in da forest we all fam

Впервые Минхо видит оборотня вживую, когда выбегает ночью во двор с ружьём на блеяние овец и истошный лай собак. Глаза, не привыкшие к темноте лесной чащи, не видят дальше освещаемого участка. Но тёмный силуэт монстра особенно чётко вырисовывается даже так: большие, округлые глаза — белые и яркие, словно тарелки — глядят на Минхо со смесью ужаса и злости. Забор полностью сломан. Зверь скалит сверкающие золотой желтизной зубы: идеально гладкие, но неровной формы — словно выточены из карамели. Рык разносится по двору так отчаянно и громко, что даже овцы испуганно жмутся к воротам позади двора, а собаки лают, пытаясь предупредить хозяина поместья об опасности, срываясь на боязливый скулёж. На улице стоит слабая весенняя прохлада, но Минхо так страшно, что озноб пронизывает его насквозь, оставляя после себя толпу мурашек на задней стороне шеи. Он стискивает отцовское ружьё, и холод его металла кажется ножом, режущим кожу. Вот открывается рана. Вот из неё течёт кровь, капает и впитывается в землю, а зверь кидается на Минхо в попытке разорвать на части, учуяв теплоту и раненую добычу. Какое-то время, безумно кроткое в реальности, но в головах охотника и зверя растянувшееся на долгие мгновения, они смотрят друг на друга. Оценивают собственные силы, силы противника и примеряются. Хаос на заднем плане, крики напуганной до смерти скотины и лай собак заглушаются, остаются только они: луна, звезды, охотник и добыча. Минхо делает рваный выдох, собираясь с силами. Он видел достаточно нечисти за свою жизнь, отец долго и упорно обучал ему ей противостоять, и хоть этот оборотень особенно крупный, Минхо знает, что сможет победить. Ступив на чужую землю, зверь сделал свой выбор. Определил свою судьбу. Он стал добычей. Минхо кидает ледяной взгляд исподлобья, очерчивая большие, пушистые уши, прижатые к голове. Куцый хвост топорщится и задевает ветки грушевых деревьев. В воздухе витает запах крови — мерзкий, удушающий, а вместе с ним горло сдавливает сладкий аромат цветущих абрикосов. Зверь делает шаг из темноты, и Минхо замечает в его взгляде то, что прежде ошибочно принял за ярость — в свете лимонных фонарей дома чужие глаза не кажутся наполненными красным, спелым желанием убить. Нет, совсем наоборот: Минхо четко определяет нечто более интимное, что зверь, кажется, отчаянно пытался спрятать за рыком. Страх. Он боится охотника. — Ты ранен, — тихо шепчет Минхо, замечая струящуюся на траву красную жидкость. Кровь кажется такой яркой, будто сияет в лунном свете. Минхо поднимает ружье, предохранитель по привычке слетает с петель и дуло тычется едва не в мокрый нос. Зверь смотрит с вызовом, и Минхо снова заглядывает в чужие глаза — красные, с серебряными бликами лунного света на алой радужке. По решительному взгляду сразу видно, что сдаваться оборотень не собирается: рык эхом разносится по двору, пробираясь в самые пыльные уголки сознания Минхо, доставая из них первобытный ужас и страх за собственную жизнь. Когти впиваются в землю, разрывая траву, и хоть рана безумно ослабила его, Минхо точно знает, что чудовище будет бороться до самого конца. Эта жажда жизни пульсирует на поверхности, переливается дрожью в собачьем теле; шерсть встает дыбом, заставляя Минхо трепетать в праведном ужасе. Он снова сжимает рукоять ружья так сильно, что холод металла отрезвляет его. Одно нажатие и Минхо легко покончит с этим. И гигантская туша падет к его ногам, а он, как и отец, сможет отрубить оборотню голову в качестве трофея, повесив в… гостиной? При мысли об оторванной голове живого пока ещё волка, трепещущего в попытке, так же, как и Минхо, спасти себя, Ли ежится от мерзости. Эта традиция и привычка отца никогда