Горелый ликер

я съем твой каждый подгорелый омлет. Они знакомы давно. Не с детства — с университета, может, даже чуть раньше. Где-то между общими тусовками, ночными разговорами в общей курилке и спонтанными поездками на море летом с компанией. Их связывало многое: одинаковое чувство юмора, вкус к странному кино, нелюбовь к правилам, и способность сидеть молча — по-настоящему молча — и не чувствовать неловкости. Затем был август, когда Сону впервые поцеловал Ни-Ки. Просто — на вечеринке, под горькое пиво и попсовую музыку, которую никто уже не слушал. Они оба смеялись, оба были немного пьяны, и оба сделали вид, что это ничего не значит. Именно с этого всё и началось. Не встречались. Не были в отношениях. Просто иногда проводили ночи вместе. Без обязательств и лишних вопросов. Поначалу — по пьяни. Затем — уже просто так, по нужде. Тела привыкли друг к другу, и не было смысла сопротивляться. Сону — тишина перед дождём. Стеснительный, с опущенным взглядом, не из тех, кто скажет прямо. Слова у него застревали на губах, но руки иногда говорили намного громче. Ким не трус, просто робкий. Словно всё время просил разрешения быть рядом. Во взгляде — ожидание. Не навязывался никогда, но всегда появлялся тогда, когда ему хотелось тепла или просто молча посидеть рядом. А Ни-Ки был другим. Лёд, который не таял от слов. Прямой, как резкий аккорд, но в этом — своя музыка. Уверенность — язык, движения — словно знал весь сценарий наперед. Они — как ночь и утро, не предназначены быть вместе постоянно, но каждый день всё равно встречаются. Они не обсуждали это. Просто знали: если Сону задерживается у Ни-Ки, значит, останется на ночь. А если Ни-Ки приходит ближе к полуночи, то утром они будут пить жасминовый чай. Сону в одной растянутой футболке, Рики — без нее. Привилегии. Чистые, телесные, обоюдные. Но иногда — слишком тихо между ними. Слишком внимательно Ни-Ки смотрит, когда Сону говорит. Слишком быстро Ким отворачивается, когда пальцы задерживаются на острой ключице Рики дольше, чем нужно. Было напряжение. Не скандальное — простое, глухое, вязкое. Словно они оба знали, что ходят по тонкому льду. И если шагнуть не туда — всё треснет вмиг. Поэтому не шагали. Просто трахались. Иногда спали в обнимку. Иногда — нет. И жили дальше. Тогда Сону просто остался — как обычно. Но в комнате пахло иначе. Цветы, которые Ни-Ки купил просто так, источали густой, терпкий, слегка сладковатый аромат. Музыка была слишком медленная. Ликер — не тот, что обычно. И в глазах Ни-Ки не было привычной усмешки. Только тишина. Нишимура стоял у окна, в тонком халате, без штанов. И Сону впервые захотел не просто привилегий Ни-Ки, а… остаться. До утра. До завтра. До ещё одного утра. Комната пахла деревом и теплом. Маленькие лампы у изголовья футона отдавали мягкий жёлтый свет, словно через фильтр. На столике в углу стояла стеклянная бутылка умешу, наполовину пустая, рядом — пара плоских керамических чашек. По одну сторону — вазочка с тонкими ветками сакуры, по другую — разложенные мандарины, разрезанные ровно пополам, влажные