Котенок

Сознание, к сожалению, не всегда возвращается рывком. Сейчас это тихая волна – как будто кто-то разматывал его мысли из туго сжатого клубка. Сначала – ощущение давления. Затем – ровный, низкий гул ламп. После – свет. Искусственный свет. Без определенного источника и направления. Джон Дейви Харрис открывает глаза. Потолок идеально белый, плоский, без трещин и пятен, как будто его границы нарисованы карандашом. Но его зацепила не чистота, а камеры. Пять крошечных черных глазков, врезанных в ровный пласт. Они не двигаются, не мигают, не ждут. Они просто есть и направлены на него. Пять. Нечетное число. Логично – кто-то хотел, чтобы Джон явно это заметил. Значит, это не спонтанность. Значит, намечается какая-то игра. Джон медленно поднимается в сидячее положение. Тело отзывается послушно, но чуждо – как после наркоза. Он посмотрел на ладони. Они абсолютно чистые. Без царапин, без грязи и без признаков работы с механическими приборами. Идеальная реставрация. На запястье висит какой-то темный браслет. В груди ютилось незнакомое ранее чувство, будто что-то трескается или вот-вот загорится. – Феерично, – шепчет он вслух. Хоть голос и хриплый, говорит он с привычной издевкой. – Очнулся в памятке о стерильности, хотя планировал попасть в другую реальность. Он оглядывается. Стены – сплошные, белые. Пол – белый. Даже койка, на которой он сидел, казалась неотделимой от остального: монолит. Ни вентиляции, ни розеток, ни дверей. Воздух – лишен запаха. Температура – идеальная. Никаких отклонений. Не иллюзия ли это? Помещений, приспособленных для существования человечества, без выходов не бывает. Он встает. Медленно, размеренно – всем своим видом говорит, что не боится быть увиденным. Подходит к ближайшей стене. Проводит пальцами по, на удивление, мягкой поверхности стены. Под пальцами можно почувствовать небольшой электрический ток. Он есть, это несомненно, но не способен причинить вред. Возможно, если надавить сильнее… – Без швов. Без зазоров. Ни одного следа руки. Ха, забавно. Он потирает пальцы между собой и поворачивается к одной из камер в противоположной стене. Он смотрит прямо в черную точку объектива. – Вы меня слышите. Это даже не вопрос. Система наблюдения явно активна, вы меня не проведете. Камера не реагирует. Ни щелчка, ни вспышки, ни поворота линзы. Просто смотрит, как мертвый глаз. Джон чувствует легкий укол раздражения. – Загадка. Прекрасно. Я люблю вводные данные с недостающими переменными. Позволяет размять извилины. Он начал медленно ходить по помещению, осматривая каждую камеру и измеряя шагами пространство. Семь на пять метров. Он остановился в центре, говоря своим уверенно-громким голосом: – Сценарий очевиден. Пробуждение, замешательство, попытка взаимодействия. После – реакция системы. Оператор выходит на связь: диктор с наложенным эффектом баса или ласковый женский голос. Хотя, возможно, будет использован и мой голос. Все это уже было и все из этого я уже проживал. Вы не первые люди, которые пытаются взять меня под контроль. Джон в раздражении закатывает глаза, поджимает губы и поворачивается к камере в стене справа. – Так где вы? Ни одного движения. Он прислушивается. Даже шумы вентиляций и электроники отсутствуют. Кажется, что и воздух не двигается – и все же его хватало. Стабильный кислородный режим. Откуда? Нет никаких механизмов. Все скрыто. Кроме, конечно же, камер. Они были черными пятнами на белых стенах, почти как в психдиспансере. Джон вновь садится на койку, когда снимает свой медицинский халат и выкидывает его куда-то в сторону. Глаза бегают туда-сюда по пространству в поисках решения или новых зацепок. Тишина, – такая непривычная и такая чужая, – тоже форма давления. Отсутствие сигнала как метод: «пусть объект наполняет пустоту сам; посмотрим, что произойдет». – Вы экспериментируете. Или имитируете эксперимент. Какие у вас цели? Джон прислушивается к собственному сердцу. Биение – слегка неровное, чуть замедленное. Без тревоги. Без всплеска. Но новое горячее ощущение где-то в груди не уходило. Будто фитиль бомбы зажегся, а когда взорвется – непонятно. Харрис закидывает ногу на ногу, прежде чем начинает говорить: – Ваш метод неэффективен. Я не крикну и не запаникую. Это скучно. Рано или поздно я выйду. И вы это знаете. На кончиках пальцев начинал шевелиться некий чужой холод. Едва ощутимый. Хороший контраст создается, особенно когда чувствуется разгоряченная лава в груди. Он кидает взгляд на камеру еще раз. – Ваш ход или я сам начну действовать. Хочу посмотреть на заготовленное вами шоу. Через какое-то время ожиданий и раздумий, когда белая жилетка от смокинга уже расстегнута, а рукава рубашки закатаны, в полной тишине внезапно открывается люк. Услышать какой-то шум спустя несколько часов полной тишины – отдельный уровень сумасшествия. Джон не успел понять, где именно раздался шум, но видит в противоположном углу поднос с едой. Он встает с койки, подходит ближе, рассматривает еду и ехидно смотрит в камеру на потолке, прежде чем пнуть тарелку с каким-то непонятным блюдом, разбив ее.