не была ему по душе. Загнанный рык снова приводит его в чувства. Минхо подозрительно не делает ничего опасного для того, кто убивает нечисть, давая время зверю опомниться. А это, между прочим, драгоценные секунды, которые могут запросто решить их судьбу. Рычит. Дергает окровавленной лапой, словно настоящий пёс. Он и есть. Загнанный сюда смертью в попытке выжить, напоролся на сына жестокого свежевателя монстров. Но он ведь тоже человек, думает Минхо, и его взгляд мгновенно становится мягче — он не может представить себя тем, кто отрубает конечности и свежует тело, отрубает шкуру для того, чтобы сделать из нее шубу для своей возлюбленной. Не может представить себя тем, кто достает органы и выбрасывает их на корм собакам, словно убитое зверьё ничего не значило, а теперь заслуживает подобной участи одним своим существованием. Сердце Минхо болезненно стучит в горле, и вместо собачьей шерсти, ушей и головы ему видятся человечки волосы, отрезанные пальцы и весь дом — его уютный теплый дом — в человеческой крови. Он станет человеком, стоит от луны отломить небольшой кусочек. Минхо последний раз смотрит на лужу крови, практически доставшую до носков его ботинок, и отпрыгивает назад, пряча оружие за спину. — Это будет нечестный бой, — выдыхает он, а зверь все еще недоверчиво скалится, пытаясь отползти в темноту. Выбор сделан. Силы покидают тело, но он старается оставаться в сознании, чтобы укусить даже тогда, когда изо рта вместе со слюной катится розовая пена. — Ты ведь забрался сюда, чтобы съесть что-нибудь и вылечить себя, правда? Не стал бы просто так жрать моих куриц и убивать меня? Минхо выгибает бровь. Зверь молчит, недоверчиво прижимая пушистые уши к голове. И только прерывистое дыхание, заметное по вздымающемуся животу, выдает чужую слабость. «Блять, я такой слабак. А этот оборотень очень смелый парень», — думает Минхо, забегая в дом и выуживая из холодильника только недавно очищенную от перьев птицу. Только сейчас он замечает, как сильно тревога бьет тремором в руки — с какой силой они трясутся, если не держат ружье. — Я дам тебе это не просто так, это — уговор. Я разрешаю тебе быть на моей теории, но без спроса ты не тронешь никого, — Минхо бросает тушу под нос оборотню. — Залечи свою рану настолько, чтобы сбежать. И беги. Зверь недоверчиво склоняет голову, принюхиваясь к мясу. Оно свежее и красиво блестит на свету. Минхо буквально видит, что слюны в пасти становится больше. Оборотень делает резкий рывок — такой быстрый, что Минхо едва хватает самообладания, чтобы не дернуться от страха, — хватает курицу зубами, отрывая значительный кусок, и разом проглатывает. Через время Минхо снова идёт домой домой, чтобы кинуть зверю еще одну тушку, но рана, хоть и становится меньше, пытаясь затянутся, всё равно не регенерирует достаточно. Будто ей что-то мешает затянутся, отталкивая края, и кровь шипит, словно кипятится. «Там серебряная пуля», — вдруг осознает Минхо. Если её не вытащить, он никогда не излечится. Минхо вздыхает, матерясь под нос, и трет переносицу. Назад уже не свернешь. Если уж набился в помощники, будь добр, делай всё до самого конца. — Ты не залечишь рану просто так. В тебя стреляли серебром, — эта фраза заставляет волка поднять голову, по-собачьи склонить её на бок. Минхо тяжело вздыхает. — Да-да, серебром. Нужно достать пулю, иначе ты не сможешь восстановиться, — оборотень, конечно, понимает, что единственный, кто может её достать сейчас — сам Минхо. Он предупредительно рычит и подгибает больную ногу, а из раны с новой силой струится кровь. Под зверем вся трава пропиталась багровым, и выглядит это зрелище безумно зловеще. Скептицизм волка был понятен — не так просто поручить своё