end of sequence.

Ксено кружит в танце с дамой. Не припомнится ему, каким же образом он оказался в данном ему положении, и как он в целом притащил себя в этот ночной клуб после, увы, скучной за последние месяца работы в NASA. Его сегодняшнее настроение, казалось, было хуже некуда, и тем не менее он пожаловал в данное место, так мерзкое ему своей многолюдностью. Пьяные, угашенные в процветающей Америке марихуаной люди танцевали под излюбленную клубную песню “Love to Love You Baby”, от которой Ксено ничего, кроме рвотных позывов, не ощущал. Да и быть честным, нынешняя мода — отвратительна. Уму не постижимо, как с резким технологическим скачком люди стали так безвкусны в музыке. В чём прелесть их вечного веселья, романтического ребячества и извращения? Неэлегантно. Хьюстон любит безмолвную классику, под которую танцевать необязательно — слушай и внимай те смыслы и эмоции, что задал автор. — Вам не нравится танцевать со мной, мистер Уингфилд? — тихо спрашивает мужским голосом уже не совсем дама в красном одеянии. Ах, да. Он танцевал с человеком, а людям свойственно разговаривать и мыслить о своём. Если бы партнёры Ксено хотя бы предполагали, о чём тот думает, то, может, вспышки агрессий, впоследствии становившиеся мотивацией для нового убийства, не были такими частыми. К счастью, этот незамысловатый человек, Стэнли Шнайдер, пусть и в недопустимом женском красном платье, поблескивающим от светодиодов, и белой пышной шубке по плечам, не раздражает Хьюстона. Пока что. Блондину повезло быть молчаливым танцором. — Брось эти мысли, мисс Стелла.. — Ксено кривит рожу от гадкого фальшивого имени. «Стэнли» — более элегантно. Не первый день Уингфилд знаком с данным феноменом, в мужском теле, сексуальным женским платьем и вызывающим макияжем, что и настоящего лица не различишь. Шнайдер всегда был в этом образе. Весь грёбаный месяц, что Ксено бывает тут. Ему не было дело до этого человека ранее. И не сразу ему стало ясно, что постоянный гость клуба был на самом деле мужчиной. И его настоящие мотивы в пребывании здесь тоже были ему неведомы. Но стоило хоть раз поинтересоваться между парочкой своих убийств местных танцовщиц, как неожиданно для себя Хьюстон стал следить и высматривать. Он, как любитель на один день, как говорится, поматросить и бросить (в его случае — в окоп на два метра в длину), не привык следить за жертвой долго. Это вызывало в нём животную манию — желание разузнать, почему Шнайдер пошатывает его устоявшиеся принципы, как убийцы? — Мы могли бы уйти отсюда, — веки, окрашенные в ярко-красный пигмент, дрогнули, когда взгляд партнёра метнулся вниз, — и продолжить танец у вас или у меня. — По такому же плану, что с вашими прошлыми мужчинами? Нет уж, благодарю за предложение. Стэнли хмыкает: — Ревнуете? Какая наглость! Ксено отказывается отвечать, закатив глаза. Музыка сменяется на менее его раздражающую и он выдыхает. Да, этим Шнайдер и.. удивляет. При всей своей смелости и решительности в выражениях, Ксено только цокает и помалкивает. Даже не кривится. Стэнли не бесил его. Умная голова пыталась объяснить данную нелогичную ошибку мозга — возможно, Хьюстон следил за ним так долго, что привык к его колкостям. Вот только опыт с месячным заточением его десятой жертвы показал, что ни о какой привычки и речи не шло. Он бесился с начала и до конца. От чужой неэлегантности и простодушия. Люди, будь даже в его вкусе, под ножом всё равно оказываются паскудами. Ксено так и ждёт, когда сможет разочароваться в Стэнли, когда парень возненавидит его и с криком возжелает смерти. — У меня иные планы на наш сегодняшний вечер, мисс. Стэн красиво улыбается. Руки парня притягивают к себе со спины Ксено, после медленно и изящно пройдясь вдоль плеч, чтобы коснуться ладонями красных от духоты щёк. Он заводит того в сладкий поцелуй с примесью его красной помады. Оттенок точно останется на губах Уингфилда, ему не нравится эта идея. Алый не входит в его элегантный, строгий образ. Элегантность... И сколько смыслов даёт этому слову Хьюстон? Для типичнейшего обывателя земли, виду homo sapiens, данное слово не означает ничего, кроме способа описания чего- или кого-либо. Но для убийцы, — вершителя над судьбами людей, решающего, кто достоин жизни, а кто нет — этакая «элегантность» является неким кодексом, по которому ему запрещается убивать определённую группу людей. Но даже если человек кажется ему «элегантным», соблюдая все правила «кодекса», Ксено не может верить в его искренность. А неискренность, к слову, является одной из главных причин, почему жертвы лишаются жизни раньше запланированного времени. Это рушит всё великолепие пыток. Именно пытки показывают истинную душу человека, его итоговые мерзкие, неидеальные помыслы. Ксено не встречал хотя бы кого-то истинно-элегантного, кроме себя.. Неужели револьвер, подставленный ко лбу, так губит всё прекрасное внутри человека, делая его мерзкой жертвой? Мечты-мечты.. — Не стану даже спрашивать, что вы задумали, — Стэнли укладывает вспотевший лоб на плечо партнёра. — Вы точно удивите меня больше, чем те мужчины, которых я вёл за собой. — С ними всё настолько плохо? — Как вам сказать.. Ксено резко разворачивает Стэна спиной к себе, обняв того за талию. Он сладко водит носом по открывшейся ему шее и плечу. Щёки парня вспыхивают стыдливым красным окрасом. Вот ему алый к лицу. Поворот слегка стянул шубу и мужская физиономия стала больше бросаться в глаза. Риск оказаться пойманным — тоже своего рода игра. — Я слушаю Вас, мисс Стелла, — Хьюстон целует изгиб между шеей и плечом, очаровывая Стэна. Он сдаётся. Золотистые волосы окончательно опадают за плечо мистера. Шнайдер разгибает шею, кладя затылок на крепкое тело. — Мужчины этого клуба, что пытались флиртовать со мной.. я бы сказал, одноразовые. Всякий раз, стоило дать мне намёк на согласие, их всякое уважение к даме пропадает. Они думают, что я попал в их мышеловку, — Стэн расслаблен. Он разделяет вместе с Хьюстоном легкие покачивания в медленный такт музыке. — Но в конечном итоге, по-прежнему бестактно обращаясь со мной.. ближе к делу узнают мой маленький "секрет". — О, должно быть, это завораживающее зрелище. — Да.. — голос Шнайдера всё тише и тише. — Поэтому я здесь. Одурманить и сломать, для шоу. Ксено прикусывает собственную губу, не сдерживая ухмылки. Ему известны эти чувства — когда жертва узнаёт твои истинные мотивы. Сначала непонимающе оценивает происходящее, на поиск хотя бы одной зацепки, что это розыгрыш, а когда результаты становятся безуспешны.. ищут способ сбежать из возникшей ситуации. Причём каждый делает это по-своему: кто-то пытается договориться, откупиться; кто-то более резок — громко ругается, чтобы переубедить или отчитать; кто-то тупит, плачет и молит о том, чтобы всё это было шуткой или сном. Каждый даёт Хьюстону уникальное представление. А как принято, на начальной иронии клоуна не заканчивается спектакль. Нужно выжать весь сок из актёра, чтобы публика была довольна. Даже если уже не смешно. — Тогда, может, вы нуждаетесь в руке настоящего джентльмена? Стэнли доверчиво приподнимает уголки губ. — Давно нуждаюсь. — и рыба оказывается на крючке, легко поверив наживке.