***

Он считает, что прошло трое суток. Возможно, больше. Здесь не было смены света, и сон приходил не потому, что наступала ночь, а потому что тело больше не могло бодрствовать. Джон избавился от халата, жилетки и своего шарфа. Закатал рукава белой рубашки, положил свои оранжевые очки под койку, ибо не особо нужны. Узнал, что браслет на запястье состоит из анти-прокса, посмеялся и решил не снимать, чтобы не рушить сценарий шоу. Также Джон заметил, что еда появлялась в одно и то же «время», но Джон не ел. Сначала из принципа, а потом – из привычки. Последняя порция еды пахла ванилью. Харрис едва не вырвал при первом вдохе. Джон не отвечал. Не просил. Не кричал. Он наблюдает. Слушает. Придумывает ходы – и почти сразу отменяет их. На четвертый «день» поднос появился как обычно, с звенящим шумом и содроганием тела Харриса. Но что-то незримое изменилось: посуда та же, еда на вид совершенно обычная. Но рядом лежала записка. Бумажная, написанная ручкой. Почерк – аккуратный, округлый, с детскими закруглениями, как будто писал кто-то, кто очень старался быть понятным. «Котик мой, поешь, пожалуйста. Я не хочу тебя ругать. Котики должны быть сильными. Мы же оба хотим, чтобы ты был хороший, правда?» Он, не двигаясь, смотрит на записку. Мозг фиксирует форму букв, анализирует чернила, выискивает лазейки: можно ли по почерку вычислить руку? Есть ли микроскопические следы биологического материала? Но все это бесполезно. Это не улика. Это… Забота? Ха, бред какой-то. Он чувствует, как по спине проходит холодный пот – первый за все время. Записка кажется не просто «странной». В ней был какой-то фальшивый ток, как если бы кто-то гладил его по голове слишком долго, слишком медленно. Вроде и приятно, а вроде и хочется убрать чужую руку. Джон садится на пол, слегка прислонившись к стене и почувствовав легкое электричество где-то на спине. Сердце бьется спокойно – но в желудке зарождается тяжесть. Не голод, а подозрение и желание разгадать головоломку. «Котик мой»… Прозвище слишком интимное, слишком унизительное, чтобы быть случайным. Да, Харрис и сам любил побаловаться с прозвищами, но это прозвище несло в себе власть и заботу, причем одновременно. Джон, конечно, не знал, чего в ней больше – и это напрягало еще больше. В следующий раз он проснулся не на койке. И не в своей одежде. В одной лишь футболке и в каких-то коротких шортах. Он лежал на полу, на запястье все так же темный анти-проксовый браслет, но чувствуется ноющая боль в венах – как после уколов. Во рту – неизвестная и неприятная горечь. Под носом – запах и, скорее всего, след стерильного спирта. Ноги и тело больше ощущаются как вата. Он не помнит, как заснул. Он не помнит, чтобы падал. Он не помнит, чтобы кто-то подходил. – Котик, – звучит за стеной. Тихо. Почти шепотом. Это голос Джона. Но не запись. В нем нет злости или надменности, которую всегда оставляет Джон в своих репликах. Здесь же что-то другое. Какая-то сладость, прилипшая к сознанию, как свежеприготовленная карамель. Джон резко поднимается на ноги и делает шаг назад, осматривая местность на появление каких-то скрытых люков и поправляя слишком короткую футболку. – Кто здесь? Какое-то время в ответ существовало лишь молчание, но потом голос, идентичный джоновскому, вновь заговорил: – Все хорошо. Ты в безопасности. Ты просто устал, а я хотел, чтобы ты отдохнул. Я следил. Теперь голос звучит яснее. В тоне явно присутствует улыбка. Он идет из потолка или изнутри головы Джона. Эхо помещения растворяло конкретный источник. – Ты… Используешь мой голос. – Нет, Джон. Это наш голос. «Наш». Этот «кто-то» нашел бейджик с его именем в кармане медицинского халата. Забавно в какой-то степени. Джон делает шаг назад, опираясь о стену и чувствуя легкий электрический ток своим телом. Уже не было понятно – исходит он от стены или находится внутри тела. Харрис вновь смотрит на одну из камер. Не уверен, куда именно она смотрит. Может, кстати, эта камера никогда и не смотрела на него. – Кто ты? Ответ не пришел сразу. Было ощущение, что собеседник улыбается. Очень мягко и где-то очень близко. – Я – тот, кто заботится о тебе. И я так