Сигареты в память

Нил медленно вдохнул, чувствуя, как дым наполняет лёгкие, тяжёлый, едкий, липнущий к стенкам горла, и тихо выдохнул. Дым взвился облаком и ряссеялся по ветру, исчез за считанные секунды, как будто его никогда и не было, оставив за собой только отголоски запаха. Сигарета, небрежно повисшая меж пальцев, поднялась к лицу; Нил прикрыл огонёк рукой, пытаясь задержать дым у лица, окутать себя им, как колючим одеялом, неудобным, но знакомым с детства и внушающим извращённое чувство ностальгии. Ровно три года. Спину через тонкую футболку жгло холодное прикосновение бетона. Шершавое, холодное, жёсткое прикосновение, от которого при каждом движении бежали мурашки. Неприятно, но... Сейчас — нужно. Ровно три года с момента, как он в последний раз смотрел в глаза матери, фальшивые глаза, скрытые за невзрачными карими линзами. Он не видел её настоящего цвета глаз с десяти лет и уже никогда не увидит. Кроссовок прошуршал по бетону, когда Нил подтянул колено к груди и прижал к нему озябшую на не по-весеннему холодном ветру руку. Ещё один вдох, и дым от сигареты почти похож на запах горящей плоти, смешивающийся с едкой вонью горелого пластика и морской солью. Замерцавший ярко-красный огонёк почти напоминает цвет огня, полыхнувшего столбом из-за бензина и обжигающего даже с расстояния нескольких метров. Почти... Но никогда не достаточно. Нил не был уверен, хотел ли, чтобы запах сигареты был больше похож на ту раздирающую какафонию вони, от которой слезились глаза и жгло в груди. Хотя, может, дело было и не в вони, а в тех эмоциях, которые он запер в себе, чтобы суметь сделать всё так, как должно? Нил не был уверен. Как не был уверен и в том, Нил ли он сейчас. Мог ли он пользоваться этим именем, одним из двух за всю жизнь, полученных не от неё? Три года. Три года отделяли его от побережья, от медленно истекающей кровью и теряющей сознание матери, которой он не мог помочь. Три года отделяли его от жара неправильного погребального костра и от обжигающе горячих обугленных костей. К горлу поднялась тошнота и Нил сглотнул, но не убрал от лица огонёк сигареты. Прав Эндрю, он идиот, жертвенник и мазохист. И всё же по-другому не получалось. В гонке за выживание он кое-как давил воспоминания, не позволял себе погружаться глубже, вспоминать о чём-то, кроме данных матери обещаний и горящей машины. Сейчас, когда все опасности оказались позади, а впереди маячило обещанное Мориямами будущее, затолкать воспоминания куда подальше не получалось. В предыдущие две годовщины её смерти он ни разу не позволил себе вспомнить и хотя бы чисто символически почтить память женщины, благодаря которой он до сих пор жив. А теперь было можно. Поэтому он, как идиот, сидит здесь в компании пачки сигарет и дешёвой зажигалки и мёрзнет на ветру. Потому что иначе не может. Когда-то давно они с Мэри, тогда носившей совсем другое имя, как и он сам, нашли возможность отпраздновать три года успешного побега от Натана. Пара ягодных пирожных в маленькой неприметной кондитерской стали их способом порадоваться, что они живы — маленьким, жалким, но таким тёплым и уютным... У Нила, нет, у Абрама было не так много хороших воспоминаний о матери. Раннее детство было адом, где мать казалась единственной безопасной гаванью — сейчас, с высоты прожитого, он понимал, что на самом деле только казалась. Безопасности не было. Но в её объятиях было не так страшно, и её руки бережно промывали порезы от занятий с ножами, обрабатывали раны, перевязывали переломы... И всё же ничего хорошего в его детстве не было, кроме занятий в малой лиге, отпечатавшихся в памяти светлым пятном. Иронично, что даже лучшие воспоминания из детства всё равно заканчивались кошмаром. В бегах у них впервые появились сворованные у поддельных личностей моменты нормальности. В моменты, когда они изображали обычных людей, просто мать и сына, мама ему улыбалась, когда-то более фальшиво, когда-то менее, и мягко взъерошивала его волосы, и вела себя так, как больше никогда не могла, а может просто не умела. Это было как глоток воздуха между погонями на угнанных машинах, перестрелками и засадами, и бесконечными поездками вникуда. Забавно, что большинство хорошего, что он помнил о матери, было всего лишь игрой на публику. И всё же... Три года. Полтора года в одиночестве, полтора года в Пальметто с Лисами. Время, принесшее столько изменений, столько невероятных, невообразимых перемен... Которых она никогда не увидит. Он жив, почти свободен и даже может сказать, что счастлив, а она закопана на пляже в Калифорнии. Мертва. Нил не знал, что чувствовать. Она была ему дорога, и её смерть больно по нему ударила, но при жизни он её почти ненавидел. Было всё — побои, обиды, тихие истерики, боль, вечное напряжение, затрещины, оскорбления, раны, зашитые на живую с водкой вместо анастезии... И тихие моменты спокойствия в дороге, и притворная, но такая приятная ласковость, и лёгкие разговоры ни о чём во время изучения языков. Было всё. Но самого важного — доверия и правды — не было. И уже не будет. Нил думал, что давно с этим смирился, но вот он здесь. Один. В руке тлеет сигарета, бетон холодит спину. Внизу ждёт семья, ждёт Эндрю и жизнь, которая никак не изменилась и не замедлилась только из-за того, что три года назад в этот же день умерла его мать. Всё так же, как обычно — так, как никогда не было при её жизни. Желания спускаться вниз и окунаться в будничность ни на йоту. Конечно, рано или поздно придётся — вечером ждёт тренировка, — но сейчас... Сейчас он, пожайлуй, зажжёт ещё одну сигарету в память о той, кого больше никогда не увидит.