***

— У тебя есть, что можно закурить? — В моей машине нельзя курить. Они ехали домой к Ксено в его чистом Форде. Он не любил кататься на фургонах. Некрасивые машины, но, увы, столь практичные в сфере убийств. Стэнли достоин смерти куда элегантнее. Всё время, что уделит ему Хьюстон, должно быть продуманным вплоть до деталей, а происходящее — будто представление в профессиональном театре. К сожалению, если бы он разъезжал только на своём любимом Шевроле вместе с жертвами, его бы давно поймали. Приходится идти на уступки — шоу нужно продолжать. Пока Ксено это не наскучит. Стэнли спокойный, совсем ничего не подозревает. Даже когда те едут по неизвестной ему трассе, вдали от большого города, окруженные одинокими деревьями — не беспокоится. Что очень странно, быть честным. Ты так давно шастаешь по квартирам своих мужчин-жертв, разве не должен смотреть в оба? Особенно когда чуть ли не в каждой газете рассказываются о новых убийствах и исчезновениях, а по телевидению дают инструкции, как не оказаться пойманным убийцей. Кто ж знает, к кому конкретно ты ложишься в постель, Шнайдер? В одной из доброжелательных частей мозга Уингфилду было даже жаль его за наивность. Повезло, что Стэн вообще за всё это время достался ему, а не другому придурковатому маньяку. Ксено кусает губу. Если бы кто-то убил его жертву раньше, чем он… Ах, как было бы нездòрово этому мудаку. Посметь убить Стэнли, неплохую элегантную игрушку, и осквернить своим жалким ножом — это ещё надо постараться. Возможно, Хьюстон ревнует своих жертв. Нет, ревнует он, возможно, только Шнайдера. Но это пока. Он успеет в нём разочароваться. Скорее всего. Так оно обычно и происходит. — Мне казалось, что сейчас в Америке каждый курит, — Стэн слегка печально облокачивается на стекло машины. — Мне не нравится запах табака и идея того, что какой-то дым портит моё здоровье. Это неэлегантно. — Впрямь уж? Ксено собирался ответить «да, впрямь», но неожиданно для себя задумался. Стэнли целый сборник всех вещей, которые убийца считал неэлегантными, только конкретно у этого мужчины они были.. к месту, что ли. Даже чёртовы сигареты — только представить, как Стэн сминает одну из них в своих алых губах, эстетично втягивает в себя, а потом приоткрывает сладкий рот, чтобы выдохнуть дым, медленно и изящно.. вау, Ксено это возбуждает. Бред какой-то. С многозначительным цоком Хьюстон хлопает себя по бежевому пиджаку, вытаскивает из кармана одну сигарету и протягивает в сторону второго пассажира. — Какая честь, мистер Уингфилд, — парень одобрительно хмыкает и забирает свой “подарок”. — Никогда таких раньше не видел. — Я крутил сам. Там есть жасмин, поможет расслабиться. — Ого… Приму это. Буду курить её, как свою последнюю. Слово «как» было не то чтобы нужно. Не думается Ксено, что в своём доме позволит тому ещё раз пускать ядовитый газ. А как теперь известно, его дом — последнее место, в котором Стэн будет ещё живой. Стэнли зажигает конец сигареты. Прокручивает ручку у двери машины, чтобы открыть окно (как услужливо), и, точно так же, как Ксено и представлял, эстетично выдыхает дым. Водителю нельзя отвлекаться от дороги, но не отвлечься на сие великолепие было бы преступлением. Помада смазала бумагу, отпечатав след губ, и Хьюстон прикусывает свои собственные, облизывает, ощущая ещё оставшиеся на них следы того поцелуя. Он глянул лишь раз на курящего, раскрыл глаза в приятном удивлении и вновь вернул взгляд на путь. Ехать осталось немного. — Поразительно успокаивает.. Я в восторге, — Стэн как-то больно извращённо вздыхает, расплавившись на сидении. — Действительно ли там только жасмин? — Ну разумеется. Расслабляйся, я не обижусь. И Шнайдер покорно отдаётся покою. Что-то будто заставляет разум прекратить думать, разнежиться и оставить контроль своего тела человеку рядом с собой. И Стэнли доверяет, глупо и наивно. Почему? Ксено не видел в нём дурака. Отнюдь, из наблюдений тот продумывал каждый свой ход в сторону обращения с теми мужчинами, чтобы его шоу выдалось интересным. К каждому он находил особенный подход для обмана и манипуляции. Либо его ухажёры были полнейшими идиотами, которыми легко управлять, либо.. у Стэна были тузы в рукаве? Нет, не может быть. Что-то… другое. Уингфилд чувствует, что на его сегодняшний сценарий влияет кто-то ещё и потому ему нервозно. Чёрт. Он взглянул на своего попутчика ещё раз, убеждаясь, что тот провалился в бессознание. Нет, всё то он контролирует. Всё в порядке, Хьюстон, успокойся. Значит Ксено не прогадал с дозировкой фенциклидина, «ангельской пыли», внутри сигареты.

***

Шнайдер еле отлепляет веки друг от друга. Он видит перед собой довольного Ксено, держащего его на своих руках. Он пытается рассмотреть чужое лицо чётче, прежде чем он резко теряет опору и его кидают в ледяную ванную. Тут уже он просыпается сразу. По телу быстрыми импульсами пробегает боль от холода и неожиданного падения, а голова раскалывается от необходимости начать думать что происходит. Наркотик ещё мало-мальски действует на нервную систему, будто обратно отталкивая Стэна на родное бездумье, и тем не менее он тупо не может вновь терять сознание. Че, блять, случилось-то… — Проснись и пой, Шнайдер! — Ксено, всё ещё присутствующий здесь, громко заявил о себе, чуть ли не оглушая растерянную жертву. Он кладёт свои ладони в перчатках со странными острыми наконечниками на дрожащие красные щёки. — Нравится ободряющая ванна? Стэнли пытается поднять руки, чтобы оттолкнуться и вылезти отсюда, но поздно замечает, что запястья плотно сцеплены жесткими верёвками сзади, как, собственно, и голени. Он сначала оглядывает своё положение, а после смотрит на Ксено, выглядя при этом ни капли не шокированным. Хм? Хьюстон сжимает его щёки в своих руках крепче, что наконечники больновато впились в кожу. — Знаешь, Стэн, я не люблю долго ждать ответ на мой вопрос. Разговаривай со мной. — Мне сказать «спасибо за тёплый приём»? Ещё смеет шутить? Какая дурость! Уингфилд неторопливо сводит брови, приобретая злобное выражение лица. — Ты, видно, не понимаешь, в каком положении находишься. — О, нет, я понимаю. Стэнли, дрожа, как осенний лист, постепенно привыкает к пиздецки неприятному холоду, и заглядывает Ксено за спину. Тёмный подвал, освещённый лишь одной неяркой лампочкой у, кажется, какого-то шеста посреди помещения. Приходится напрячь зрение, чтобы попытаться разглядеть что-то ещё. Большое зеркало напротив этой трубы; деревянный, грязный из-за краски стол с сомнительными предметами на нём; невесть что на каком-то стеллаже, а ещё.. — Смотри на меня, Стэнли. Знаешь, что я буду делать с тобой здесь? — Конкретно не знаю. Что-то нехорошее. — Да, конечно, — Ксено кривит пугающую, но недоумевающую улыбку. Он слегка растерян. — ну так? Твои впечатления? — …Холодно? У Хьюстона что-то отмирает внутри. Он смотрит на того тупо, вскинув бровь, будто не разобрал смысл ответа жертвы, и тем не менее… Он предполагал, что Шнайдер удивит его своими реакциями на сие шоу, но он ожидал что-то интереснее, чем это. Несмешно, неприятно, неэлегантно, твою мать! Стэн, тебя не учили скрывать подлинные чувства о чужом творчестве, чтобы не расстраивать автора? Ксено не сдерживается и даёт Стэнли горячую пощёчину от злости. Тупая боль по охлаждённой коже заставляет жертву шикнуть и слегка отвернуть голову. Он даже не пискнул, блять, ему настолько всё равно на то, что приготовил ему Уингфилд? Взяв под мышки Шнайдера, Ксено потащил его к тому самому столбу, освещённому единственной лампочкой. Оголённые лопатки и плечи скользят по шершавому холодному полу, оставляя серьезные царапины и пыльную грязь на спине. Щипит и колит, но Стэн снова терпит. Его грубо вжимают к шесту. Ксено кидает хриплое и агрессивное «сиди смирно», чтобы отойти ненадолго к своему рабочему столу, а после возвращается с новой верёвкой в руках и черной сумкой наперевес. Внутри неё что-то подозрительно металлически звенит. Нетрудно догадаться о характере содержимом. — Я не собираюсь тебя жалеть, ты же знаешь? Ты, конечно, сладкая ядовитая булочка, но это совершенно не повод менять сценарий, — Хьюстон заводит веревку позади пилона и обводит ей шею жертвы. Подтянув к себе, чуть душит Стэнли, завязывая узел. — Или ты думаешь, что всё несерьёзно? — Нет, я.. — Стэн хрипит от удушения. Его всё ещё потрясывает от холода и, по всей видимости, будет трясти ещё долго. Платье промокло насквозь. — Я думал.. ты убьешь меня попозже. — Попозже? — Да, — теперь робко отвечает он. — Мы бы пофлиртовали ещё пару денёчков, а потом ты бы меня убил. — То есть, ты знал? Шнайдер молчаливо хмылится, но уже не так радостно, как прежде. Хьюстон надеялся наконец развидеть хоть толику страха в этой реакции, вот только Стэна едва ли напугает что-то подобное. Придётся постараться, чтобы расшатать и разбить его психику. Бесит. — Конечно. Как ты знал мой секрет, так и я твой. Разве это не очевидно, когда