дольки легко блестели в тусклом свете. Сону сидел, неловко поджав ноги, водил пальцем по краю чашки. Ни-Ки уже лежал на животе, лениво вытянувшись, словно кот, и наблюдал за движениями старшего. — Ты не допил, — заметил Нишимура, голос стал чуть хрипловатым от алкоголя. — Горло щекочет. — Сону пожал плечами. — Кисло. — Ты всегда жалуешься, когда не уверен. — В чём? — Ким поднял взгляд. — В себе, — отрезал сказал Ни-Ки и усмехнулся уголком губ. Повисло молчание. Не неловкое, скорее… плотное. Его можно было потрогать, словно сам воздух стал гуще. Где-то вдалеке за ширмами раздался звук — может, кто-то проходил по коридору, а может, это просто ветка у окна стукнулась о стекло. Ни-Ки перевернулся на спину, закинул руки за голову, медленно потянулся. — Помнишь, как в поезде ты уснул на моём плече, а потом сделал вид, что этого не было? — Потому что ты вёл себя так, словно ничего не случилось. — Ну, ты же ничего не сказал. Сону нахмурился. Всё было именно так. Он постоянно не говорил. Он чувствовал — остро, мучительно — и прятал. Стеснялся себя, своих реакций, даже взглядов. Особенно — когда рядом был Ни-Ки. Слишком открытый. Слишком резкий. Слишком красивый в своей холодной недоступности. Сейчас же — лежит, растрёпанный, с открытым воротом тонкого халата, и смотрит. Даже не моргает, кажется. Словно слышит всё, что кипит карамелью в голове Сону. — Я… — Ким сглотнул. — Иногда думаю, что если бы ты был другим… — Ты бы не хотел меня? — Ни-Ки приподнялся на локтях. — Нет, наоборот. Я бы осмелился раньше. Они замолчали. Снова. Только теперь — с другим вкусом. Горячим, солёным и липким. Как вино, неслучайно пролитое на пухлые губы. Ни-Ки резко встал, медленно подошёл. Не спеша и не глядя в глаза, точно как пума перед нападением. Нишимура сел рядом, на край футона, взял одну из чашек, сделал короткий глоток умешу. Затем — подался ближе и наклонился к старшему. Тёплое дыхание коснулось раскрасневшейся щеки. — Я чувствовал это. Всегда. — Мне стыдно. — Я знаю, мне нравится, — прошептал Рики, пальцы невесомо коснулись Сону за подбородок. Успешно подняли взгляд. Касание губ было мягким. Почти детским. Ни-Ки не напирал — давал время. И только когда Сону сам дернулся вперёд, сам раскрылся и сам, впервые, не постеснялся — поцелуй стал настоящим. Глубоким. С влажной нитью где-то посредине и послевкусием умешу. Они легли вместе. Тела — в слишком тонкой одежде, прекрасно чувствующие каждое, лишнее и нет, движение. Пальцы Сону дрожали, он неуверенно трогал Ни-Ки за талию. Нишимура позволял — и дразнил, тихо смеялся, когда тот терялся, не знал, куда деть руки, куда смотреть, как дышать и что это вообще такое. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — спросил Ни-Ки, целуя Кима под кадыком. — Нет… — Тогда не отворачивайся. — Я… — Смотри. Сону смотрел. И краснел, и задыхался, и снова смотрел. Тело предательски отзывалось на каждое прикосновение и каждую команду. А он и сам хотел — и подчиняться, пробовать, смаковать. Он хотел признаться, раствориться и всё сразу. Японский ликер сделал немного смелее, безусловно. Но это был не только он. Это был Ни-Ки — хуже умешу. Голос Нишимуры, острый взгляд и его чертовы шершавые ладони. Рики лежал под Сону — раскрытый, но не беззащитный. Тело давно говорило «да», даже если лицо ещё пыталось держать маску контроля. Он смотрел вверх — без вызова, но остро-прямо. Ни-Ки доверял. И этого было достаточно, чтобы Сону предательски дрожал. Ким неуверенно поцеловал Ни-Ки в грудь, чуть ниже ключицы, там, где пульс едва различим под кожей. Провёл языком, улавливая вкус кожи — солоноватый, тёплый, немного терпкий. Рики издал едва слышный выдох, выгнулся, ладонями обхватил лицо старшего. — Не торопись, — шепнул Нишимура. Сону коротко кивнул. Сердце стучало в висках так, что казалось — точно слышно на всю комнату. Ни-Ки коснулся между бёдер Сону, осторожно. Пальцы вошли туго — сперва один, затем два. Ким замер, живот чуть дёрнулся, дыхание стало прерывистым. — Всё в порядке? — Да… продолжай. Ни-Ки был аккуратен. Сону был фарфоровой вазой для него. Красивое, хрупкое, нужно быть осторожным, даже если хочется потрогать. Нишимура чувствовал, как Ким сжимается, отпускает, привыкает. Это было… интимно, до дрожи, даже у Нишимуры. Мягкая плоть внутри принимала с осторожной жадностью. Сону бездумно кусал нижнюю губу, кажется, до крови, крепко цеплялся пальцами за простыню. — Ты в порядке? — Я… ох, да… ты хорошо делаешь… — голос дрожал, от этого Сону захотелось поцеловать, заткнуть губами, вдохнуть с ним один воздух и удушить им. Ни-Ки убрал пальцы, подался ещё ближе. Сону сам развёл бёдра шире, подтянул ноги, глупо глядя в глаза. Это был жест не покорности — скорее, доверия. Головка члена коснулась входа — горячего, влажного, чуть пульсирующего. Нишимура вошёл очень медленно, миллиметр за миллиметром. С усилием. Тесно. Так тесно, что перехватило дыхание и весь разум. Ни-Ки сам зажмурился, прикусил нижнюю губу до крови. Пальцы сжались на плечах Сону. — Потерпи… — прохрипел Рики. — Почти… Когда младший вошёл полностью, на секунду замерли оба. Сону дышал часто, глухо стонал, стараясь не шуметь — словно сам факт его звуков стыдил его больше, чем весь акт. Но Ни-Ки целовал его лицо, лоб, ресницы. Гладил руками по бокам, шептал: «ты такой красивый», «ты справляешься», «всё хорошо, ты чувствуешь?» И Сону просто кивнул. Впустил. Полностью. И не только тело. Ни-Ки начал двигаться — медленно, с натяжением и терпением. Каждое движение было будто по грани. Сопротивление тела — сладкое, живое, плотное. Ким был слишком тёплым внутри, почти обжигающим, с каждой новой секундой сжимающим всё сильнее — словно тело пыталось удержать и не выпустить. — Глубже… — просипел Сону, голос у него был совсем другой — с хрипотцой, словно срывается. Сону подчинился, вжал бёдра до конца. Они были плотно, до гулкого звона чашки с умешу и до боли близко. Трение стало ритмичным, телесным, как и дыхание. Рики двигался — медленно, затем быстрее, затем снова замирал. Сону извивался под ним, цеплялся за плечи, острыми ногтями по спине, по рёбрам. Хотелось, чтобы на Ни-Ки