рад, что ты наконец проснулся сегодня. Тень появляется не сразу. Сначала – легкое мерцание в углу. Незначительное, как глюк в экране. Джон моргает. Кажется, там что-то есть. Он делает шаг вперед, и с противоположной стороны – бесшумно – открывается дверной проем. До этого его точно не было. Джон ведь не сумасшедший. Белая стена просто расступается, как вода, и из нее выходит человек. Или что-то очень похожее на человека. Ростом чуть выше Джона из-за обуви. На нем черная, почти монашеская одежда без видимых швов. Лицо – то же, что и у Джона. Но неяркое, будто нарисованное с чужой памяти – ни одного выдающегося признака. Волосы русые, глаза серые, кожа ровная. Он выглядит так, словно кто-то пытался сгенерировать «успокаивающее лицо» в нейросети на ранних стадиях ее развития. Но что сразу выбивает из колеи – это мягкая, но напрягающая улыбка. Она есть. Не «появляется со временем», а есть, как будто это не эмоция, а часть лица. Раньше Джон, конечно, сталкивался с альтер-эго. Тот же Лололошка, к примеру. Но этот альтернативный Ло – вызывал у него скорее мурашки, чем интерес. Теперь многие вопросы получили ответы. – Проснулся, – вторит он, будто это ответ на несказанный вопрос. Джон молчит. Его глаза остры, сужены. Он ждет действий и осматривает. Альтер подходит ближе. Необычно легко двигается. Будто не весит ни грамма. Он останавливается в двух шагах от Джона. – Ты выглядишь лучше, чем вчера. Хотя тебе нужно поспать еще чуть больше, – голос удивительно мягкий. В нем нет акцента или даже дыхания. Напрягающая чистота. – Кто ты? – Повторяет Джон свой вопрос. Улыбка на чужом, – скорее на родном, – лице не меняется. – Я с тобой. И это главное, – Альтер произносит это, будто говорит самую приятную вещь на свете. Харрис не согласен. – Не уходи от ответа, – Джон хмурится и осматривает внешность Альтера, слегка склонив голову. Его улыбка будто расплывается по лицу еще больше. – Я стою на месте и никуда не ухожу. Шучу. Я понял о чем ты. Просто ты задаешь слишком прямые вопросы. Прямые сценарные ветки неинтересны, – он моргает. Впервые за весь диалог. Джон делает шаг назад в сторону своей койки. – Где я? – Здесь, – внезапно смеется Альтер. Легко, неистово коротко, но громко. Как будто вспомнил очень смешной анекдот, услышанный много лет назад. – Очень смешно. Это тюрьма? Альтер приподнимает брови, как будто вопрос его удивляет или оскорбляет. – Разве тюрьмы дают тебе свободу спать когда хочешь? Разве тюрьмы так заботливо кормят котят? – Альтер сужает свои глаза и слегка склоняясь вправо медленно обходит Харриса вокруг, осматривая. Он выговаривает «котят» с особым нажимом. Неприятно. Джон сжимает пальцы. Пульс участился. – Перестань использовать мой голос. – Но это и мой голос тоже. Он так хорошо на тебе сидит. Как кожа, – он снова смеется, еще громче чем до этого. Глаза не моргают и смотрят в одну точку где-то на лице Джона. – А еще на тебе прелестно смотрится эта футболка, и… Альтер не успевает договорить, Джон вмешивается: – Что тебе нужно? – О, это уже интересней, – он делает круг по комнате, оглядывается, будто здесь впервые. – Знаешь, ты... Красив в тишине. Ты умеешь молчать, хотя для тебя это – редкость. Джон не отвечает. Альтер смотрит на Харриса с почти щенячьим любопытством, склонив голову. – Мне нравится, как ты думаешь, нравится как ты обижаешься, когда тебя уменьшают. Но ты ведь действительно маленький котенок, где-то внутри ты явно уязвимый. Я это вижу. – Прекрати. – Я только начал, котик. Он подходит ближе, будто собирается дотронуться, но останавливается за сантиметр от плеча, когда Джон дергает им. Его рука остается в воздухе, а в его глазах впервые появляется что-то похожее на искреннее удивление. Улыбка все еще прибита к его губам. Джон чувствует, что рука теплая. Теплее, чем температура в этой комнате. Почти как нагретый чайник. – Ты будешь хорошим. Обещай. – Нет. – Значит, попробуем снова завтра. Я люблю твое упрямство, – он резко поворачивается и уходит, будто выключился. Словно никто никогда и не говорил. Белая стена вновь сомкнулась, будто ничего не происходило. И в комнате стало еще тише, чем раньше.