люди после тебя таинственно исчезают? Да, очевидно, но Ксено каждый раз тщательно меняет свой образ, чтобы оставаться незамеченным. До сих пор расследовательская группа даже подозреваемым его не обвели. Всё потому что Хьюстон умеет скрывать улики. Он не типичный напыщенный серийный убийца-психопат, которому лишь бы увидеть свой псевдоним в свежих новостях и забыть про лёгкие улики. Нет, он не такой же, он от слова “совсем” другой. Каждое его убийство — итог усердной, продуманной работы, можно сказать, хобби, к которому он относится филигранно. Лишь Шнайдеру доводилось узнавать лико Ксено в каждом новом образе. Наркоманам и алкоголикам того клуба нет дела до постоянных гостей, которых здесь и так пруд пруди. Всем всё равно, кроме Стэна. — Я хотел сказать, что можешь делать со мной всё, что хочешь. Я готов умереть от твоих- К его горлу подносят острый нож и он тут же понимает, что следует замолкнуть. — Заткнись. Мне не нужно твоё грёбаное разрешение. Ещё бы его желание убить Стэна станет чужим. Он безумный собственник, отстаньте. Ксено проводит остриём по подбородку и, надавив посильнее, оставляет порез на подъязычной мышце. Шнайдер тихо хныкает и дергается, но молчит. Его кровь стекает вдоль шеи и окрашивает верёвку в алый. Это больно, но не страшно. Бесит. — Значит не боишься? — ему отвечают кивком. — Не беспокойся. Я найду способ выбить из тебя страх. Только ему ещё следует подумать над этим. Он явно не планировал подстраиваться под страхи жертвы. Здесь шоу исключительно для одного зрителя и его имя Ксено, а не Стэн. Сука, как же раздражает. Нужно успокоиться, блять. Это всего лишь его очередная жертва. Подумаешь, тебя решили позлить безразличием, ну и что с того? Это ненадолго. Пару ножевых — и взвоет, как миленький. Не переживай, Ксено. Всё будет хорошо, ты знаешь об этом. Ты проработал свой образ убийцы слишком хорошо, чтобы кто-то пошатывал тебя неправдивым простодушием. Он достаёт из своей сумки дорогую бутылку вина и открывает ее ножом. Отпивает оттуда столько, сколько необходимо его разъярённой головушке сейчас, чтобы банально прийти в себя. В кромешной темноте и тишине слышны лишь его постепенные, умеренные глотки и тихое, судорожное дыхание Стэна от холода. Словно в мире остались лишь они вдвоём — и всё, чем они могли заниматься, этим накапливающимся безумием. А после, замахнувшись, Ксено ударяет бутыль об голову Стэна, разбивая ее вдребезги, отчего большая кровоточащая рана начала зиять у виска. Стэнли страдальчески мычит, а из глаз прыскают слёзы. «Больновато и неожиданно», — мягко сказано, но у него сейчас слишком маленький словарный запас в голове. Из-за головокружения он перестает думать о чём-либо другом, кроме как о колющих импульсах после удара. Стэнли теряет равновесие и ему кажется, что он успевает провалиться в неизвестную пропасть. И даже так, он не видит Хьюстона рядом, но чувствует его присутствие. По крайней мере, хотел чувствовать. Разбитое стекло глубоко впилось в кожу головы и каждый раз, когда Стэн напрягал лицевые мышцы, стёклышки высыпались из кожи, слегка задевая плечи. Пиздец.. Остававшееся в бутылке вино растекается по лицу и телу Стэна, впитываясь либо в новые раны, либо засыхая липкостью на коже. Мерзко, унизительно и неприятно. Вот только Шнайдер держится. Слишком ему пока легко. — Веселье только начинается, о, милый Стэнли.. Ксено присаживается на корточки к Стэну, чуть улыбаясь. Всё-то у него получится, он уже чувствует свою победу. Пару аморальных вещей и он больше не узнает той дерзости в Шнайдере. Тот будет кричать и умолять о пощаде или, может, начнет ненавидеть убийцу, но точно сдастся и сломается. Докажет, что Хьюстон со своими пытками ничего, кроме ненависти и страха, не достоин. Это условие его существования в этом мире. Быть непринятым, страшным и ненавистным всем без исключения. Он прислоняется к шее парня, вылизывая пролившееся кровь и вино. Нежно, сладко, мучительно медленно, полностью наслаждаясь моментом, буквально вкушая жертву, как свою вещь. Шнайдер теперь исключительно его. Все его действия, решения и мысли принадлежат Уингфилду. Он оставляет пару очаровательных засосов и укусов за собой, будто больше подтверждая принадлежность Шнайдера себе. Это приятно чешет Ксено эго — осознание, что такой интересный экземпляр, как Стэн, теперь его. Не сказать, что Ксено был убийцей-коллекционером, скорее просто получал большое удовольствие со своих шоу. Но когда его представление украшает Стэнли, со всеми своими изяществами.. Вау, пожалуй, этот день он запомнит на всю оставшуюся жизнь. — Посмотри на меня, Стэн. Шнайдер едва приходит в себя после удара по голове, чтобы послушно взглянуть на лицо своего мучителя, как его сечатку резко ослепляет вспышка фотоаппарата. Он тут же зажмуривается от колющей боли в глазницах. А между тем, как Стэн пытается проморгаться и вернуть себе зрение, Ксено разглядывает получившееся фото. — Несмотря на то, как ты меня бесишь.. выглядишь божественно. На плёнке изображён Стэнли в чёрно-белом окрасе, еле раскрывший глаза для камеры. Из раны у виска кровь вместе с вином стекает вдоль лица, загибаясь около ушей, подбородка, а после переходит на шею, где даже через однотонный формат ярко виднеются засосы убийцы. Всем своим великолепным видом Стэнли показывает, что находится в руках убийцы. И ни у кого более. Ахуенно.. Ксено, довольный своей фотографией, откладывает её в карман пиджака — в сумке она запросто испортится, чего нельзя допустить. — Тем не менее я бы поменял в твоём образе кое-что.. — Хьюстон медленно водит ребром ножа по челюсти Шнайдера. — Сколько стоило это платье? Кажется, Стэн смог кое-как оклематься после потрясения и даже распознать смысл вопроса, но ответить затруднялся. Он сглатывает. Неужто рвотные позывы поступают? — Н-не знаю. Я его украл у.. жены одного из мужчин. — Экая оказия однако. Значит будет не жалко его слегка подправить.. Ксено надавливает ножом на одежду, медленно разрезая её вниз, с груди до конца рёбер. Порванные ткани, утяжеленные от воды и вина, распускаются, открывая чарующую зону декольте. В совершенности девственная кожа, непокрытая ранами, засосами и прочими порочащими вещами, как выше, на шее. Лишь красные бусинки скапливаются в месте надреза от “неосторожного” сильного нажима. Уингфилд сделал это специально. Он спускает нож ниже, к одному из бёдер. Нажимает и снова режет вдоль. Стэнли только и остаётся, что жмуриться и закусывать губу. Не знает Ксено: держит тот себя снова назло убийце или, наоборот, чтобы не разочаровать его своей чувствительностью. В любом случае, убийца решает не гадать: — Не сдерживай себя, Стэн. Я хочу слышать твои стоны. Порадуй меня. И Стэнли правда перестаёт сдерживаться. Шумно выдыхает, дрожит, раскрыв рот — это всё, что он может сейчас. Дышит чаще, тяжелее. Достаточно только послушать его, чтобы понять, в каком он состоянии и как себя чувствует. Однако он удивительно покорный. Уже сдается? Но маньяк не чувствует с этого радости. Это не то. Ксено думалось, что Шнайдер из гордости заявил о своём отсутствии страха, лишь бы позлить убийцу в последние часы своей жизни. И такие храбрецы уже были у Хьюстона на счету, хотя многие — самые неэлегантные и неискренние жертвы его “коллекции”. Делали всё, что не понравилось бы их мучителю. Своего они в итоге добивались — он не выдерживал и убивал их раньше запланированного: от злости и ненависти, не получив никакого удовольствия. Но Стэнли не такой. Он слышит просьбы и выполняет их. Ощущение, как будто он вправду был всё это время готов умереть от рук Ксено. Столько, сколько был с ним знаком. Словно стоило им один раз пересечься взглядами — он уже мысленно заключил контракт о передаче своей судьбы Уингфилду. И.. Вау. Если это действительно так и тот не притворяется, то Хьюстон.. не уверен, что ему следует делать дальше. Он должен понаблюдать за ним ещё. Помучить сильнее, чтобы потом убедиться. А там уже подкорректирует сценарий, так уж и быть. Теперь ляжка Стэнли открыта. Кровь мелко льётся по накаченной ноге, загрязняя пол под собой. Чем больше Ксено раздевает того ножом, тем более удивляется, как Шнайдера ещё давным давно не рассекретили. Это же надо иметь такое тело — не какой-то хилляк с женскими чертами, а чистой воды мужчина, прям.. прям. Сколько же работы тот проводит над макияжем и образом в целом, чтобы ему верили.. Маньяк ещё некоторое время наблюдает за приображенным видом жертвы. Стирает пальцами кровь с бёдра, пусть и под перчаткой, подставляет ко рту. Приоткрывает челюсть, чтобы слюнявым языком распробовать чужую телесную жидкость, и в тот же момент замирает в восхищении. Шнайдер не видит, но клянётся, что чувствует, как что-то потихоньку ломается внутри Ксено. Должно быть, человечность или совестливость. Что-то, что даёт начало его безумию. — Вкусный.. — очень неоднозначно и пугающе звучит Ксено, глядя только на