ангел. Если порезать быстро и глубоко, я истеку кровью меньше чем за минуту. Но прежде, чем ты это сделаешь, я хочу сказать: я никогда с тобой не играл. То твое объятие в студии после признания было самым лучшим, что случилось со мной за всю жизнь. Моя бы воля — и из рук бы тебя не выпустил. Но рядом со мной опасно и страшно, Че. Я не умею быть хорошим, не умею быть правильным. Ты бы все равно разочаровался и быстро бросил бы меня. Но это не отменяет моей вины. Прости меня за трусость и глупость, ангел. Я не должен был давать тебе шанс в меня влюбиться.       Порче резким движением вырвал нож и откинул в сторону. Пощечина вышла звонкой и крепкой, голова Кима мотнулась в сторону удара, но тот и слова не сказал, только кровь из разбитой губы слизал. Порче медленно сел на кровати, опираясь на изголовье, включил лампу и вручил Киму блокнот с несколькими густо исписанными страницами. Потянув парня за руку, Че вынудил присесть прямо на край кровати и указал на блокнот. Ким послушно углубился в чтение. Его правая рука машинально поглаживала костяшки Порче — общая для них обоих привычка теребить что-то мелкое в руках во время пика концентрации.       Порче угробил на эти страницы почти весь день, пока Кинн, Порш, Пол, Ким, Вегас с Питом и очнувшийся Чан пытались стабилизировать положение клана. Корна еще днем без ритуалов и монахов сожгли в прикормленном Тирапаньякулами полузаброшенном крематории за символическую плату. По словам Пола перед тем, как запихнуть отца в печь, Ким и Кинн от души плюнули на его труп.       Че мог воспроизвести каждое слово, что написал в блокноте для Кима, пусть и пришлось переписывать аж три раза. Он несколько часов упорно черкал, рвал черновики, искал слова, подбирал выражения, а потом сдался и написал как есть, не скрывая и не пряча ни единого душевного порыва:       «Кимхан Тирапаньяул, ты самый охуевший мудак из всех, кого я знаю. А благодаря дяде я знаю многих поехавших, уж поверь. Так вот: ты меня бесишь. До трясучки, сука, бесит твое равнодушие и безразличие. Ты мной играл, Ким, ты меня предал, а потом такой: «Ну окей, спою тебе песенку, вдруг, отпустит». Так дела не делают, мать твою! Возьми на себя ответственность за то, что натворил! Ты же видел алтарь в моей спальне, не мог не увидеть. Я тебя уважал, я тебя боготворил, я хотел учиться у тебя, а ты вместо музыки и новых поз в сексе научил меня как быть сукой после расставания. Спасибо, конечно, но нельзя было как-то по-другому все сделать, не по-мудацки, а?       Но это все хуйня, Ким, главное, что я все еще тебя люблю. Ты скотина редкостная, индюк надутый: «я тут опытный, я тут самый умный, я лучше всех знаю». Нихуя ты не знаешь. А я все равно люблю. Когда мы с тобой по кафе и кино шатались, я все время хотел взять тебя за руку. Когда вместе ночевали, думал, что помру от счастья. А когда ты за мной пришел… я видел видосы с камер в баре у пи’Йок, я знаю, что всех тех людей вынес ты. В соло и с подобранным на полу стволом. Так вот, я не просил об этом, Ким. Но я рад, что ты за мной присматривал. Ты все еще страшно меня бесишь, но поцеловать тебя так, чтобы язык до глотки достал, я хочу намного больше, чем уебать тяжелым тупым предметом по твоей тяжелой тупой башке.       Я сумбурно пишу, знаю, но это все больше меня, оно меня изнутри рвет, и ты… Бесишь, Ким, как же сильно ты меня бесишь! Но больше всего меня выводит то, что ты попытался обменять свою жизнь на мою в том подвале. Ваш отец — уебище неописуемое, но и ты не лучше. Ну вот зачем ты это сделал? Кто тебя просил? Кто тебе вообще разрешал так собой рисковать, гондон ты продырявленный?! А если бы пи’Кинн успел выстрелить? Он же в сердце сразу целился, чтобы быстро было. Что если?..       