уязвимое состояние первому встречному охотнику, который еще недавно тыкал в его нос ружьём, но… — Если не дашься мне, то умрешь. А умирать ты точно не хочешь, — волк склоняет голову в траву так, словно очень натужно размышляет над словами Минхо. — Подумай, я дал тебе поесть несколько раз. Стал бы я делать подобное, если бы хотел убить? Давно бы застрелил, но я правда хочу помочь, я... Минхо опускает взгляд вслед за волком, а чужие глаза, наоборот, теперь рассматривают Минхо. Ружье покоится за спиной. — Я не убийца, — твердо звучит из его уст. Оборотень молчит, даже не скулит, только ветер и поскрипывание сосен из лесной чащи нарушают гробовую тишину. Он понимает, что и для охотника происходящее какой-то безумный, совершенно неоправданный риск. Предложил помощь опасному зверю, что нарушил покой на его территории, дважды. И лучшего варианта для оборотня наверняка не будет. У зверя действительно нет выбора. Минхо кладёт на траву небольшую аптечку первой помощи, открывает, показывая бинты, острые ножницы и небольшие одноразовые скальпели. Волк жмурится, его яркие глаза будто бы предупреждают: ты видел, насколько я быстрый — одно неверное движение, и ты останешься без руки. Минхо прекрасно это осознает, а ещё удивляется, как просто ему удаётся считать чужое настроение с волчьей морды, будто он нутром чувствует, что оборотень пытается выразить без слов. — Меня зовут Минхо. Ли Минхо, запомни это имя, — твёрдо произносит охотник, а после протягивает кулак, делая широкий шаг к волку. Оборотень предупредительно рычит, а Минхо раскрывает ладонь — на ней покоится небольшой кусочек сырого мяса овцы. Он отворачивается, делая вид, что не смотрит в сторону волка, постепенно двигаясь ещё ближе. Минхо чувствует, как в нос резко ударяет запах мокрой шерсти; как резко зудит металлический привкус чужой крови чуть ли не во рту, и как ботинки хлюпают под пропитанной алым землёй. Рык усиливается, и Минхо думает, что достаточно сократил между ними расстояние. Из темноты чувствуется загнанное дыхание, Минхо слышит прерывистое дыхание. Выдох. Вдох. Выдох. Он закрывает глаза, пытаясь угомонить гулко долбящее в грудную клетку сердце, всё ещё смело тянет руку вперёд. Спустя время рык утихает, а ладони мягко касается мокрый волчий шершавый носик. От этого нежного ощущения Минхо бесконтрольно расплывается в улыбке, поворачиваясь лицом, чтобы взглянуть в совсем пожелтевшие глаза — гнева и агрессии в них и след простыл. Оборотень осторожно слизывает мясо с руки, проглатывает, показывая розовый язык и красивую серую мордочку. — Вот так, хороший волчик, — легко произносит Минхо, и оборотень дергает ушком, будто откликаясь на похвалу. — Ты такой красивый. Шерсть у тебя чудесного цвета, маленький. Минхо осторожно, безумно медленно ведёт раскрытой ладонью выше носика, поглаживая переносицу, затем — ушки. Оборотень смотрит не без холода, но вполне спокойно. А Минхо, как человек совершенно слабый на проявление любви ко всему живому, нежно улыбается в ответ. — Милый, — тихо шепчет он одними губами, но так, чтобы оборотень точно услышал. Зверь лишь тихо выдыхает на чужую руку, все ещё слегка влажную от слюны и мяса. «Как можно их убивать? Они же буквально как собаки. Дикие, но всё ещё собаки», — думает охотник, с теплом в глазах рассматривая поцарапанный нос со шрамами, красивые янтарные глаза, серые пятна на гладкой шерсти. Даже если в конечном итоге его цапнут, он не станет причинять боль в ответ. Неприрученные собаки часто кусают тех, кто пытается их спасти, но это никогда не значит, что они плохие. — Можешь идти? — отходя чуть дальше, произносит Минхо. Он указывает на большое строение поодаль дома, красный сарай, наполненный сеном и