Стэна. Что-то он задумал. «Блять», — первое, что приходит в голову жертве после тотального мысленного молчания. Как стало ясно, он не мастер эмоционально и красочно оценивать ситуацию в мыслях. — Я хочу соединить наши ДНК, — Хьюстон кривит улыбку, чуть приподнимая перчатку левой руки. — Хочу попробовать что-то общее между нами. Ты же тоже хочешь, да, Стэн? Хочешь моей крови? Ксено плевать, что ему отвечают. Он сбрендил ещё не до конца, раз решается резать себе по ладони — достаточно легко объяснить такой шрам. Он ещё в силе осознавать свои действия, но, очевидно, это ненадолго. Вот только раз его начинает штырить уже с чьего-то вкуса, то сколько ещё времени потребуется, чтобы он окончательно сошёл с ума? Обнаженная, окровавленная ладонь проходит по губам Стэнли, хорошенько размазывая кровь по всему рту. Словно пытался перекрыть собою помаду, которая почти стёрлась за весь этот день. Шнайдер должен быть весь его. Начиная от кровавой помады, заканчивая изменённым платьем — это всё проделки Уингфилда и никого более. Он желает оставить свой след в жизни и образе Стэнли везде, где только сможет. После — Ксено проводит лезвием по нижней губе Стэна, умело разрезая его плоть. Шнайдер прикрывает глаза от подступивших слёз и болезненно ахает. Губу жжёт сильнее, чем те порезы на груди и ноге. Будто наполненная кровью губа взорвалась от переизбытка жидкостей и тонкого лёгкого лезвия. Стэнли больно, он не скрывает этого чувства. По некогда засохшим от слёз дорожкам вновь стекает влага. — Ш-ш-ш, терпи, мой сладкий Стэн.. После кнута должен быть пряник за хорошее поведение, ты же знаешь? — его голос меняется. Если раньше он был зол и взбешен, то сейчас находится в лёгком экстазе, полный уверенности в себе. — Я бы разрезал тебе щёки, чтобы ты вечно улыбался мне, но ты сделаешь это и так, если я попрошу. Кончик ножа доходит до конца губы. Ксено поднимает взгляд на уровень глаз Шнайдера. Весь его чудесный макияж из туши и теней размазался из-за слез и разгоряченной кожи. Лишь когда Ксено убирает холодное оружие, Стэн поджимает губу, чтобы жалостливо всхлипнуть. Уингфилд доволен, нет, он очарован своей работой. Он обязательно попробует то, что сотворил. Его губы, идеально чистые и нетронутые, прислоняются к чужим — окровавленным, смешавшим в себе металлический привкус не только свой, но и Уингфилда. Ксено давится стонами от этого осознания. Сейчас его язык, проходящий вдоль рта, словно кисть, вторгается внутрь полости и замешивает сюда еще и их слюни. Мерзкое нечто — Хьюстону даже жаль это проглотить. Вязкая субстанция стекает по подбородку Стэна, и Ксено заботливое подбирает её пальцами, лишь бы не потерять сокровенное. Кусает, пробует, вкушает Шнайдера, чуть ли не сжирает его через поцелуй, — хотя очень хотелось бы сделать это буквально. Стэнли — правда как сладкий яд: сначала притягивает и манит к себе своей приторностью, а потом дурманит голову отравой. Ксено хочет от него всё. Всего до мозга костей. Потому что это Шнайдер — непривычно элегантная жертва, до сих пор не разочаровавшая Хьюстона. Он вылизывает всё до последней капли. Отстраняется, ещё чуть-чуть посмаковав вкус, и улыбается шире, довольный собой. — Ты восхитителен, Стэн, ох, я не верю, что такие люди существуют.. — Ксено кладёт свои ладони на чужие щёки и смотрит своими тёмными, глубокими зрачками на него. В этом взгляде можно утонуть. — Но меня так печалит мысль, что кто-то ещё касался этих губ.. Если не чего-то ниже. — Я не спал с ними, — Шнайдер старается не соприкасаться своими губами часто, но иначе всё равно не выходит. — Тогда в чём прелесть твоего обмана, если кульминация толком не разыгрывается?.. — даже как-то жалостливо спрашивает Хьюстон. — Впрочем, я помогу это исправить. Стэн вскидывает бровь непонимающе, а Ксено лишь напоследок улыбается, поднимаясь с корточек. Он уходит куда-то вглубь темноты. Шнайдер помнит, что около ванны была дверь и ему изначально казалось, что это выход из подвала. Но звук дёрнувшейся дверной ручки и последующее отсутствие топота по ступенькам указывает, что это вторая комната подвала. И что ж за ней? Лаборатория? Склад трупов? Хотя, должно быть, он бы почувствовал отчетливый запах гнили. А от Ксено всегда веяло дорогим строгим одеколоном — перебить этот аромат чем-то другим кажется невозможным. После недолгих минут ожидания под чужое копошение за дверью, слышно, как Ксено потащил что-то тяжелое в главный зал. И это что-то, кажется, живое, если судить по вялым барахтаньям и беспомощному мычанию в какую-то ткань. Что же это? — Взгляни на него, Стэнли. Твой бывший мужчина. И это правда был он. Человек, которого Стэн на прошлых выходных утешал в баре, а в итоге даже не узнал имени. Тот, кто жаловался на свой вынужденный брак, нелюбимых детей и жену, а ещё свою слабохарактерность. Стэнли тихим около-женским голосом старался объяснить тому, что в это десятилетие, когда люди стали чаще говорить о своих правах и свободах, вполне уместно подать на развод. И, как выяснилось, мужчина, собственно, и не хотел что-то менять — ему удобно быть ухоженным и сытым под женской рукой, даже если не любил и испытывал к ней отвращение. Потому и пошёл он по пути измен, пытаясь закадрить Шнайдера. Уингфилд в тот вечер стоял позади и сверлил взглядом в их спины. Стэну хватило лишь обернуться и подмигнуть ему в безмолвном «всё под контролем», чтобы не произошла резня в тот же миг. И вот мы здесь. Парень в неудачном браке, стыдливо обнажённый, с большим количеством гематом и ссадин, а ещё парочкой ножевых, рыдал в кляп с перевязанными глазами. Его руки и ноги, логично, перевязаны тугой верёвкой. — Узнаёшь? — риторический вопрос. — Я украл его после того, как он посетил твой дом. Стэнли ни капли не удивлён, что за ним следили. Более того, он уверен, что это был не единственный раз. Волнует другое: этот парень что, торчит здесь почти неделю? Как он только умудрился выжить? — Он был паинькой и особо не бесил меня. Я думаю мы можем предоставить ему удовольствие, а, Стэн? — легко спрашивает Хьюстон. — Ну же. Трахни его. То, что ты и должен был делать. Шнайдер впервые кривит рожу от отвращения. Не может быть, что телесные повреждения ему были нипочём, а как совокупится со своим, считай, знакомым — простите-извините. Хьюстон не понял такой реакции. — Не разочаровывай меня, Стэн.. — Ксено гладит его подбородок. — Почему нет? Стэнли не отвечает сразу. Сперва заглядывает в чужие глаза, чтобы убедиться, что ему действительно стоит отвечать честно, а не смириться и сделать так, как просят. А Хьюстон правда не может догадаться, в чём дело. Не может такой человек не любить секс. Это будет чуть ли не оскорблением в его же сторону. Что тебя отталкивает, Стэнли? Почему ты не хочешь исполнять этот приказ? Что-то настолько простое становится одной из вещей, на которую ты скажешь «не могу»? Ксено уже поверил в искреннюю элегантность Стэна, давая ему поблажки сегодня и меняя сценарий, но? Почему нет, Шнайдер? — Мне кажется.. — Стэнли ещё раз рассматривает мужчину перед собой, чтобы убедиться напоследок, а потом на выдохе продолжает: — он не достоин моего тела. И тут теперь до Уингфилда доходит. Ему потребовалась секунда, чтобы проморгаться, осознать, резко обрадоваться и воскликнуть: — И ведь действительно, Стэн! Как элегантно! Ты в совершенстве прав! Ох, а я ведь только посмел усомниться в тебе.. — он сжимает подбородок в руках, более чем довольный своим псом. — Прости меня. Я придумаю что-нибудь получше.. Ксено вновь уходит в пустоту, продолжая волочить за собой по полу парня. Боится, что тот попытается сбежать? Это практически невозможно. Однако за неделю заточения здесь любой мнимый шанс на побег даёт своего рода последнюю надежду. Шнайдер не уверен насколько его бывший партнёр отчаялся за эту неделю. И, судя по его слабому характеру, отчаялся он по самые края своей адекватности. Зато за Стэнли он не беспокоится. Стэнли и надежду таить не на что — разве что на свою быструю смерть или на, хм, секс с Ксено под конец? Звучит очень заманчиво. О побеге и речи не шло, что уж там. Слишком уж он хочет помереть от рук своего потрошителя. Уингфилд возвращается. Бросает безымянного на пол, животом вниз. Блестящей туфлей пинает того в бок и грубо приказывает поднять таз, отчего даже Стэнли дергается. Парень на полу всхлипывает и дрожжит, но требование выполняет. Ему больно шевелиться — его конечности переполняют шрамы от верёвок, ножей и.. о Господи, пуль? Ладно, здесь даже Господь не поможет. — Двинешься или скажешь что-нибудь — проткну ножом тебе челюсть, — констатирует Ксено, высовывая кляп из чужого рта, а после возвращает своё внимание Стэну. Шнайдер замечает некоторую разницу в обращении с ним и его названным бывшим, но значения этому не придает. Наверное, это часть шоу. — Я долго не думал — если не твоего члена, то этот парень достоин чего-то поострее.. Хьюстон, нагнувшись, отрезает