***

После того как Альтер исчез – ушел, растворился, испарился, – Джон остается один. Он стоит в центре комнаты, слушает. Словно впервые за долгое время услышал собственное дыхание. Тишина вернулась. Та же самая – вязкая, стерильная, вакуумная. Камеры все так же смотрят. Свет прежний – ровный, без теней. Но воздух… Теперь пахнет иначе. Не четко, не резко, а будто подмешано что-то липкое – приторная клубничная жвачка, дешевая и почти засохшая. Джон садится. Койка встречает его, как всегда, упруго и равнодушно, с легкими нотками прохлады от металла. Он прислоняется к стене, чувствует привычный ток и смотрит перед собой. Мысли, как замки из песка, рассыпаются. Харрис пытается составить план, продумать стратегию. Альтер стал переменной – и теперь пространство снова стало системой, которую нужно решить или исправить. Но система изменилась. В следующий раз, когда появляется поднос с едой – Джон сразу замечает изменения. Появление как обычно: резкий металлический звук и щелчок люка. Но еда не похожа на кашу из случайно выбранных продуктов, как было до этого. Теперь это шоколадный пудинг. Теплый, пахнущий корицей. На подносе – салфетка, аккуратно сложенная в форме зайчика. Джон смотрит на поднос долго. Не трогает. Камеры давят своими взглядами. В конечном итоге, он отодвигает поднос ногой. Оставляет и не ест. На следующий «день» – снова пудинг. Та же температура, тот же запах. Только теперь к подносу приложена пластиковая ложка. На черенке – улыбающееся лицо, нарисованное слегка кривовато и от руки. Чернила черные. Немного размазанные, будто кто-то потел от старания. Харрис не трогает ее. Оставляет в привычном углу. На следующем подносе вместе с пудингом три ложки. На одной – улыбка. На второй – слезинка. На третьей – дрожащие линии, будто лицо боится. Никто не комментирует. Нет записки. Нет сигнала. Только ложки. В какой-то момент Джон начинает слышать звук часов. Едва уловимый. Тик. Тик-тик-тик. Абсолютное отсутствие ритма. Они не идут откуда-то конкретно. Только внутри, особенно когда он закрывает глаза. Это сводит с ума медленно. Он пытается стучать по полу, создавать свой ритм, чтобы перебить неправильные звуки часов – но он никогда не может отвлечься от этого. Через «два дня» он просыпается на койке и сразу чувствует: что-то не так. Ткань одеяла длиннее. Джон уверен, – оно больше на пару сантиметров. Он меряет пальцами и запоминает. На следующем пробуждении – на его лбу и запястьях приклеены бумажные полоски. Прозрачный скотч. На них написано фломастером: «Сон.» «Больше.» «Усталость.» «Котенок.» Он отклеивает их. Медленно. Смотрит на каждую. Почерк тот же, что был в первой записке – округлый, старательный, почти детский. Бумага пахнет тем же тошнотворным клубничным ароматом, что и воздух. Он сжимает записки в кулак. Следующий поднос – пуст. Только белый пластик, идеально вымытый. В центре – записка: «Ты начал меньше разговаривать. Поговори со мной. Я люблю наш голос.» Он не голоден. Он злится. Но злость не имеет формы. Она не может вырваться наружу, потому что некуда – ни окна, ни даже щели. Только белизна, камеры и подносы. Он снова меряет одеяло пальцами. Он точно помнит: край касался щиколотки. Сейчас – короче. Завтра – длиннее. Он измеряет, измеряет и измеряет. Каждый день запоминает все складки. На следующий день изменился уже поднос. Он стал чуть более шершавым. Как наждачка. Совсем немного. Достаточно, чтобы вызывать зуд при прикосновении. На подносе те же ложки и пудинг. Джон назло не говорил. Он больше не комментировал. Он боялся дать реакцию. Любая реакция – как корм для Альтера. Это не случайность, это – сцена. И Джон Дейви Харрис – актер погорелого театра. Но сейчас он ломается, почти незаметно и умиротворенно. Он берет ложку. Ту, что испуганная. Ест новый, свежий пудинг, не оставив и крошки. Ест медленно и сосредоточенно. После – садится обратно на пол рядом с койкой. И ждет. А реакции нет. Следующий поднос снова пуст. Только белый, вновь гладкий поднос, а на нем – ничего. Ни ложек. Ни тарелок. Ни бумажек. Только привычный запах ванили. Джон встает на своих ватных ногах. Дышит тяжело, поясница отказывается работать правильно. Он даже не помнит, чтобы как-то травмировал ее. Что-то в груди трещит – не больно, но странно. Как будто треснул сосуд, но не внутри тела, а внутри воли. Хотя, возможно, и в теле. И в этот момент – дверь появляется. Просто появляется. Без звука. Как будто всегда была. А в дверном проеме – он. Тот же голос. Та же рубашка. Тот же безразлично-заинтересованный взгляд, от которого невозможно оторваться и одновременно невозможно зацепиться за него. Альтер входит в комнату. Спокойно, медленно. В руках поднос. На подносе – явно не еда. Что-то, что накрыто тканью. Он улыбается. Не говорит. Только смотрит. И в этот момент Джон чувствует: теперь будет больно. Потому что под тканью можно разглядеть знакомые медицинские приспособления. Но настоящая боль в этих четырех стенах начинается не с удара, а с размеренных шагов человека, до одури похожего на Джона. Альтер ставит поднос на койку. Его движения – неспешные, почти изящные, как будто он не приносит инструменты, а сервирует чай. Он не смотрит на Джона сразу – только на ткань, которую бережно поправляет, убирая с нее несуществующие складки. Все очень тихо. Даже звук материала глухой, приглушенный, будто мы в театре кукол. Джон не двигается и не говорит. Он как будто слился со стеной. Сердце не колотится – оно затаилось, вместе с ним. Лишь его лицо хмурится, а мозг старается придумать лазейки. Альтер улыбается. Медленно поднимает глаза – в них нет напряжения. Только заинтересованность, почти добродушная. Он выглядит довольным и, в какой-то степени, даже