Я не знаю, как жить без тебя. Как жить в мире, где тебя больше нет. Не уходи, Ким, ну, пожалуйста, не пугай меня так больше никогда! Я злюсь, бешусь, киплю изнутри. Готов тебе ногтями в рожу вцепиться и располосовать к ебене матери, но ты только живи, ладно? Пожалуйста, Ким, живи…».       Ким отбросил блокнот, пошедший волнами от слез, которые впитал, пока Че выплескивал на бумагу мысли и боль, придвинулся к парню на расстояние меньше пяти сантиметров и поцеловал в щеку, стараясь не побеспокоить конус и швы. Легкое, как перышко, сухое касание отбросило обоих в прошлое, в тот день в студии Кима, когда оба осознали свои чувства. Че бы с удовольствием засосал своего глупого кумира всерьез, чтобы губы обоих превратились в красные опухшие лепешки, но у Кима некстати проснулась жилка джентльмена, а настаивать на близости самому Че побоялся. Сейчас же им страшно мешал уродливый пластиковый конус, позволяющий младшему держать голову только прямо.       Кхун Корна мучительно хотелось воскресить, убить и сжечь еще раз — Ким в кои-то веки был в пределах досягаемости и даже раскаивался в совершенном, но приласкать и отдаться не было никакой возможности. Че съехал на пятках и ягодицах обратно на кровать, пялясь в потолок пустым взглядом. Жутко хотелось расплакаться от несправедливости, но он все еще пытался вести себя как взрослый осознанный человек.       Зашуршали странички, по бумаге с тихим шорохом и поскрипыванием заскользила ручка. Спустя пять минут Ким подсунул парню под нос блокнот, услужливо держа перед лицом. Таким же резким и острым, как его обладатель, почерком на новой странице было написано:       «Пока ты молчишь, я тоже буду молчать. Пока тебе нельзя заниматься сексом, я тоже не буду. В смысле, мастурбировать, но и налево тоже не пойду. Я и так не ходил, хотя вряд ли тебя это интересует. Пока ты в больнице, я буду ночевать здесь, с тобой. Поставлю кушетку и буду спать в твоих ногах. Я больше не уйду, Че. Прогоняй, кричи, бей, хоть ноги мне прострели — я не уйду больше. И мне очень, очень жаль. Ты прав: я эгоист и не хочу без тебя. Давай попробуем… Нет, не так.       Могу ли я остаться?»       Глаза Порче вновь заполнились слезами. В груди стало тесно-тесно и горячо, захотелось плакать в голос и кричать на придурка, наконец нашедшего правильные слова, пусть и после стольких месяцев молчаливого избегания. Но возможности заговорить все еще не было, а слезы душили. Нельзя было реветь из-за швов, резкие рывки гортани при всхлипах могли повредить их и затруднить дальнейшее лечение, и без того грозящие занять от нескольких недель до нескольких месяцев. Че мог только красиво и возвышенно ронять слезы на подушку одну за другой, но они закатывались в уши и неприятно щекотали кожу.       Уголка глаза коснулись теплые сухие пальцы. Ким отложил блокнот и бережно стер слезы Порче, прикасаясь к нему, как к стеклянному — с заботой и видимым страхом навредить сильнее. В этот момент он выглядел как никогда живым и человечным. Образ идеального айдола, человека-картинки, слетел окончательно, обнажив темные круги под глазами, заострившиеся скулы, пересушенные губы и усталое, загнанное выражение глаз. Че чуть не потерял сегодня Кима, но и Ким тоже чуть не потерял Че. Вспомнив об этом, Киттисават перехватил узкую ладонь музыканта в свою, более широкую и грубую, и поднес к губам, мягко целуя. Глаза Кима расширились, как у облапошенного ловкой птичкой кота, и он рухнул на колени перед кроватью, содрогаясь в сухих спазмах слез.       Порче кое-как поднялся, используя только одну руку — вторую все еще прижимал к себе рассыпающийся на части Ким. Сев, парень широко раздвинул бедра, почти на ощупь привлекая к себе дрожащее тело. С языка рвались сотни, тысячи слов утешений, но говорить он все еще не мог, поэтому постарался вложить как можно больше нежности и заботы в касания. Дотянувшись до блокнота и привязанной к нему ручки, Че вывел слегка неровное, но уверенное:       «Ты можешь остаться, Ким. И сегодня, и навсегда. Нет, не так. Давай попробуем снова».       