веревку у запястий Стэнли. Второй лишь озадаченно прокручивает затёкшие конечности. На его месте любая жертва попыталась бы вмазать маньяку, да похлеще. Сыграть на неожиданности, выхватить нож, а далее — по сообразительности: либо зарубить от злости убийцу, либо разрезать верёвку на ногах и сбежать, как можно быстрее. Но Шнайдер сидел смирно, ожидая дальнейших требований. Он получает молчаливое одобрение Уингфилда через прищур глаз и лёгкой улыбки. Для собственного удовольствия ему достаточно этого. — Возьми в руки мой любимый нож, дорогой Стэн, — Ксено вкладывает внутрь его ладоней рукоять, — и закрой глаза. Он закрывает, совсем ни о чём не подозревая. Да если бы и было о чём, смысла в этом он точно не видит. В его голове Хьюстону дозволено делать с ним всё, что угодно его душе. Пока что-то радует Ксено, то ему не нужно беспокоиться. Но тем не менее, неизвестность чуть-чуть пугает. Уингфилд, просит не смотреть, а значит хочет сыграть на эффекте неожиданности. Это уже не просто «угадай, что выкину», а что-то повыше, уровня «даже не гадай — получай и хавай без лишних вопросов». Из мыслей Шнайдера вырывает резкий холодок, прошедший по рукам. Неизвестная ему жидкость стекает по коже, а Уингфилд, который её и пролил, объясняет: — Это разбавленная плавиковая кислота. Рук ты не лишишься, но болеть будет. Попозже. Сначала Стэнли ничего не почувствовал — просто неприятное морозное ощущение, словно о его ладони долго натирали лёд, отчего тепло рук едва ли успевало его растапливать. Лёд раздирает своей твёрдостью кожу, но это ещё терпимо по сравнению с тем, что он почувствовал спустя минуту. Непрекращающиеся покалывания. Шнайдер не видит что там — он по-прежнему слушается приказа, данного ему изначально. Вот только хорошее воображение и чувствительность украшают картину и без зрения — руки покрылись какими-то пятнами в некоторых местах. Было бы не так страшно, если бы они как-то болели, как до этого от холода. Но Стэнли не чувствует от них ничего. В смысле, не чувствует эти части рук, будто резко они пропали. Он хмурит брови. Голова закружилась, а рана на виске закровоточила сильнее. Резко его охватил жар вокруг рук и лба, словно он засунул их в разогретую печь, но не касался стенок. Внутри ладоней будто трескается лёд и Стэн перестает чувствовать кончики пальцев. Он не мог перестать дрожать, отчего нож вот-вот выпадет из рук. Ему приходится прижать его своими руками, чтобы не разочаровать Ксено. А Хьюстон и рад наблюдать за его стараниями. Стараниями ради него. — Ах, Стэнли, давай помогу тебе, — Стэн чувствует, как Уингфилд, прислонившись к нему сзади, обхватывает его дрожащие руки своими. — Открой глаза. Как ты будешь выполнять моё следующее задание без зрения? Шнайдер разлепляет веки. С досадой смотрит на плачевное состояние своих обледеневших пальцев, покрывшихся серьезными белыми пятнами. Ничего, кроме желания расчесать свои руки в мясо, Стэнли не ощущает. А потом фиксирует в своей памяти то, как всё же красиво лежат ладони Хьюстона на его собственных. Обжигают своим теплом его травмированную кислотой кожу, но это неважно. Ему нравится эта незамысловатая близость. — Ты смотришь не туда. Подними голову. И, подняв взгляд, Стэн моргает. Перед ним голые ягодицы того парня из клуба, а на них — глубокие, неровные порезы, словно резали свинью, а не человека. Аморальная часть Шнайдера вдруг мимоходом говорит «аппетитно» и он уверен, что Ксено думает точно также. Интересно, отведает ли Стэнли сегодня человеческое мясо или Уингфилд оставил всё это удовольствие только себе? — Выеби его ножом, Стэн. Я помогу начать. Только не отворачивайся. Шнайдер сглатывает. Он смотрит, как горячие руки Хьюстона двигают его собственные в сторону чужого ануса и это было интересно в своей мерзости. Казалось, что маньяк здесь не только Ксено, а вдобавок и Стэн, — причём, действуют они исключительно вместе. Осознание этой безумной мысли медленно накрывает голову им обоим и они знают, что вдвоём кайфуют от неё. Это шоу, где они вместе главные герои. — Прошу, Стел.. Стэнли, хнык.. — лепечет безымянный сквозь слёзы и сопли в своей глотке. — Не над- — Замолкни. Тебе велено только стонать, гавкать и говорить на немецком. Стэнли опешил: — Sprechen Sie Deutsch? — Natürlich, — Ксено лыбится. Лёгким движением Ксено надавливает на руки Шнайдера, вгоняя нож внутрь. Кровь прыскает мгновенно, а безымянный только и может, что вновь завопить и разрыдаться. Вместо желанного «перестаньте» и «прошу, не надо», он скулит и гавкает, вперемешку со сбитым дыханием и дрожью во всем теле. Мужчина совершенно не возбуждён, и Стэнли едва мог видеть конец всего происходящего — когда там Ксено собирается закончить? Ему ничего не остаётся, кроме как смотреть на собственные руки, которые, пусть и под напором чужих, медленно скользят и режут прямую кишку впереди сидящего. Как и просили, он внимательно наблюдает за всем этим, не отворачиваясь, хотя, признаться, зрелище было не из приятных. Да и просто видеть, как чья-то тощая перерезанная задница трясётся под твоими руками, получая всё больше и больше новых порезов внутри себя — ну, такое. Чужая кровь попадает на руки Шнайдера вместе с Ксено и им обоим это не нравится — она мерзкая и неэлегантная. Не то, что их. «Согласен с этим, Стэнли?», — безмолвно спрашивает Ксено одним своим существом. «Да, согласен», — передаёт ему Стэн молчаливым суровым лицом. Сойдясь во мнениях, Хьюстон поддаётся искушению первым — подтянувшись ближе, кусает губу Стэнли. — Вольно, сладкий. Иди сюда. Шнайдер послушно отворачивается от кровавого зрелища, переключившись на новый поцелуй с Ксено. Пожалуй, это ему нравится больше, чем действия его рук. Тихо. Только рыдания и гавканья жертвы, а ещё причмокивания, хлюпы губ Ксено и Стэнли. Хьюстону нравится, что Шнайдер помогает ему насиловать кого-то, особенно его бывшего, а Шнайдеру нравится Хьюстон. Они идеально сливаются языками, наслаждаясь вкусом друг друга. Будто наркотик, действующий только на них. Идеально, искренно, элегантно. Ксено прикусывает губу Стэна, чтобы снова впитать его кровь. Он чувствует себя чуть ли не вампиром, который обращает свою жертву в себе подобного через укусы и кровососание. А Стэнли и не против обратиться в такое же чудовище, что и Уингфилд, если так ему хочется. Вау, блять. Ахуеть. Хьюстон спускает одну из своих рук, — более-менее чистую — вниз, прикасаясь к своим брюкам и, о боже, он чувствует, что возбуждён. Возбуждён не от насилия. От Стэнли. И, блять, это что-то новенькое в его практике. Ксено хочется ещё и ещё Шнайдера, больше его присутствия, больше его действий и поддачек. Ему хорошо сейчас настолько, что тот спектакль месяц назад с фееричным публичным убийством ему кажется таким пустяком. Он получает удовольствия куда больше, находясь только рядом со Стэнли, нежели с серьезным риском быть пойманным. Ах-ри-неть. — Стэн.. — Ксено молвит тихо, обращаясь лишь к одному человеку в этом, пожалуй, мире, — что ты чувствуешь ко всему происходящему? Руки Шнайдера вонзают нож глубже и, пока жертва мычит пуще прежнего, вскидывает озадаченно бровь. — Наверное, удовольствие? Ого. — Из-за ножа в его прямой кишке? — Нет, — Шнайдер чуть улыбается, глядя тому в глаза искренне. — От твоей радости. Ксено это трогает. Медленно, но верно, он начинает сходить с ума. Из-за Стэнли. — Клянись, Стэн, — на последних частичках неуверенности просит Хьюстон. — Клянусь тебе, Ксено. Внутри что-то сильно сжимается, а потом сильным взрывом, на уровне атомного, разрывается внутри убийцы. Сердце совершает тройной кульбит назад и обратно, рассыпается, а потом снова собирается в чужих мощных руках. И Ксено доверяет тому своё сердце в этот миг, перестав остерегаться и бояться, как было раньше. Ему вдруг кажется, что мир, некогда отвергавший все замыслы и принципы Хьюстона, вдруг приобретает смысл. Просто потому что имеет этого человека в себе. Стэнли Шнайдера. Единственного, кто принял Ксено таким, каким он являлся. Уингфилд растерян. Он не знает что чувствовать. Он переполнен разными нематериальными формами внутри себя. Ему и жарко, и холодно, и плохо, и хорошо. Он чувствует себя впервые понятым — и это стоит всех прожитых им лет. Ксено не замечает, как по его щекам стекают слёзы, впервые за долгое время. Ему не грустно, нет — он искренне счастлив. — Ах.. Прости, я что-то вышел из образа.. — он тут же стирает влагу с лица и бегает глазами по сторонам в поисках чего-то, что ему поможет прийти в себя. — einen Moment.. Уингфилд поправляет причёску и уходит вновь в темноту. По дороге он с силой давит на лицо второй жертвы, тем самым ломая тому челюсть — для профилактики. Шнайдер только бросает Ксено свой довольный взгляд вслед. Он его не видит, но знает, что Уингфилд где-то рядом, бродит. Обрабатывает, вертит информацию в голове, пытается принять, понять и сопоставить с имеющимися фактами. И ищет что-то.