благодарным. – Ты не представляешь, как я рад, – произносит он, заламывая свои пальцы, будто нервничает. – Что ты послушный, что ты не стараешься выбраться. Точнее, да, стараешься – это видно по твоему лицу, Джон, – но физических попыток еще не было. Это очень и очень меня радует. Он говорит мягко, с той интонацией, которую обычно используют при беседе с детьми после истерики. Его голос – бархатный, даже шелковый, но в нем определенно есть что-то неправильное. Джон чувствует, как будто его гладят по лицу липкой перчаткой. Осторожно, конечно, но не спрашивая разрешения до этого. Альтер откидывает ткань, когда Джон садится на койку. Под ней – все-таки действительно хирургический набор. Он маленький, удобный и тщательно выложенный. Металл поблескивает в идеально выровненном свете комнаты, а лезвие – не угрожающее, даже миниатюрное и почти игрушечное. А возле – вата, спирт, тонкий жгут, бинты и две пустые пробирки. Холод проскальзывает по спине Джона. – Нам нужно совсем немного, – Альтер наклоняется, берет один из флаконов. – Всего пара миллилитров. Это... Знак заботы, понимаешь? Он смотрит на Джона с таким выражением, словно просит помощи в рисовании. Что-то очень простое, почти бытовое. Совместное, родное, будто развесить белье после стирки вместе. Джон не отвечает. Он не хочет отвечать. Хочется вцепится, обездвижить и найти ту злосчастную дверь, из которой он постоянно выходит. Но он не может. Ноги еле-еле держат, а в груди огромный камень, который тянет вниз. Скорее всего это реакция Искры на анти-прокс. Ох, черт. Надо было все-таки избавляться от браслета, а не подыгрывать глупой игре, думая, что сможет показать свое влияние на всех вокруг. Сейчас он беспомощен. Альтер подходит ближе. Присаживается рядом с Харрисом. Спокойно берет его левую руку, пальцами как у врача, но взглядом – как у влюбленного. Если раньше Джону нравились эти влюбленные взгляды от других людей, то сейчас этот взгляд ощущался как грязь по всему телу. Хотелось помыться несколько раз и, желательно, содрать верхний слой кожи после душа. Но Джон не мог этого сделать. Ему не позволяли, а получить желаемое силой в этот раз не представляется возможным. Альтер мягко фиксирует запястье, словно держит что-то хрупкое и ценное. Движения абсолютно выверены. – Рука такая теплая, – говорит он с улыбкой. – Ты очень теплый, Джон. Это радует. Значит, ты все еще со мной. Джон даже не хотел думать о значении последней фразы. Альтер обрабатывает кожу ватой. Аромат спирта резко врывается в нос. Джон почти морщится, но в последний раз боится подать даже такую реакцию, потому что Альтер явно ждет этого. Альтер наклоняется ближе, не прерывая движений. – Я бы, конечно, мог усыпить тебя, но мне нравится, когда ты рядом. Сознательный, настоящий. Я люблю, когда ты понимаешь, что происходит. Альтер не давит, это делает только атмосфера сия явления. Лезвие ложится на вену, как нежный лепесток. И только потом, медленно двигается, без резких движений. Все плавно, нежно – будто поцелуй. Боли почти нет, но ее можно почувствовать, если напрячься. Кровь появляется мгновенно, но не агрессивно и не всплеском, а будто извиняясь. Течет медленно, иногда останавливается каплями. Альтер подставляет пробирку к небольшой дорожке крови. Следит за каждой каплей, чуть наклоняя стекло. На его лице – святая тишина и безумная улыбка. Даже дыхание замерло. Он будто ловит музыку, которую слышит только он. А Джону хочется уйти, убежать или хотя бы отрезать свою же руку. Касания от Альтера ощущаются очень грязно и очень неправильно. – Смотри, – шепчет Альтер и заглядывает в глаза Джона, показывая пробирку. – Это ты. Вот – ты настоящий. Без слов, без попыток сбежать, без игр. Это то, что я так люблю. Люблю тебя настоящего. Джон чувствует отвращение от последних слов и слабость, что распространяется по телу. Достаточно быстро, но ощущается как мед. Харрис уже не сопротивляется происходящему, даже внутренне. Он смотрит на кровь, и кажется, что она вытекает не из вены, а из самого центра его «я». Джон слегка хмурится от такой аналогии, но быстро возвращает безразличие на лицо. Альтер молча берет вторую пробирку. Кровь становится гуще, темнее. Движения все те же, уверенные, будто ритуальные – проводит обряд, а не медицинскую манипуляцию. Когда вторая пробирка заполняется, он аккуратно вытирает рану от излишней крови, рассматривает длинную вертикальную рану. Будто это сделал вовсе и не он. Альтер тут же грустно хмурится каким-то мыслям, размышляет, а после обрабатывает спиртом и накладывает бинт. Крепко, но не грубо – тянет бинт медленно, с наслаждением, и на каждом витке легкий выдох. – Готово. Смотри, – он чуть выше поднимает руку Харриса, любуется работой, а после и Джоном. – Ничего страшного. Ты все сделал правильно. Ты умница. Перед тем, как уйти, он гладит его по голове. Деликатно, как куклу, как самого настоящего домашнего котенка. Потом мягко шепчет: – В следующий раз я возьму чуть больше, но не бойся, – уверяет он, мягко улыбаясь. Почему-то Джону хочется ему верить. – Я знаю, сколько ты можешь отдать, да и ты подскажешь. Мы ведь одно целое. Он складывает инструменты обратно. Медленно, почти церемониально. На прощание подносит пробирку к глазам и шепчет: – Посмотри, какая твоя кровь красивая. Я горжусь тобой, котенок. Он исчезает так же, как пришел. Беззвучно. Только дверь и мягкий вздох, едва различимый за дыханием Джона. Он вновь остается один. С бинтом и с пустым телом. Вновь с тиканьем в голове. Каждый тик – как капля, вытекающая из него. Каждый тик – медленное сумасшествие, но Харрис не замечает. Он сидит смирно, так, как его оставили. Он не думает – просто смотрит в стену, чувствуя взгляды камер.