Сунув блокнот под нос собеседнику, Порче дождался отрывистого выдоха через рот в ответ и горячего, смущающего поцелуя в колено. Зарыв ладонь в растрепавшийся хвостик, он стянул резинку, откинул на кровать и запустил пальцы в шелковистые смоляные пряди, бережно массируя кожу головы и виски. Еще по старой жизни он помнил, что Ким пару раз жаловался на мигрени из-за переработок и физического напряжения, а сейчас ситуация была напряженней некуда, что не могло не сказаться на состоянии здоровья.       Позволив сделать себе полноценный массаж, Ким медленно поднялся на ноги, поцеловал два пальца и прижал к щеке Порче. Обещание, благодарность и нежность в одном флаконе. Че вновь дотянулся до блокнота и вывел:       «Не уходи на кушетку, спи рядом со мной, места хватит. Мне понравилось, как было в прошлый раз. Ты теплый, Ким. И я не против, если ты будешь говорить и дрочить, и вообще делать все, что хочешь, пока ты рядом. Главное, не уходи больше».       «Ты не можешь говорить из-за меня. Будет честно, если я тоже буду молчать».       «А как же твои фанаты?»       «Скажу им, что ушел в творческий отпуск. Писать-то я все еще могу, буду создавать музыку и тексты на будущее. Может, присоединишься?»       «Я неопытный еще. Что я там могу? Это ты у нас восходящая звезда тайской поп-индустрии».       «Три последних трека были о тебе, ангел», — Ким изящно приподнял бровь и заглянул Че в глаза, показывая, что не врет.       «Я буду любить тебя в каждой из жизней, потому что ты — мой свет?», — процитировал Че по памяти одну из самых трогательных строчек последнего опубликованного трека WIKa.       Ким кивнул и потупился, по его скулам расплылись яркие розовые пятна. Губы Че сложились в беззвучное «о», парень судорожно пролистал в голове текст последних песен, которые уже успел заслушать до дыр. Руки дрожали так, что ручка чуть не выпала из них, когда он вывел в блокноте кривое, уезжающее вниз послание:       «Твоя улыбка причиняет боль моему сердцу, ведь я знаю, что она никогда больше не будет для меня».       Ким вновь кивнул, переминаясь с ноги на ногу, как мальчишка, ждущий вердикта строгого учителя. Че с легким ужасом осознал, что последние месяцы Ким трубил о своих чувствах на всю страну, не называя имен, а до самого Порче даже не дошло, что это все — для него.       «Я думал это черновики старые. Ну или у тебя кто-то еще появился».       «Только ты, Че. Это всегда был только ты».       «А как же те песни, что были до меня? Они же тоже о любви», — прищурился Порче, пытаясь поймать Кима на лжи, но тот встретил испытующий взгляд с достоинством, и лишь улыбка, таящаяся в уголках капризных губ подсказывала, что его отчасти забавляет ревность младшего.       «Они были пустыми, Че. Я лишь подражал тому, что уже есть. Ты вдохновляешь меня на новое. Ты открываешь передо мной новые горизонты. Ты делаешь меня гораздо лучше, чем я есть. Может, именно поэтому я так сильно в тебе утонул. Ты стал моей светлой стороной мира — ласковый ангел с глазами лани».       «Еще раз такую хуйню выкинешь, Кимхан Тирапаньякул, и я тебе глаз на жопу натяну, отвечаю. Хер ты когда увидишь потом своего ласкового ангела. Язык жестов знаешь?»       «В общих чертах. Процентов на тридцать, самые общие фразы».       «Научи меня хотя бы им. Писать неудобно и долго».       «Завтра начнем. А сейчас поспи, Че, тебе нужно отдыхать и восстанавливаться. Я приму душ и приду к тебе».        