***

— Стэн, подними руки ко мне, — Уингфилд тихий. Теперь ему необязательно отыгрывать роль, чтобы добиться желаемого результата. Он возвращается достаточно быстро, будто с новым лицом. Он теперь словно живой. Раскрепощённый, развёрнутый, более искренний. Шнайдер примет его абсолютно любым — больше не нужно пытаться вызвать ненависть у жертвы, чтобы в очередной раз убедиться в своей отрешённости от этого мира. Даже если он до сих пор чужой для земли, то Стэнли — точно такой же, — рядом с ним. Ксено не утверждает, что всё в точности так, как ему кажется — он вполне может идеализировать Стэна из простого потаённого желания быть услышанным кем-то. Но, раз так хочется, почему бы и не довериться сегодня, если ж сам Стэнли поддаётся? Пусть будет так. Хьюстон хочет ощутить то, что раньше не пробовал. Верёвка проходит под шеей избитого парня, — Ксено ведет её вверх и перевязывает в поднятые руки Шнайдера. Если бы он не был обожжен кислотой, то перевязывать не пришлось, но что имеем, то имеем. В том числе, он вытаскивает окровавленный нож из чужой задницы, чтобы разрезать верёвку на голенях Стэна. — Ты так послушен, Стэнли.. — Ксено гладит того по щеке. Ему следовало бы поменять перчатки, а не красить чужой кровью лицо Шнайдера. — Осталось сделать одно задание и получишь приз. Справишься? — Справлюсь. — Хорошо, милый, — он гладит того по волосам и отходит. — Мне нужно, чтобы ты поднялся на ноги и подошёл ко мне. Я скажу, когда тебе нужно будет начать. Ксено встаёт одной ногой на спину безымянного, а другой лишь слегка давит на череп — если он умрёт раньше времени, то будет неинтересно. Ему повезло быть в меру упитанным. Жертва чувствует ужасное давление на свою спину, но сломать её — пока веса не хватает. — Теперь.. встань и подойди, Стэн. Я тебя поцелую. Задумка проста — встать и задушить парня. Верёвка короткая, даже в полуприсяди она зажмёт чужую шею. Подойдёт к Ксено — и позвонки либо треснут, либо парень помрёт от удушения. Жертва даже не знает, что с ней намереваются сделать. Он хнычет лишь от тяжёлых ног на его теле. Возможно, Стэнли ему даже завидует. Оказаться под ногами Ксено — то ещё удовольствие. Пожалуй, только для него. Он осторожно поднимается с пола, ощущая, как верёвка пережимает его запястья, а парень под Уингфилдом начинает крехтеть. Он пытается не нервничать и дышать, но чем выше Стэн поднимается, тем сильнее зажимается его глотка. Он давится. Стэнли медленно подходит к убийце. Парень ещё живёт, но его вид оставляет желать лучшего — голова сначала краснеет, словно спелая вишня, а потом синеет. Мало того, что ему приходится переходить через себя, чтобы пытаться как-то вдохнуть и не паниковать, — пусть то и бесполезно — ко всему прочему, его слюни и сопли застряли где-то в горле. Не вдохнуть, не сглотнуть. Наконец, Шнайдер рядом с Ксено. — Хороший мальчик. Иди сюда. — он подзывает его пальцем. Стэн как-то слишком резко на одной инерции продвинулся к Хьюстону, из-за чего тому приходится перевести вес на другую ногу. Под ним раздается треск черепа, будто раскололи грецкий орех. Изо рта и из носа жертвы прыскает кровь, он в тот же миг перестает дышать, издав лишь последний глухой вздох. Ксено намеренно давит сильнее, и из чужих глазниц вываливаются глазные яблоки. Он сломал его окончательно — подошва ботинок испачкана в кровавой “ванне” головы. Извилины мозга проскочили через трещины и выглядели, как раздавленный фарш. Ксено, увлеченный поцелуем со Стэнли, даже не мог посмотреть на мясо, что сотворил из-за своей неуклюжести. — Ой.. ох, — Уингфилд кладёт свои руки на плечи Шнайдера, чтобы не упасть. — Ах, это не.. м-м, главный приз, Стэн. Они ещё немного облизываются, прежде чем Шнайдер, чуть отстранившись, изгибает бровь. — Я придумал кое-что, — Хьюстон улыбается. — Пойдём за мной. Стэнли обрезают верёвку с рук и манят за собой. Он по-прежнему не очень хорошо ориентируется в темноте, но ладонь Ксено ведет за собой в правильном направлении. Ему не страшно, когда рядом с ним Уингфилд. Они проходят мимо ванны. По всей видимости, они заходят в ту самую комнату, из которой вытащили того мужика. Если бы здесь было хотя бы чуточку света, Стэн бы понял, что это — лаборанская, или какая-нибудь кладовая, но, увы, тайна останется покрытой мраком. Уингфилд что-то берёт и дёргает, а это что-то всхлипывает подростковым ломаным голосом. Ещё один, блять? На этот раз ещё и ребёнок? Сколько жертв у него ещё на развлечения со Шнайдером? — Ты же сильный, Стэн? Мне нужно, чтобы ты взял его и окунул в воду. Ладони Стэнли не способы сейчас что-то сильно сжать, поэтому приходится нагнуться, чтобы прощупать мальчика и взять того под мышками, просунув руки так, что локтевая ямка оказалась под ними. Немного неудобно, когда чужие руки перевязаны верёвками, но всё же Стэн поднимает его на уровне своего роста. Мальчик ниже, из-за чего его ноги быстро отрываются от земли. По издаваемым звукам и движениям пацана Стэнли мог предположить, что тому не больше двадцати. В отличии от того бывшего, парень не был апатичен и готов искать разумное спасение для себя. И это настораживает. Молодой, а уже, считай, труп. Из наблюдений Шнайдера, Уингфилд искал своих жертв среди уже состоявшихся людей, примерно ему ровесников, а прочие подкаты от молодника — сразу отвергал и прямо говорил, что ему это неинтересно. Стэн прекрасно понимает такую позицию, но… Что ему сделал этот малый? Ксено вновь берёт дополнительные верёвки из этого места и снимает свои перчатки здесь же. Ему не хотелось марать Стэнли вновь в крови, тем более в чужой. А тело Шнайдера ему не противно, пусть даже с переизбытком пота на нём. Он касается его талии и подталкивает на выход из помещения, к ванне. В отличие от Стэна, свой подвал он может весь обойти с закрытыми глазами. — Здесь, Стэнли. Бросай. Мальчик не успевает пискнуть в кляп, как его швыряют в воду. Он стонет и жалобно мычит, барахтается в ванне, чтобы подняться и шумно задышать носом. Ксено рядом ополаскивает свои руки и нож, готовясь к новому шоу. Стэнли почему-то выглядит неуверенно. — Ксено… — предложение остаётся незаконченным. — Что, Стэн? Опять что-то не нравится? — Хьюстон дует губки. — Я так могу и обидеться. Благодаря крупицам света у этой стенки Уингфилд замечает, как Шнайдер чуть косится на парня, будто хочет что-то сказать, но не в его компании. Мальчишка в то же время внимает и слушает всё, что они говорят, пусть и мерзнет в ледяной ванной. Для приличия сделал бы вид, что ему очень страшно — в чём смысл шоу фокусника, если зритель знает тайну его фокусов и не ведётся? Это неинтересно. — Ничего. Ближе к делу, Ксено. Так будет правильнее. Может, позже картина станет яснее. Парня вытаскивают из ванны и относят к тому раздавленному трупу, на свет. Он не хочет поворачивать голову и смотреть на вывалившиеся мозги — это произошло случайно. Стэнли отчётливо слышит, как парень сглатывает и замолкает в ужасе. Молодого по лицу видно — от отсутствия жизненного опыта многие вещи кажутся страшнее действительности. Ксено пинает труп, переворачивая его. Выходит так, что лобная часть остается на месте, придавленная ботинком, а перевернутое тело теперь будто без лица. Больше и не разберешь, кем являлся этот человек. Вместо лба красуется отличный вид на кусок мозга, глаза болтаются из своих почти раздавленных орбит. Изо рта по-прежнему вытекает кровь вперемешку с остатками пищи из желудка — возможно Ксено специально того закормил перед приходом Стэнли. Он ещё не начал гнить, но мальчишке хватает и простого вида мёртвого человека, чтобы безвольно заплакать. — Зафиксируй Сэнку на нём. Я свяжу их. Сэнку, значит? Видать, достойный знакомый, раз даже Хьюстон удосужился назвать его по имени. Не тварь дрожащая, как прошлая жертва, интересный экземпляр. Стэнли