дровами на зиму. — Пойдём туда. Там я смогу вынуть пулю и обработать рану. И ты, так уж и быть, сможешь поспать в тепле до рассвета. Волк снова медлит и молча вглядывается вдаль. — Пойдём, волчик-потеряшка, — наконец нарушает тишину Минхо. Оборотень шевелит ушами, поднимаясь на лапы. Минхо осторожно пятится назад, наблюдая за тем, как сильно тот хромает, как от его ноги растягивается большой кровавый след до самого сарая. Внутри вкусно пахнет нагретым сеном и полевыми цветами, которые Минхо сушит для экибан. Волк устало валится на кучу, заранее застеленную простынкой, почти без сил. Минхо включает яркий свет. Натягивает резиновые перчатки и брызгает на них антисептиком. Присаживается рядышком, внимательно осматривает рану. По краям кожу будто обожгли, до того зона поражения была огромной. Пуля была безумно большой и дорогой, возможно, когда он её извлечет, то сможет рассмотреть выгравированный герб какой-то состоятельной семьи. — Кому же ты так сильно перешёл дорогу, волчик? — Шепчет Минхо, а зверь устало прикрывает глаза, тихо выдыхая и порыкивая. Он окончательно отдает себя в чужие руки — зудящая несколько долгих часов боль вымотала бы любого, даже организм такой силы. Минхо открывает аптечку, обрабатывает рану спиртом. Крепит одноразовый скальпель, а после подносит все это по очереди к носу волка: даёт понюхать; ознакомиться с тем, чем Минхо собирается ковыряться внутри. Тот дёргает ушками и кривится от резкого запаха жидкости, но внимательно осматривает пинцет, ножницы и разнообразные баночки с перекисью и обезболивающими. Ничего подозрительного, просто медицинские инструменты. — Брызну лидокаином, немного ослабит боль. Но пуля, возможно, вошла внутрь довольно глубоко, — предупреждает Минхо, и сам не замечает, как нежно поглаживает бедро рукой. — Я постараюсь быстро справиться, но тебе придётся потерпеть все мои не слишком уж приятные манипуляции с твоей раной. Готов? Волк одобрительно фырчит, вновь укладывая морду в сено. Минхо выдыхает, берёт в руки небольшой расширитель для раны и длинный, цепкий пинцет — самый лучший из тех, что у него есть в запасе. Рыться в ране оборотня, которая бесконечно шипит и обжигает его организм изнутри, съедая силы и самообладание, та ещё задача: тут ни рентгена, ни икс-рея из глаз, чтобы понять с первого раза, где именно застряло серебро. Минхо, по крайней мере, очень надеется, что пуля не «блуждающая», иначе без помощи врачей тут точно не обойдётся. А в больницах обследовать оборотней люди ещё не умеют, и даже самая современная ветеринарная клиника не пустит их на порог. Минхо осторожно обрезает омертвевшую ткань, льёт перекись и хлоргексидин, убирает струящуюся пену, стараясь как можно меньше беспокоить мокрый ожог вокруг поврежденного бедра. Сложно. Мягкий волчий бочок подёргивается, и Минхо может только догадываться, какой уровень боли и дискомфорта сейчас испытывает оборотень — тогда, когда Минхо битые двадцать минут пытается выловить огромную пулю, отравляющую его организм. Действие лидокаина ослабляется, движения Минхо становятся более рваными и он лезет глубже под кожу, волка бьёт дрожь по телу — он тихо скулит, и большая капелька пота скатывается по носу охотника, скрываясь в тёмной шерсти. — Потерпи, пожалуйста, ещё немножко, — громко и удивительно ровно произносит Минхо, пока внутренний голос дрожит от паники, а волчьий хвост беспокойно бьёт его по голени. Минхо произносит слова успокоения не просто так — именно в этот момент он чувствует, что краешки пинцета звенят о что-то металлическое. Он внимательно прислушивается к легкой вибрации, которую пуля отдает в пинцет при прикосновении, обозначает её края и бока. Видел бы сейчас его отец, выгнал бы из