остались следы. Напоминания. Каждое движение отдавалось внизу живота, волной. Ни-Ки входил до упора, слышал, как Сону хрипит от давления, как глухо вскрикивает, чуть морщится, но тянется вперёд. — Смотри на меня, — сказал Рики, задыхаясь. Сону открыл глаза. Стеклянные, затуманенные, влажные. Когда он посмотрел — по-настоящему — Ни-Ки едва не сорвался. Во взгляде было всё, что только можно: стыд, возбуждение, тепло, уязвимость и… нежность. Грязная, запутанная, но честная. — Ты чувствуешь? — Ни-Ки прошептал это, двигаясь медленно, но глубоко, словно хотел достать до ядра сердца. — Да… Я весь… Рики! Голос сломался на имени, это добило. Сону не часто называл его так, прямо, во время. И Ни-Ки позволил себе больше — наклонился, схватил за крепкое бедро, прижал ещё сильнее. Движения стали отчаянными, липкими, быстрыми. Воздух наполнился звуками тел: шлепки, тихие стоны, натужное дыхание, еле слышные слова. — Конец? — спросил он. — Не сейчас… ещё… просто продолжай… Нишимура продолжал. Не ради оргазма, а ради ощущения: быть внутри, быть нужным, быть частью. Он чувствовал, как Сону под ним тает мороженым, как с каждой секундой становится мягче, слаще, липче. А затем — ни с того ни с сего — Ким поцеловал его. Грубо, зубасто, впиваясь, цепляясь. Это было почти как драка. Или как просьба. Сону кончил первым — сдавленно, глубоко, почти беззвучно, захлебнувшись в губах Ни-Ки. Тело напряглось, выгнулось, Нишимура остался внутри, ещё долго, не двигаясь. Сону держал его, не отпускал. — Ты… — начал Сону, не зная, как закончить. — Шшш… Я чувствую, — хрипло прошептал Ни-Ки. Они остались так — в слипшихся телах, тёплом одеяле общей кожи, в комнате, где пахло потом, ликером и чем-то домашним. Где тишина не была пустой, а наоборот — полной. Тело Сону всё ещё тяжело лежало на нём — тёплое, уставшее, довольное. Ни-Ки провёл ладонью по спине, медленно, от лопаток до поясницы, словно пытался запомнить на ощупь каждый изгиб. Нишимура не торопил. Не пытался лишний раз двигаться. Просто лежал, ощущая все чувства мира и чувствуя, как Сону дышит — уже медленно, размеренно, почти по-сонному. Комната была полутёмной. Где-то на подоконнике догорела свеча, за окном гудел город, и всё звучало, как шум крови в ушах. Сону пошевелился, выдохнул, прижался щекой к шее Ни-Ки и тихо сказал: — Я останусь. Ни-Ки усмехнулся, почти что беззвучно. — Я и не собирался тебя выгонять. Они замолчали. Через пару минут дыхание Сону стало ровным. Он уже спал, или почти. А Ни-Ки не смог. Сердце стучало у горла, где-то под рёбрами. Стучало, потому что он всё понял. Или понял давно, но только сейчас осмелился назвать это внутри самого себя. Нишимура осторожно провёл пальцами по светлым волосам Сону и наклонился ближе к уху — не дыша, почти касаясь губами. Хрипло прошептал: — Люблю тебя, идиот. Сказал это шепотом, очень тихо. Почти беззвучно. Словно самому себе, словно в шелковую подушку. Потому что знал — Сону не услышит. Или сделает вид, что не услышал. Затем закрыл глаза. И впервые за долгое время уснул. Не от усталости — от покоя.