послушно поднимает мальчика и ставит на колени над трупом. У него закрадываются подозрения о том, что планирует убийца, но ещё не до конца. Да, в прочем, неважно — Уингфилду виднее. Он, в то же время, красной тугой верёвкой обвязывает девственные голени с тазом под ним. Проходит вверх, обматывает живот мальчика и закрепляет с трупом — так, чтобы Сэнку не смог высоко подняться. Хотя, скорее, он едва сможет отодрать свои бёдра от икр. Заканчивает Ксено на руках. Он предпочитает их согнутыми, но ситуация позволяет лишь плотно обвязать прямые руки, фиксируя незамысловатую верёвочную конструкцию между собой. — Готово. Стэн, приляг где-нибудь там, — Уингфилд мимоходом обводит пальцем воздух, указывая место чуть подальше от Сэнку с трупом. — Я закончу с ним и приду к тебе. Потерпишь? Стэнли кивает и ложится на холодный пол. Наблюдает за ними, всё ещё как-то смущённо — что-то ему не нравится. Он не понимает ненависть Уингфилда к юноше, не познавшему толком мир. Ксено стягивает глубокий кляп с рта Сэнку, говоря: — Я хотел бы слышать, как ты хрипишь от мучений. — Даже не мечтай, ублюдок, — тяфкает парень. — Если я этого хочу — я это получу. Ты знаешь, — Хьюстон поднимает нож в поле зрения жертвы. — Есть, что сказать ещё? Сэнку сначала раскрывает глаза шире, а потом хмурит брови. — Ты — самый мерзкий и шизанутый психопат, которого я видел. Ни о какой элегантности и речи не идёт, ты просто гниль в красивом костюме. Я жалею, что вообще прилетел сюда учиться у тебя. Чтоб ты— Он не договаривает. Ему силой открывают рот, обрывая на полуслове. Ксено проводит большим пальцем под чужим языком и, отогнув его, проходит ножом вдоль языка, деля на пополам. Он недоволен этим ответом, он злится. — Ты слишком много говорил. Мальчик кричит от раздирающей во рту боли. Будто его не просто проткнули — ему когтями разорвали язык. Кровь хлынула из раны, тут же заполонив весь рот. Сенку не может перестать плеваться ею, — она выплёскивается волнами. Глаза, полные слёз, краснотой схожи с кровавой баней в ротовой полости. Вместо голоса — бульканье и хныканье. Но Сэнку не сдаётся: видно, что он не теряет рассудок. Почему-то. Алая жидкость красиво сочится со рта вдоль голого тела. Льется по груди, окрашивает верёвки, а после доходит до паха — Ксено хмыкает. Пользуясь контуженностью Сэнку, он хватает парня за мокрые волосы и начинает их резать. Когда Уингфилду удается отсечь половину длины, он чувствует себя дешёвым парикмахером. — Мне никогда не нравилось, как ты выглядишь. Ты не находил смысла в эстетике, но я прощал тебе это за твои знания и успехи. Он помогает себе ножницами из сумки. Бритвы у него не было, поэтому он просто коротко стрижёт ему часть затылка. — В кои-то веки я могу сделать из тебя хорошую куклу. Умную и красивую. Ксено берёт прядь волос у лба и загибает её к лицу. Отрезает длинный кончик, поправляет пальцами. Еще немного тормошит сзади и улыбается — слегка, но всё же он похож на Стэнли. Может тогда Сэнку не будет так сильно его раздражать. Ксено использует сочащуюся кровь изо рта Ишигами, чтобы размазать по щекам и векам, имитируя макияж Шнайдера. Неаккуратно, неэлегатно — в этом весь Сэнку — и, тем не менее, это хотя бы что-то из того, что планировал Хьюстон. Ксено любуется ещё. Вертит его головой в разные стороны, оценивает. Вроде бы многие исключительные признаки внешности Стэна соблюдены, но всё равно что-то выбивается из общего плана. Уингфилд пробует ещё. Он вновь суёт нож в рот, только теперь в бок — чтобы разрезать щёки и заставить Сэнку улыбаться. Будто ему нравится жестокость Ксено. Будто его удовлетворяет сам Ксено. Будто он влюблён, как и Стэнли. А Сэнку уже не может громко кричать. Горло разодрала первоначальная истерика, он в целом устал от боли, но всё равно получает ещё порцию. Слёзы стирают намазанную на щёки кровь, портя общую картину. Он не может закрыть рот, челюсть трясётся сама по себе. Ещё парочку штрихов — и вот, Сэнку уже не страдает от боли, а «радуется» ей. Но остается ещё кое-что. Уингфилд берёт того за волосы сзади, фиксируя голову. Последнее, что видит Сэнку — абсолютно равнодушное лицо своего бывшего учителя. Ему не совестно и даже капельку весело — ему всё равно на ученика, его чувства и здоровье. В глазах Ксено он больше не личность — кукла, которая должна лишь красиво позировать и безуспешно имитировать Шнайдера. Он только слегка касается остриём ножа глаза Сэнку, как тот тут же закрывает его, душераздирающе простонав. Из век густо вытекает кровь вместе с солёными слезами. Второй глаз автоматически прикрывается также, но для пущей убедительности, что мальчик больше не откроет свои алые глаза, Ксено чуть-чуть протыкает второе веко. Теперь — идеально. Уингфилду пришлось ненадолго отойти к своему столу и взять оттуда смазку. Тюбик почти полон, ибо Хьюстон не был любителем трахать неэлегантных особ. Сегодня он и не будет. Он присаживается на корточки у измученного Сэнку, берёт в руку холодный член трупа — какая мерзость — и выливает на него смесь. Сильным шлепком по бедру заставляет мальчика привстать и, пользуясь этим, вставляет половой орган внутрь. — Какой пиздец, — Ксено нервно хихикнул, — я схожу с ума. Уингфилд остается сидеть здесь и, замерев, наблюдать за происходящим. Сэнку трудно выдавить что-то ещё помимо рыданий, слёз и стонов — но, однозначно, его психика начала трескаться от одного только понимания, как же над его личностными качествами и гордостью хорошо поиздевались, одними руками превратив это всё в фарш. Он сам перестает чувствовать себя хоть какой-нибудь личностью. У него больше нет чего-то своего, уникального. Его превратили в жалкую копию Стэна, с проткнутыми глазами, кровавой улыбкой и порезанным вдоль языком, чтобы ничего не напоминало о том, что Сэнку когда-то был другим человеком. Всё, что теперь он мог делать — сидеть на члене разлагающегося трупа и развлекать на голову слетевшую парочку. Ужасно мерзко и противно с себя. А Ксено и рад видеть что-то похожее на Стэнли, так ещё и в такой стыдливой, сексуальной позе с, мать его, трупом. Он судорожно хихикает и падает спиной вниз, чтобы посмотреть на Шнайдера. Инстинктивно поднимает ладони к своему лицу — будто пытаясь кое-как удержать свой рассудок руками. Но это бесполезно. — Ха.. ха-ха, Стэнли, посмотри на него, он так ужасен.. — взгляд расфокусирован, хотя осознанная часть Хьюстона пытается посмотреть на своего Шнайдера. — В нём элегантны только твои черты, хе-хе. Скажи, милый, ты бы ебался с моим мёртвым телом? — Я предпочту тебя живым. Так оно и есть. Когда все бы жертвы только и мечтали, чтобы Уингфилд подох где-нибудь, желательно теми же жестокими способами, какими он пытал их, Стэнли же мечтает быть рядом с живым, мыслящим Ксено, с его личностью. Он принимает, уважает и, наверное, любит его характер и принципы. Пиздецпиздецпиздецпиздец, Ксено окончательно сбрендил, его голова плавится от чувств внутри. Ему хорошо, очень хорошо. — Давай же. Я хочу трахнуть тебя. Хьюстон судорожно переворачивается. Ползком добирается до Стэнли, с каждым шагом постепенно отрекаясь от всего человеческого. Голова не выносит больше ни одной разумной мысли. Всё, что жирными красными буквами горело в его мыслях — слова «Стэнли» и «мой». Он не следит за тем, что делает. Оказываясь между ног, руки сами машинально стягивают штаны с ног. Ксено забыл нож где-то рядом с Сэнку, поэтому трусы Стэнли пришлось буквально рвать. Просто снять — это для слабых, неэлегантных и тупых отродий. А Уингфилд не такой, ох, он не такой, даже Шнайдер так думает. Хьюстон вытаскивает из кармана брюк смазку, злится, что по законам физики ей приходится так долго выливаться, и, когда всё-таки четверть тюбика успешно оказывается на руке, суёт пальцы внутрь. Он не собирается подготавливать