I lied to you

Я навіть не пам’ятаю

Дату нашого знайомства

І не знаю, якого

Кольору твоє волосся

— А дальше что? Он тупит глаза в пол, подпирая тяжелеющую болванчиковую голову аккуратной ладонью. Затягивается, выпуская кашель вместе с дымом сквозь сомкнутые кривящиеся от скуки губы. Опрокидывает остатки из бокала в себя, размазывая по стеклу холодные капли конденсата. Хочется прижать холодеющие пальцы к пульсирующим вискам, хочется закрыть глаза, хочется, чтобы голова наконец-то соскользнула с рук и укатилась в дальний угол, подпрыгивая на кочках. Но он только тянет по губам улыбку, поднимая тяжелеющий мутный взгляд и странные вопросы на обсуждение. Какого хрена? — Когда — дальше? Напротив стакан дребезжит в чужой ладони от резкого удара об деревянную поверхность стойки и ебучие листья ананаса не первой свежести валятся с бокала вместе с кожурой от апельсина и разноцветными трубочками, рассыпаясь между ними мишурой прошедших часов. Теперь то всё чисто и не отдаёт химозным дерьмом. Теперь то напротив почти клацают зубами, прикусывая фильтр сигареты, выуженной из чужих губ. Хохочут в открытую, ещё не дёргают на себя, но сигнал где-то в голове отдают. Ждут обработки. В чужой пустой головешке. Зелёный свет. Молчание — знак согласия? Да — это целое слово. И его надо произнести. — Не придуривайся. Он закрывает глаза ладонями, с силой надавливая на подрагивающие веки. Вот-вот, ещё чуточку, сердце замедлит свой бешеный бег, подчинившись рефлексам, и станет сразу легче. Сразу решатся по щелчку все мировые проблемы, кризисы, природные катаклизмы, войны, несчастья. Сразу посветлее в голове, будто кто-то ударил наотмашь с оттяжкой по левой щеке. Сразу станет ясно, что между ними, и без слов. — Папочка будет недоволен. Не расстраивай его, милый. Он снова выглядит так, будто устал. Будто трава, алкоголь, табак и случайный секс вдруг теряют все свои волшебные свойства под давлением чужого характера и насмешливого взгляда. Он выглядит так, будто сейчас расплачется, снова кусая губы в кровь, впиваясь отросшими ногтями в лакированное дерево, а не в кожу чужого скальпа. Он выглядит так, будто мама в детстве обещала, что на свадьбе Стинг заунывно и проникновенно будет вытягивать под гитару что-то про то, что ему это не по душе, и он будет ронять слёзы в чужие заботливо представленные ладони. Он выглядит так, будто его снова обманывают. Обводят вокруг пальца. Будто в глазах напротив, как в рукаве, прячется козырь, а его комбинация снова не играется. Если на стене висит ружье, к концу второго акта оно обязательно выстрелит. Кто будет стрелять? — А ты не заботься о том, что тебя не касается. Он топит окурок в чужом бокале, бьётся зубами в чужие зубы, душевными фибрами в углы чужой насмешливой улыбки, кулаками в закрытую дверь. Холостыми патронами промахивается по чужому сердцу и молчит, что своё не задето. Чувствует кровь на языке, пальцы в отросших волосах и чужую руку на своем бедре, ведь мама же обещала. Только Стинга так и не слышно.