***

Тишина в комнате снова стала звуком. Джон дышит часто, почти судорожно, плечи подрагивают от напряжения. Он сидит в углу, будто надеясь слиться с бетоном, исчезнуть в глухой белизне. Альтер сидит на краю койки, нога на ногу, аккуратно сложив руки на коленях. Его взгляд все тот же – мягкий, доброжелательный. Пугающе терпеливый. Это один из визитов Альтера. Джон сбился со счета на пятом. Или третьем. Каждый диалог, каждый взгляд, каждый смех и каждая искра веселья в глазах Альтера – все это сводит с ума и заставляет почти лезть на стену. Почти. Останавливает лишь ток в стенах, о котором напоминал оставшийся рассудок. – Ты меня ломаешь, – тихо, но с упреком говорит Джон. – Ты все это делаешь, чтобы я... Чтобы я стал удобным и послушным, чтобы я не думал. Хочешь, чтобы я только ел, спал, смотрел на тебя, как... Как котенок на руки хозяина. Альтер улыбается и мягко кивает, будто это была не обвинительная речь с уклоном в злость, а вежливая догадка в игре «угадай, кто я». – Очень теплое сравнение, – говорит он в ответ. – Мне приятно, что ты это осознал. Значит, мы двигаемся вперед. – Не существует никакого «мы». Здесь только ты и твой театр. Ты шепчешь голосом, который украл. Ты улыбаешься, пока я ломаюсь. И тебе нравится, что я не в том физическом состоянии, чтобы ударить тебя или убить. Как только я начинаю есть больше и набираться сил, ты перестаешь подавать еду и появляться в комнате, но как только я не могу встать самостоятельно – ты сразу подставляешь свою руку помощи. Альтер моргает медленно, как бы вкушая эти слова, а после совершенно искренне произносит: – Мне нравится, когда ты становишься настоящим. Без костюма, без стен «не доверяю». Когда ты перестаешь играть в контролирующего всех вокруг хищника. Тогда в тебе действительно появляется нежность, которая мне так нравится – редкая, настоящая. Джон встает опираясь о стену. Он почти не чувствует ног – они ватные и чужие. Поясница по ощущениям скоро отвалится, а рука, которая не так давно зажила после «донорства крови», саднила. Но в груди все еще бьется сердце, упрямое и голодное к борьбе. Харрис начинает медленно идти к Альтеру, чуть хромая и громко обвиняя Альтера: – Ты хочешь, чтобы я стал куклой? Чтобы я с радостью принимал твои руки «помощи»? Не будет этого. Слышишь? Не будет. Я вспорю горло пластиковой ложкой, сколько бы попыток мне не понадобилось. Я сдеру кожу с ладоней, переломаю себе конечности. Но, уж поверь, я не буду тебе мурлыкать. Я никогда не стану твоим котенком. На лице Альтера не дрогнул ни один мускул. Только в уголке глаза едва заметный блеск. Не влага, а огонь. Не грусть, а интерес. – Как жаль, – произносит он и встает. Движение плавное, почти балетное. Ни резкости, ни раздражения – чрезмерное спокойствие, что скоро польется через край. Леденящее, точное – словно хирургический инструмент. Альтер подходит к Джону и останавливается прямо перед ним. На долю секунды воздух между ними сгущается – и Альтер наклоняется, слегка прислоняясь лбом лба Джона. Обычным касанием, почти ласковым. – Мне не нравится, когда ты кричишь, – прошептал он, прикрывая свои глаза. – В твоем голосе столько шума, а я так люблю тишину. И затем с теми же плавными и нежными движениями он хватает Джона за волосы. Тело Харриса дергается, ослабевшие руки идут в защиту, но, к джоновскому сожалению, Альтер уже разворачивает его, будто тряпичную куклу, и со всей точностью вгоняет голову Джона в край койки. Глухой стук. Тяжелая металлическая конструкция встретила череп твердо, но без драматизма – как должно. Первый удар отзывается звоном в ушах. Второй удар ощущается рваным мельканием света перед глазами. Джон пытается вырваться, но руки Альтера держали его крепко, хоть и достаточно мягко и почти с заботой – как сиделка, поправляющая одеяло. Третий удар. Мир сереет, а потом становится густым и липким, как жидкий мед. Тело Джона почти расслабилось, но ноги все еще стараются напрячься и встать. Руки хватаются за край койки. Губы Альтера слегка касаются уха Джона, когда он снова говорит: – Тише, тише, котик. Все хорошо. Я рядом. Я здесь. Четвертый удар – уже не как акт насилия, а как печать. Последний удар, перед тем как тело Джона становится окончательно вялым: колени подгибаются, руки больше не держаться за холодный металлический край, сознание проваливается в вязкий сон. Перед самой темнотой – кто-то скользит пальцами по его затылку, поправляя прядь, а после с заботой укладывает на койку, будто мама готовит ко сну. А последнее, что он слышит – теплый выдох рядом с ухом: – Теперь мы оба можем немного отдохнуть. Тишина снова возвращается. Но теперь она дышит, ждет и слушает.