Шнайдера, ему нужно затолкать в него как можно больше смазки и побыстрее. Стэнли же извивается, стонет, сжимается. Он краснеет до кончиков ушей и смотрит на Уингфилда, явно едва сдерживая оргазм от одного только его вида. Естественно он твёрдый. — Ты мой первый, — оправдывает свою реакцию Шнайдер. Конечно, Ксено первый. О-о, он не просто рад этой информации, он, блять, прекрасно знал об этом, ибо так было велено самой матушкой судьбой. И поэтому Уингфилд провернул похищение в ближайшие сроки — чтобы никто не забрал у него Стэнли. Он. только. его. — Прости, если будет больно, — он помещает остатки рассудка в эти слова, прежде чем грубо войти внутрь. Вот это пиздец. Теперь Ксено правда проваливается в какую-то бездну безумия с обрыва под названием «здравомыслие». Его адекватная часть потеряла связь с реальностью и осталась лишь одна тёмная сторона Уингфилда, в которой заточены все мерзкие и больные фетиши его разума. Обычно в таком состоянии он завершает спектакль — жестоким убийством жертвы, но на этот раз у него не было желания убить Стэнли. Расчленить, оторвать что-нибудь, унизить, подчинить — с радостью, но убить — нет. Труп Шнайдера не будет любить Ксено, очевидно. В такие моменты приходится заботиться о кукле — чтобы не ломать то, что тебе дорого. Хьюстон не медлит с толчками. Входит умеренно быстро, держась за крепкие плечи Стэна. Он не слышит, как громко стонет сам. Ему в целом плевать, как он выглядит со стороны. Всё, что он хочет — хорошенько вытрахать Шнайдера и испытать сильнейший оргазм. Он вцепляется в плечи ногтями, оставляя глубокие царапинки, и приговаривает: — Какой ты ахуенный, блять, ах… блестящий, элегантный… мой, сука. Стэн не отрицает. Удовлетворёно стонет, кивает головой в значении «да, твой», и глаза закатывает. Ему больно, но боль от Хьюстона — его наркотик. Если сравнивать с тем, что мог бы сделать с ним Ксено, то текущий секс ещё цветочки. Нет, не просто цветочки. Огромный сладкий торт, завёрнутый в подарочную упаковку. Уингфилд уносит его на седьмое небо, доказывая, что бога там нет, кроме него самого, и вновь возвращает на землю, чтобы продолжить ловить удовольствие от этого секса. Шнайдеру не нужно касаться своего члена, он и так на пределе. Ещё в тот момент, когда Ксено водил ножом по его платью и резал его вместе с кожей — он мог поклясться, что у него встал. Хьюстон был слишком увлечён своими пытками, чтобы заметить это. То, как грубо обращаются с ним, буквально используя, как свою лучшую принадлежность — уносит сознание Стэна, далеко и надолго. Он огромный сгусток из чувств, у которого единственный функционал — быть выебанным и ловить с этого пьяный кайф. Ксено рычит, вдалбливается, приговаривает под нос, как же он доволен своим Шнайдером, а тот в свою очередь — стонет, принимает, отдаётся. Они идеально сочетают в себе подходящие друг другу фетиши. Кажется, будто с самого рождения им было велено встретиться. Уингфилд не упустит такого человека, — просто не может. Хьюстон впивается зубами в его плечо, искренне борясь с желанием серьёзно вырвать кусок чужой плоти и съесть его — о-о нет, ещё рано Шнайдеру терять сознание от потери крови, только не во время секса. В его кожу лишь глубоко впиваются, из-за чего из места укуса хлынула кровь. Ксено слизывает её и в очередной раз мысленно улетает куда-то далеко. Его кровь — как чистая доза, без всяких примесей, и Хьюстон хочет ещё и ещё. — Ахх, блять! — вопит Ксено. — Сука-сука-сука, я скоро кончу! Нет, блять, агх.. Стой, нахуй. Опьяненная голова снова что-то придумала. Уингфилд, прорычав, вытаскивает член и молниеносно отходит к Сэнку, забрав нож. Как же он ненавидит останавливаться, когда находится на грани. Его ноги подкашиваются и трясутся от дикого желания кончить, но не сделать то, что он задумал — грех и преступление в его маленьком головном мире. Он, как обученный и профессиональный убийца, машинально разрезает живот уже отключившегося Сэнку. Весь костюм и руки по самые локти были окрашены густой кровью, — ему уже плевать на маленькую погрешность, что портит элегантность его образа. Он должен завершить шоу феерично и побыстрее — член ужасно ноет от приближающегося оргазма. Руками Ксено вырывает из тела Сэнку склизкие кишки, крепко сжав их в своих руках. Длинный, молодой кишечник, смотрящийся так хорошо снаружи. Горячо, вязко, вкусно. Хьюстон трясётся от происходящего, ему пьянит вид внутренних органов, надо поскорее использовать их. Его серьёзно клинит. Он бросает орган на живот Стэнли и тот слегка ёжится от горячей температуры. Она не обжигает, но приносит странное тепло и приятность внутри живота. Шнайдер равнодушен к виду органов, только то, как сейчас выглядит Ксено — вот это завораживает. Тот цепляется взглядом за Стэна ровно, даже не трясясь. Присаживается на колени и объединяет свой и Шнайдеровский член в своей шустрой руке. Он бормочет бред себе под нос, из которого понятно лишь: — Я не могу, не могу убить тебя, Стэн… Ты нужен мне живым, но я бы хотел… блять, я бы хотел обкончать твои блядские органы… Чтобы даже изнутри ты был моим, сука. Мой, мой Стэнли, блять, почему ты не можешь оставаться в сознании без кишков, а? Какая жалость, блять... Я оскорблён законами этого мира. Стэнли кусает губы, чтобы кое-как сдержать оргазм. Он не может кончить раньше Уингфилда, тем более, когда тот так близко. — Я… я хочу, Стэнли… — продолжает бормотать Ксено, — хочу, чтобы, пока я дрочил на твоё расчленённое тело, ты говорил, что любишь меня, что я молодец, что делаю тебе хорошо. Ах, я не могу… Хьюстон чуть ли не задыхается от передоза разных приятных чувств. Другой рукой он обматывает кишки вокруг половых органов и прикрывает глаза. Он вот-вот кончит: ему внутри так горячо, так, сука, хорошо и… — Я люблю тебя, Ксено. Внутри Уингфилда, кажется, взрываются тысячи фейерверков. Потом случается кровавое цунами, пожар уровня великого лондонского, а потом происходит землетрясение и, как вишенка на торте, ядерный взрыв царь-бомбы. Ксено обильно кончает вместе со Стэнли на кишки между ними. Мощно, крышесносно, одним словом — хорошо.

***

Ксено опомнился спустя минут десять. Находит себя лежащим на горячем теле Стэнли. Между их животами всё ещё зажаты кишки, но ни у кого особо нет сил на то, чтобы убрать хотя бы это дерьмо. Да и в пизду это всё. Хьюстон впервые за долгое время чувствует себя настоящим и живым. Он подтягивается к неспящему Стэну, чтобы лениво поцеловать того в уголок губ. — Я никогда никого не благодарил, кроме себя, — признаётся Хьюстон, — но тебе я хочу выделить особенное спасибо. За этот секс и… всё в целом. — Мне ничего это не стоило. Я хотел сам. Уингфилд ухмыляется. Он не удивлен, но приятный осадок остается на дне его сердца. Здравый рассудок постепенно восстанавливается, пока Ксено греется о тело — теперь — любимого человека. Да и уходить пока не хочется, хоть трупы уже и начинают неприятно попахивать. Нужно избавиться от них, пока не поздно. — Ты поможешь мне убраться? — Конечно. Хьюстон с грустным мычанием поднимается с тела Шнайдера и встаёт на ноги. В подвале всё ещё очень темно, но что-то подсказывает, что если включить свет — он жалостливо прорычит и скрутится в уголку комнаты в детском «не-хочу-не-буду». Тело ломит до ужаса. Удивительно, как Ксено вообще стоит на ногах после таких мучений с его выдержкой. Он, конечно, поддерживает свою физическую форму, но не настолько, чтобы на раз-два справляться с такими нагрузками. Шнайдер тем временем тоже осторожно приподнимается. Едва ли не рухнул обратно от покачиваний в разные стороны, отчего Ксено лишь вздыхает. — Осторожнее. — Что? — Я сказал — осторожнее. Не хватало, чтобы ты расшибил себе лицо. Стэнли непонимающе выгибает бровь. Немного думает, а после улыбается и отвечает: — Хорошо, как скажешь.