дома. Из-за этой внезапной мысли Минхо пробивает на смешок, и он крепко хватается за пулю, медленно вытягивая из поврежденного тела. — Вытягиваю, скоро всё закончится, — выдыхает Минхо и осторожно, но резко дергает пинцет из раны. Слышится волчий вой. Еще больше крови выливается наружу, и Минхо бегло промакивает шерсть полотенцем, стараясь сделать так, чтобы жидкость не мешала обзору. Наконец, они оба слышат победный стук пули о деревянный пол. Минхо сразу же зажимает кровоточащую дыру, льет средство для остановки крови и туго перевязывает поврежденное бедро. Сделать это оказывается чуть сложновато: оборотень большой и тяжелый, а Минхо необходимо несколько раз подлезть под живот, чтобы надежно закрепить бинты. Он вытирает рубашкой пот со лба и только сейчас осознает, что спина промокла насквозь. Пуля оказывается самодельной — вырезанной из серебра. Ни герба, ни какого-либо инициала охотника на нечисть: это кажется немного странным, подобного рода сложные изобретения обычно доступны лишь богачам. Кажется, волчик насолил рукастому одиночке. Минхо внимательно рассматривает резьбу на пуле, когда слышит приглушенный рык. Переводит взгляд на зверя, осматривая скалящуюся морду. — Не бузи, она уже тебе не навредит. И я сейчас уйду, оставлю тебя в покое. Но рык не утихает, а только усиливался. Поврежденная нога заметно подрагивает. Минхо склоняет голову набок, теряясь в догадках о том, что могло бы вызвать подобную реакцию: оружие, причинившее столько дискомфорта, или само присутствие Минхо, что кажется теперь волку опасным и ненужным? — Отдыхай и уходи на рассвете, хорошо? — Бросает он, думая о том, что нужно будет принести хотя бы немного воды и еды. Пока он размышляет, в какую тару лучше все поместить, двигаясь к выходу, но зверь снова рычит. В этот раз куда громче и предупредительнее, на что Минхо непроизвольно сжимается, оборачиваясь через плечо. — Ты чего рычишь? — Чуть раздраженно ворчит Минхо, разворачиваясь к зверю всем корпусом. Рык утихает, а хвост беспокойно вертится, пока оборотень роет носом сено. Странный какой. Бешенство, что ли, успел подхватить? Минхо снова глядит на дверь, а после медленно выдает, будто боится ошибиться: — Наоборот? Не хочешь, чтобы я уходил? Волк молчит, сверлит Минхо холодным взглядом, и при свете люминисцентных ламп глаза кажутся двумя огромными янтарными камнями. Минхо театрально закатывает свои — вполне себе человеческие и обычные — карие глаза. — Господи, ладно, я останусь, если вдруг ты боишься, что я соврал и неожиданно приду и пырну тебя во сне. Соглашаюсь только из-за твоей милой собачьей мордашки. Он приносит воду в небольшом судочке и ещё одну куриную тушку. Приваливается к стене чуть поодаль сена, на котором лежал зверь, его ружье покоится на полу. В любой момент он сможет взять его и направить оборотню в морду, но об этой возможности Минхо думает слабо, скорее по привычке, нежели действительно с опаской — мол, на него и впрямь кинутся. Минхо не замечает, как усталость и бессонная ночь берут свое: под слабое пение птиц и голубоватый рассвет он клюет носом, тихо засыпая, чуть кренится в сторону. Оборотень какое-то время наблюдает за человеком. За тем, как мерно вздымается грудная клетка; как приоткрыты губы во вздохе; как дрожат чужие ресницы — длинные и очень красивые. Волк глядит абсолютно разумным, но непроницаемым взглядом, а после двигается ближе к человеку, спасшему ему жизнь, и упирается боком в чужой, сворачиваюсь большим клубком. Минхо неосознанно сползает ниже, чтобы опереться о теплую и мягкую спину. Зверь скручивается в большой уютный комок. Дергает лапой, отодвигая ружье в другой конец помещения, и закрывает глаза, проваливаясь в крепкий сон.