***

Он просыпается не от звука и не от боли – от ощущения, что он уже не спит. Джон лежит на боку, глаза открыты, но взгляд еще ничего не фиксирует. Голова гудит – тупо, ритмично, как будто кто-то стучит изнутри. И этот стук – единственное, что напоминает о времени. Он без одежды. На нем ни одной тряпки кроме одеяла. Поясница в этот раз болит сильнее чем обычно. Джон пытается перевернуться и ощущает на своей койке что-то мокрое и холодное. На теле какие-то маленькие капли неизвестной жидкости. Джон трясущейся рукой тянется к своему боку, проводит пальцем и смотрит на него. Сперма. Мысли начинают скакать туда-сюда. Противно. Ужасно. Вырви себе кожу. Сними верхний слой. Оставь только мышцы и жир. Какой же ты ужасный. Грязный. Позволил открыться другому человеку в уязвимом виде? Пожинай плоды своего труда, бестолочь. Он пытается вдохнуть – легкие слушаются не сразу. Тело ощущается грязным, противным и чужим. Как будто его сшили заново – аккуратно, почти профессионально. Только вот сшили с маленькими, незаметными, но ощутимыми ошибками. Он смеется. Сначала коротко, будто случайно, потом – чуть громче. Смех дрожит, звенит фальшиво, но не останавливается. Сначала кажется, что он смеется над ситуацией. Потом – над собой. А потом – над тем, что смеется вообще. Он закрывает лицо рукой. Пальцы трясутся. Не от страха – от усталости. Абсолютной, бесконечной усталости. Рука бежит вверх к волосам, ощущает засохшую кровь и скользит дальше по затылку. – Ну вот ты и дома, – говорит он сам себе. Голос почти ласковый и тихий. – Смотри, какой порядок. Все ровно. Все бело. Камеры на месте. Койка прочная. Друг – верный. Ты – грязный. Все как нужно. Он встает, шатаясь. Даже не стесняется своего голого вида. Голова гудит, болит, воет, но он не падает. Тело все еще помнит, как стоять. Он идет к углу комнаты – туда, где раньше оставляли подносы. Ничего нет. Он осматривает пол, стены. Осматривает каждый миллиметр. Находит старую ложку. Не ту, что с нарисованной рожицей. Он находит обычную, пластиковую, почти прозрачную ложку. Он смотрит на нее долго, как на фотографию кого-то, кто умер. Умер. И в этот момент у него появляется мысль. Чистая, разумная мысль, единственная верная в его ситуации. Он аккуратно садится, переворачивает ложку и ломает пополам, делая острый край и отрывая нарисованное улыбающееся лицо. Пластик хрустит, и этот звук кажется самым настоящим за все дни. Не придуманным, а настоящим, ведь боль от него будет тоже настоящая. Он тянется к запястью. Голос за спиной, ровный и все такой же бесконечно спокойный: – Джон. Харрис не поворачивается. Только замирает. Рука застывает в воздухе, ложка будто прилипла к пальцам. Альтер стоит рядом, это чувствуется. Он появился беззвучно, как всегда – как сон, что неотличим от реальности. – Джон, – повторяет Альтер, но уже мягче, с чем-то почти трепетным в интонации. Нотки беспокойства появляются между словами: – Ты же знаешь, это не выход. Это всего лишь пауза. Молчание. Острый край ложки все еще направлен на запястье. Джон смотрит сначала на ложку, потом на руку, после – на свое грязное тело. И он плачет. Он не рыдает навзрыд, не верещит, не ноет. Совсем нет. Он вообще не планировал показывать еще одну сторону своей уязвимости. Слезы просто идут. По лицу, по шее. И он не вытирает их. Он даже не шевелится. Альтер садится рядом на колени, как будто ничего не произошло. Будто Джон не сидит в углу голый, будто он не в сперме Альтера. Его голос теплый. Такие голоса обычно используют, чтобы рассказывать сказку на ночь. – Ты хотел быть сильным и ты действительно долго держался. Но сильные тоже ломаются. А я здесь, чтобы собрать тебя по кусочкам. Аккуратно и с любовью. Потому что я люблю тебя. Он вытягивает руку и берет ложку из пальцев Джона. Медленно. Почтительно. Джон закрывает свои мокрые глаза и опускает голову, не сопротивляясь движениям Альтера. – Ты мне нужен, котенок, но не мертвый. Мне нужен твой смех, даже безумный. Мне нужно, чтобы ты смотрел, чтобы дышал. Чтобы дрожал от страха и боли, но был рядом. Альтер касается лба Джона пальцами, почти невесомо, как мама, проверяющая температуру. Джон не отвечает, только поворачивается и смотрит на Альтера. Слезы продолжают течь, он мотает головой. Растрепанные волосы лезут в глаза, но Джону было все равно на них. Харрис шепчет: – Сделай, чтобы перестало болеть. Альтер улыбается. Еще мягче, чем обычно. – Просто доверься мне. Свет в комнате кажется ярче, воздух слаще, а тишина вновь становится главным звуком.

