скучаю. запад

мир и правда полон дружбы. любви, может, но дружба для их взаимоотношений – более подходящее определение. это не было что-то болезненное, это было, наоборот, окрыляющее. первый совместный стрим, первое достижение, проходит прохладно, но судьбоносно. курседов злится на канале, злится, печатая пальцами текст и в мыслях ему вторит: «не кенты мы, сука, это был просто стрим. опять надумали себе хуйни!» но девочки из тик-тока оказались настоящими ведьмами. вещими, блять! встреча за встречей, стрим за стримом, диалог за диалогом – они стали близки. близки настолько, что кир, осознав происходящее, обжёгся так, словно держался за раскалённую до тысячи градусов трубу. серёжа не был идеальным: он был пассивным, апатичным, да и от срачей, что он устраивал, веяло самой настоящей безысходностью. не то, что от курседовых «творческих беспорядков», которые никогда не затрагивали стол. серёжа был худым, но при этом обладал нихуёвой силой, выигрывая раз за разом каждую шуточную драку. очень редко, но он подходил, вернее, подкрадывался, и щипал, жёстко нарушая все личные границы и оставляя после себя в лучшем случае лёгкий синяк. но кир ни минуты не злился на такое, наоборот, пиздец как нравилось видеть парня в более приподнятом настроении, чем обычно. иногда серёжу хотелось поцеловать. кир мало думал, когда высказывал эту идею на стриме, ещё меньше думал, когда серёжа пересматривал нарезку в тик-токе и смеялся с него, и не думал ни капли, когда осмелился и полез целовать. разумеется, сходу ему не ответили тем же, кир даже испугаться успел, но, увидев зелену чужих глаз, выражающую лишь неприкрытый интерес и смущение, быстро унял накинувшийся страх. всё в порядке. и дальше всё было нормально. хорошо даже: именно так мозг возбуждённый, ведомый чувствами, реагировал на все прикосновения, объятия, редкие поцелуи, серёжины слова. на самого серёжу в целом – тоже, конечно, куда без этого! отрасти у курседа хвост, махал бы им и махал до самой смерти, упиваясь наслаждением от этих взаимодействий. вместе было хорошо. хорошо настолько, что ничего вокруг не волновало. стримы, музыка, оборудование – всё меркло, всё перечёркивалось чужим ярким светом, а к свету этому тянуло. тянуло, но он никогда не обжигал, сколько не приближайся: наоборот, позволял протиснуться сквозь лучи, впускал внутрь и позволял увидеть себя так, как никто и никогда не видел. пришлось уехать друг от друга. жизнь не бесплатная, и что продукты, что жильё, им не дадут за красивые глазки. встречи перестали быть настолько частыми, но оттого стали более желанными: киру хотелось в моменте сорваться, уехать к серёже, чтобы увидеть его, увидеть новый, подаренный мамой, свитер, увидеть гнездо на голове, уставшие глаза, почувствовать слабость в теле и настоять на госпитализации. и потом, пока акумов валяется в палате с капельницей, передавать, как умирающему, мандаринки и случайно увиденных плюшевых животных. деньги позволяют, а серёже нужны знаки внимания. нужно, чтобы хоть что-то было рядом. наверное. дикий стресс подкосил обоих, вынудив сорваться с привычного места и сбежать. денег мало, деньги есть у одного кира, возвращаться некуда, но они вместе. серёжа будет в безопасности, всё такой же истеричный, апатичный и хрупкий, но в безопасности где-нибудь далеко отсюда. они будут вместе. опять вдвоём. – ■■■, – обращается акумов непривычно для себя: дрожжание голоса полностью исчезло, сменившись сухой уверенностью. – я не могу уехать. – почему? не еби себе мозги, я за всё заплачу. – похуй на бабки, просто... я не хочу уезжать. – я будто, блять, мечтаю! свет оффают каждый день, за окном постоянно пиздец. рано или поздно прилетит, серёж. – я буду западнее жить. всё будет нормально. – а бабки? – я буду не один. кир не маленькая девочка. ему не страшно терять, он не тревожится по пустякам даже если очень любит. кир понимает и не смеет навязываться, поэтому мучается, ведомый непониманием и лёгкой обидой. мучается, пока перебирается в польшу, пока обживается там, пока получает от серёжи сообщения о том, что теперь и он – волк-одиночка и снимает самостоятельно. как и хотели, живут порозень и не мешают друг другу зарабатывать, но кто запрещает саботировать самого себя? серёжа всегда был таким. вспыльчивым, когда людей вокруг становилось слишком много и приходилось стирать себя в ноль, лишь бы отвести стримы, и крайне апатичным и спокойным, когда проживал дни сурка в полном одиночестве. иногда он играл, иногда бесцельно смотрел тик-токи или нашумевшие сериалы, ещё реже – выбирался на улицу. кир такого образа жизни не понимал, пока и сам не стал вести похожий. бутылка вина за бутылкой, рассказы о моральном состоянии на стримах, шутки друзей – всё постепенно ухудшалось. курседов в незнакомой стране, языка которой не знает, рядом полтора друга, а тот самый, ставший своеобразным дополнением, находится чуть ли не в тысяче километров от него. конечно, всё навалится разом и ударит, вынуждая забываться так, как научила жизнь, пускай и деструктивно. но курседов всегда был морально сильнее. ему хватало мотивации вставать на ноги ради собственного безбедного будущего, ради реализации себя как дизайнера, музыканта и стримера. он был, есть и будет примером человека, который добился и добивается всего самостоятельно. оступается, как и все, но не позволяет себе сваливаться в яму, выходит в люди и постепенно к ним привыкает. новый, до безумия важный этап в его жизни – концерты – остаётся пропущен тем, с кого всё это начиналось. по понятным причинам, поэтому курседов даже почти не обижается, читая буквенный смех и слушая настоящий, когда выпадает возможность созвониться просто так или ради игры. когда нибудь, когда всё станет проще, они обязательно встретятся: сделавший себя кир и апатичный серёжа без особой тяги к мировым богатствам. но этот человек всё равно родной, любимый, важный до боли в груди и лёгкого «скучаю», промелькивающего только по праздникам: в другие моменты либо слишком резко, либо неподходяще, либо бессмысленно. и кир уверен полностью, появись возможность не призрачная, яркая, он улетит даже за миллион обратно, на запад, где серёжа решил остаться, и растворит наконец своё «скучаю» в объятиях.