***

Он проснулся от запаха. Не кофе — хотя и он тоже. А запах кожи, оставшейся на простыне, теплоты одеяла, впитавшего в себя пот, ликер и дыхание. Запах Ни-Ки. Живой, узнаваемый, привычный, как сигареты после душа и корица на пенке от молока лате. Сону открыл глаза медленно. Ни-Ки не было в постели. На подушке осталась вмятина, на одеяле — небрежный склад. За окном было светло, но мягко, словно утро тоже не спешило говорить что-то лишнее. Ким встал. Тело ещё отзывалось на ночные движения — приятно ныло, кожа натягивалась на бёдрах, спина ломила от неудобной позы. Парень потянулся, накинул рубашку, и вышел на кухню. Ни-Ки стоял у плиты. В любимых хлопковых штанах и растянутой чёрной майке. Рядом — две чашки. Яйца на сковородке, хлеб в тостере. Нишимура услышал шаги, но не обернулся. — Доброе утро, — сказал Сону. — Мм, — Ни-Ки пожал плечами. — Есть хочешь? — Только если ты сделаешь яйца в форме сердечка. — У меня сковородка квадратная. — Ты безнадёжен. Они не смеялись. Слова — словно чтобы заполнить неловкую, знающую тишину. Она сегодня была по-настоящему густой. Сону сел за стол. Ни-Ки поставил перед ним кофе — чёрный, как он любит, без сахара. Затем сам сел напротив. Сидели молча. Ели — молча. Всё, как всегда. И совсем не как всегда. Где-то между вторым глотком кофе и первой крошкой от тоста, Сону поднял глаза. Ни-Ки бездумно смотрел в окно. В правом глазу — лопнул маленький сосуд. Он выглядел усталым или… уязвимым. Сону тихо спросил: — Ты что-то говорил перед сном? Ни-Ки застыл. Мышца на щеке предательски дрогнула. Рики всё ещё не оборачивался. — Нет. — Точно? — Угу. Наверное, бормотал что-то. Засыпал же. Устал. Сону понимающе кивнул. Медленно. Затем снова взял чашку. Отпил, наблюдая, как Ни-Ки делает вид, что ест. Пауза. — А если бы ты сказал, что любишь, — тихо произнёс Сону, не глядя на него. — Ты бы хотел, чтобы я услышал? Тост, с гулким звуком, выпал из пальцев Ни-Ки на тарелку. Он выдохнул носом — коротко, почти раздражённо. Но не ответил сразу. Затем, немного повернувшись, глядя в окно: — А ты бы что сделал, если бы услышал? — Наверное, остался бы. — Ты и так остался. — Остался бы по-другому. Молчание. Звон в ушах. Скрип тостера, когда выскакивает новая пара хлеба. И, наконец, Ни-Ки повернулся. Медленно, словно через силу и самого себя. — Я тогда сказал. — Я знаю, — кивнул Сону. — Я не спал. Пока слова тяжело повисли в воздухе, между чашкой и последним глотком кофе, из кухни донёсся тихий шшшшшшш — Сону резко понял, что запах изменился. Ким повернул голову. — Яйца, — сказал он. Ни-Ки медленно моргнул, а затем выругался под нос, почти беззвучно: — Блядь. Подскочил, метнулся к плите. Сковорода — старая, чёрная, с облупленным дном — уже источала характерный запах: не совсем горелый, но с той границей, за которой — только уголь и масло. Он резко схватил её, выключил огонь, сдвинул в сторону. — Всё. Нет омлета, — пробормотал Ни-Ки, глядя на чернеющий край. Белок сжался, желтки треснули, один растёкся, как грустный глаз. — Сердечка точно не будет. Он хотел продолжить ругаться, но не смог. Потому что услышал, как Сону засмеялся. Не в голос. Не издевательски. А тихо — словно внутри что-то отпустило. Словно вся их напряжённая, тугая беседа распалась от одного запаха жареного провала. Сону встал, спешно подошёл, встал рядом, глядя на то, что осталось от завтрака. — Ну вот. Вселенная не хочет, чтобы у нас были яйца. — А я ведь старался, — с надрывной обречённостью сказал Ни-Ки, глядя на сковородку. — Специально масло купил. — Это очень мило. — Это было важно. Хотел, чтобы утро было… простым. Понятным. — Оно и получилось. Только немного подгорело. Снова тишина. Но теперь другая. Более лёгкая. Ни-Ки, всё ещё с силиконовой лопаткой в руке, посмотрел на него. В глазах — уже не страх. А почти смех. — Так ты… — Да. — Сону перебил мягко. — Люблю. Ни-Ки резко положил лопатку на столешницу, словно это был последний барьер между. Встал ближе. Слишком близко. — Даже после таких вот яиц? — Особенно после. Сону поцеловал его — просто, чуть солоновато, с запахом подгоревшего масла между ресницами. За окном уже было сентябрьское утро — настоящее, простое, с дымом и глупой надеждой на новую попытку не подгоревшего завтрака.

***

Entre amis, l’amour se glisse doucement,

Comme l’ombre légère d’un secret charmant.

Les privilèges se savourent sans parole,

Dans le silence doux où le temps décolle.

Une omelette brûlée sur la table posée,

Symbole parfait d’une vie partagée.

Imparfaite, mais vraie, comme nos liens tissés,

Dans ce petit monde où l’on aime en liberté.

Среди друзей любовь тихо пробирается, Как лёгкая тень тайны, что очаровывает. Привилегии вкушаются без слов, В нежной тишине, где время улетает. Горелая яичница на столе стоит — Идеальный знак жизни, что вместе живём. Несовершенна, но истинна, как наши узы, В этом маленьком мире, где любим без оков.