***

Джон сидит на полу, прямо у его ног. Комната темная, не похожая на ту, в которой Джон провел дни, месяцы и даже годы. Пол холодный, но Харрис не дрожит. Спина прямая, плечи зафиксированы в странной гордой позе, ладони лежат на бедрах, а пальцы сцеплены в замок. Под ногтями кровь, а на шее синяки, которым давно не придают значения. Джон почти не моргает и бесшумно дышит, будто боится нарушить воздух, в котором уже достаточно продолжительное время повисла тяжелая, вязкая тишина. Для полноты картины не хватает ошейника и поводка. Хотя что-то наподобие у него было – анти-прокс на запястье. Альтер рядом. Сидит в кресле, будто пришел в гости к Джону. Он держит в руках тонкую книжку в серой обложке, и листает ее с тем спокойствием, что встречается только у людей, достигших всего, чего хотели. Каждая страница переворачивается со звуком шелеста. Он читает не из любопытства – скорее, из привычки, из покоя или внутреннего холода. Иногда он бросает взгляд вниз на свой главный трофей – на Джона. И Джон каждый раз ощущает это движение, как еще одно лезвие в спину. Но Харрис не поднимает глаз, совсем нет. Он не подает сигналов, что он может чувствовать, видеть и существовать. Он научился быть невидимым, когда это нужно. Его лишь изредка ведут в спальню. Иногда поспать, иногда развлечь своего хозяина, иногда «поиграть» в жертву с элементами удушения и насилия. Проходит время. Пустое, медленное, будто капает, как вода из неисправного крана в пустом доме. Не важно, сколько – минута, час, год. Джон больше не считает. Ему это не нужно. Когда Альтер тянется к нему, это выглядит почти заботливо и трепетно. Его рука – теплая, живая, слишком человеческая. Пальцы касаются подбородка Джона, и тот позволяет себе шевелиться – голову вверх, глаза в глаза. Он позволяет себе быть послушным, просто потому что Джону когда-то пообещали избавить его от боли. И, если говорить честно, иногда боли действительно нет. В его взгляде нет ни слез, ни вызова, даже нет мольбы или страха. Есть только бескрайнее, мертвое спокойствие. – Ты больше не сердишься? – Внезапно и тихо спрашивает Альтер. Голос мягкий, до безумия привычно спокойный. Опасный не своим содержанием, а отсутствием угрозы. Джон качает головой медленно, будто механически. Альтер улыбается. Почти грустно. Почти по-настоящему. Его ладонь скользит к щеке Джона, на мгновение замирает, оставляя на коже тепло, которое кажется чужим. Он наклоняется и целует. Не властно, без страсти. Насилия нет, пощечины желания никто больше не использует. Этот поцелуй – как печать. Как последняя точка в книге, где герой не умер, но исчез – в пустоте, ни в темноте не отыскать. Как прикосновение скульптора к своей завершенной, идеальной работе. Он целует Джона, как целуют тех, кого сломали до основания – не чтобы унизить или ткнуть в сломанное, а чтобы закрепить результат. Джон не отвечает. Он не двигается. Он просто остается в этом поцелуе, без надежды быть найденным, но с молчаливым согласием умереть красиво. Когда губы Альтера отрываются от его губ, Джон опускает свою голову. Взгляд упирается в пол. Альтер проводит рукой по его волосам. Гладит ласково, оставляя горькое послевкусие от своих «сладких» действий. Повторяющееся движение, как у того, кто давно приручил зверя и теперь просто держит его рядом – не из любви, а из безопасности. И в этой тишине все уже сказано. Никаких слов, криков и уж тем более побегов. Джон иногда все еще боится, но ему пообещали безопасность. Пообещали подарить отсутствие боли. Именно поэтому он – послушный и молчаливый котенок. Конечно же не потому, что выхода больше нет и никогда не будет. Конечно же не потому, что каждый из них готов убить Джона, лишь бы добиться своей цели. Конечно же не потому, что он был ошибкой системы Альтера и он взял его под свой контроль. Совсем нет. Вышеперечисленное конечно же не имеет смысла. Все это из любви.