Глаза слипались, а голова была отвратительно тяжелой и пустой после выяснения отношений, признания и плача, но Че из чистого упрямства дождался возвращения Кима из ванной при палате. К его чести, тот справился быстро, минут за десять, но Че все равно почувствовал себя намного лучше, когда справа от него опустилось теплое полуобнаженное тело. Ким устроился на боку, подложил одну руку под голову, отказавшись от подушек в пользу Че, а пальцы второй переплел с парнем и уткнулся в них носом, как котенок в бок матери.       Че прикрыл глаза, вслушиваясь в дыхание партнера. Буря внутри постепенно успокаивалась, негативные эмоции таяли, оставляя физическую боль в горле, зуд в глазах, усталость и необъятную нежность к глупому и жестокому человеку, почему-то решившему, что отдать сердце и душу в руки вчерашнего школьника — хорошая идея.       Парень мысленно пообещал Будде, самому себе и памяти матери Кима, что будет заботиться о нем, любить, уважать, защищать и учить быть человечным и теплым. Что отогреет замерзшее от одиночества сердце, укроет в нежности и заботе, разделит все тяготы и горести пополам, чтобы упрямый Ким не тащил все на себе. С этими мыслями он и заснул, впитывая всем телом присутствие все еще отчаянно, до боли любимого человека.

Арм

      Тело болело невыносимо. Каждый синяк напоминал о себе при любом движении, ребра ныли, а нога подгибалась от самой крохотной нагрузки. Пришлось временно устроиться в инвалидном кресле, ненавистном еще с детства, когда семилетний Арм случайно упал со старой лестницы в доме дедушки и сломал лодыжку. Неприятие лестниц осталась в нем до сих пор, но лютая ненависть к инвалидным коляскам его легко затмевала. Впрочем, деваться было некуда: его мужчина умел настоять на своем, поэтому к позднему завтраку Арм выехал в пыточном устройстве, которое гордо катил перед собой посвежевший и выспавшийся Танкхун.       Бодрее всех выглядел, как ни странно, Пит. Он солнечно улыбался собравшимся и пытался накормить с ложки кашей капризничающего годовалого мальчишку, мини-версию Макао. Вегас, сидящий справа от бойфренда, выглядел так, будто он всю ночь грузил мешки с рисом, Ким и Че все еще не оправились после вчерашних потрясений, но сидели рядом и держались за руки под ревнивым и пристальным взглядом Порша. Последний тоже выглядел неважно — на их с Кинном долю вечером и ночью выпало больше всего работы, пара вряд ли спала больше четырех часов.       Кинн, подтверждая гипотезу Арма, медитировал на полную чашку с черным кофе, в принципе выпав из жизни. Пол клевал носом, грозясь оказаться лицом в тарелке с салатом. Спешно выдернутый Кимом с отдыха, он временно перехватил должность главы охраны, так как Чан, получивший серьезное сотрясение головного мозга, пока не мог читать и ходить дальше туалета в своей палате. Разве что помочь более юному коллеге советом.       Подкатив кресло к столу со свободного конца, Кхун плюхнулся на свободный стул и потянулся к пустым приборам, сходу нагружая в одну на двоих тарелку овощной салат, яичницу, рис и курицу. Упрямец, зная про сломанные пальцы Арма, собирался кормить его с рук, впрочем, тот и не думал возмущаться: к чему, если его мужчина наконец смог обрести желанную свободу действий и перестал прятать чувства в самый далекий угол подсознания.       Порче, временно неспособный питаться полноценной пищей из-за ранения, съехал по спинке стула и приткнулся к плечу Кима, удобно устроив на нем вихрастую голову. Тот невозмутимо переложил палочки в другую руку и продолжил есть. Судя по задумчивому взгляду Кинна и недовольному — Порша, главный аналитик клана мог временно оказаться недоступен для прежней деятельности. Вряд ли Кима, сполна унаследовавшего упертость и хитрость Корна, можно было бы оторвать от Че в ближайшее время без простреленных конечностей и трехэтажной ругани. По крайней мере до тех пор, пока парню не снимут конус.       В комнату без стука вошел Макао, как всегда энергичный, быстрый и привлекающий внимание издалека за счет зелено-белой полосатой футболки.       — Хуле ты все время яркое таскаешь? Как мишень, ей-Будда, — язвительно фыркнул Кхун, не пропускающий ни единой возможности подколоть или зацепить младшего кузена.       Из его уст упрек, конечно, звучал сомнительно, но и Макао был из той породы, что палец в рот не клади — по локоть откусит. Юноша ослепительно улыбнулся старшему кузену, выдвинул для себя стул рядом с Полом, пригнул его голову к себе за шею и смял губы в жарком, глубоком поцелуе с языками.       Танкхун, увидев такую неслыханную наглость, перешел на ультразвук, Арм еле успел поймать его за талию менее поврежденной рукой и дернуть обратно на стул, чтобы не полез самолично поправлять юноше лицо. Тот с тихим чмоком отстранился от тяжело дышащего Пола, звонко поцеловал его в нос и плюхнулся на соседний стул, давая знак прислуге принести еще один столовый набор.       — Не будь жмотом, кузен, у тебя очкарик есть. А нам с хиа’ достанутся два других твоих птенца, раз уж на наследство дяди мы больше не претендуем. Кстати, кузен Кинн, там в коридоре ваш мужик этот стремный, ну, Чан, Чай, Чак — как там его — какого-то мужика избивает. Так и должно быть?       Всех моментально вымело из-за обеденного стола. Мужчины, толкая друг друга в спины, вылетели в коридор и замерли всей толпой, наблюдая, как Чан, вновь облачившийся в закрытый строгий черный костюм, методично и довольно жестоко избивал какого-то молодого мужчину. Приглядевшись, Арм сумел распознать в избиваемом Тайма.       — Кхун Чан, хватит! — стоящий неподалеку Тэ сумел совершить невозможное: всего парой фраз усмирить разошедшегося не на шутку «железного солдата». Обычно этот фокус мог провернуть только Корн, с которым тот работал последние одиннадцать лет своей жизни.       Чан, услышав отрывистый, властный голос младшего, выпустил окровавленного Тайма и медленно встал, опираясь кулаками о стену перед собой. Тэ подошел вплотную, больше не глядя на постанывающего и хрипящего спутника, и перекинул руку мужчины через плечо. Он не боялся замарать белый комбинезон, явно купленный в одном из лучших модных домов страны, если не мира. Наоборот, переняв на себя часть чужого веса, не особо сильный с виду блондин без труда потащил рослого, крепкого мужчину в сторону столовой, одним взглядом отпугивая любопытствующих Тирапаньякулов. Усадив Чана на последнее оставшееся за столом место, Тэ знаками приказал горничной принести аптечку.       — Ну и хуле это было? — устало потер виски Кинн, вернувшись за стол одним из первых.       — Мы с Таймом разошлись во мнении и он поднял на меня руку. Кхун Чан вступился за меня, результат вы видели.       — Тэ, я, конечно, безмерно уважаю таланты Чана, но Тайм так-то черным поясом по карате владеет, — не отступил от расспросов Кинн. Порш, неодобрительно качнул головой, встал с места, покопался в аптечке и достал средство от головной боли. — И пи’Чан только от сотряса отошел, вернее, еще не отошел.       — Тайм с похмелья. Сильного. Они опять бухали с Джаком и компанией. А я опять высказал все, что по этому поводу думаю, — Тэ прикрыл воспаленные после очевидно бессонной ночи глаза и потер запястье, на котором наливались темным цветом синяки от пальцев. — Заебало, если честно. Этот уебок мне опять тройничок предложил. Сил моих нет это все терпеть…       — Так почему не пошлешь его нахуй? — вмешался Макао, разорвав повисшую в столовой тишину. — Ты секси и при деньгах, за тобой толпами бегать будут, ты только помани.       — Не в этом дело, нонг’, — Тэ открыл глаза и вернулся к перевязке Чана, сносящего болезненную процедуру с каменным лицом. — У наших семей бизнес общий. Даже если мы разбежимся в личном плане, все равно останемся бизнес-партнерами. И с этой суки станется новых мальчиков у меня перед глазами трахать, чисто чтобы отомстить и побесить.       — Так уйди из бизнеса, — Макао бросил короткий и острый взгляд поверх стакана с апельсиновым соком на порядком растерявшегося Тэ. — Я видел твои наработки по шмоткам. У кузена на кушетке валялись, вот я и полистал. У тебя талант, пи’, забей хуй на семью, денег на раскрутку тебе, если что, кузен докинет. Да, кузен Кинн?       — Вегас, выдай ему пиздюлей, чтобы не шарился по чужим вещам, — закатил глаза Кинн, но слова младшего подтвердил: — А ты, Тэ, и правда бросай и долбоеба этого, и семью. Поверь моему опыту: ты все равно никогда не будешь для своих родителей идеальным. Так что забей хуй, денег на первое время я дам.       — Серьезно?       — Более чем, детка. Ты достоин самого лучшего, — пропел Танкхун, осторожно прижимаясь к боку Арма. Перед глазами последнего замаячила рыжая макушка, и он не нашел ничего лучше, чем легонько зарыться носом в пряди, полной грудью вдыхая сладковатый аромат кондиционера для волос.       — Я составлю смету и скину тебе к вечеру вторника. У меня есть свои сбережения, но их маловато для задумки, — кивнул Тэ, приняв окончательное решение. И словно огромный груз с плеч сбросил: спина распрямилась, морщинки на лбу разгладились, глаза зажглись огоньками азарта и интереса, и губы тронула легкая улыбка. Подув на ладонь Чана, покрытую обеззараживающим средством, он проворчал уже в сторону мужчины: — Вам не стоило драться в таком состоянии. Я и сам могу за себя постоять.       — Можете, но зачем марать такие красивые руки, способные создать настоящие шедевры.       — Кажется, Кинн, пиздюлей нужно выдать тебе, за то, что раскидываешь мои эскизы по всему гребаному дому, — промурлыкал Тэ, прищурился, как кот, и потянулся за второй ладонью Чана. — Кхун, вы не окажете мне честь побыть моей моделью? У вас прекрасная фигура, подходящий рост и красивое лицо. Вы станете украшением любой модной коллекции.       — Если пожелаете, — отозвался Чан, не меняя выражения лица.       Кхун выронил от удивления вилку, поспешно обменявшись взглядами с Кинном, Армом, Полом, Питом и Поршем. Ранее их «стальной глава охраны» никогда не проявлял столько мягкости и галантности в чей бы то ни было адрес.       — Пожелаю. Вот моя визитка, я позвоню вам вечером и договоримся о встрече, — Тэ вытащил из портмоне картонный прямоугольник в кремово-голубых тонах, засунул его в нагрудный кармашек пиджака Чана, разгладил невидимую складочку и повернулся к столу, окидывая пищевое великолепие цепким взглядом. — Позвольте поухаживать за вами сегодня? Ваши руки нуждаются в повышенной заботе из-за меня, чувствую себя виноватым и потому не приму отказ.       — Если пожелаете, — повторил Чан медленнее и весомее.       Тэ кокетливо повел плечом, сам же удивился этому жесту, покосился на мужчину с подобием страха в глазах, но тот и бровью не повел, терпеливо ожидая, пока на его тарелку положат еду. Щеки Тэ вспыхнули нежным румянцем, видным даже через тонкий слой качественной косметики. Он поспешно отвернулся к столу, схватился за палочки и принялся накладывать на чистую тарелку всего понемногу.       Арм задумчиво пошевелил загипсованной рукой и поменял положение, чтобы швы на груди не натягивались лишний раз. Приняв из рук Кхуна порцию яичницы, он задвигал челюстями, прикидывая про себя, как будет лучше организовать их быт и безопасность с новыми вводными. После смерти Корна даже дышалось легче, и пусть впереди маячили горы работы, он был готов выкладываться на полную. Все ради суетливого, беспокойного и ласкового рыжего мужчины, от улыбки которого замирало сердце в груди что несколько лет назад при знакомстве, что сейчас, когда Арм знал, какие на вкус эти губы и как нежно Кхун стонет на грани оргазма.       Они живы. Они любят. Они любимы. Они точно со всем справятся.       Этих вводных оказалось достаточно для каждого из них.