кот

у меня под глазами мешки.

я кладу в них бездомных котят,

а они говорят, говорят,

что пишу я плохие стишки.

у меня под глазами мешки.

их размер бесконечно велик.

я сегодня немного поник,

услыхав за спиною смешки.

этот стих не про жизнь и глаза,

этот стих даже не про котов.

к этой жизни ни ты и ни я 

не готов.

/// саша — кот. саша гуляет где хочет, с кем хочет и когда хочет; не спрашивает, а утверждает, смотрит из-под полуприкрытых ресниц и бросает вызов, выгибая бровь, — жертве такого внимания остаётся лишь глупо, болванчиком, кивнуть, не забывая начинать убеждать себя в том, что это самостоятельно принятое решение. саша — кот. артём не ебёт, кто именно придумал это сравнение и после какого взаимодействия с шепсом, но артём считает, что никто и никогда не скажет ничего точнее. саша — кот. своенравный, эгоистичный, свободолюбивый. саша тянется к артёму, скребёт короткими ногтями ткань пиджака на плече, сворачивается костлявым клубочком у сердца, но стоит только протянуть руку — как он неприятно бьёт хвостом по лицу (тканью удлинённой кофты по голеням) и уёбывает в закат. домогаться до кого-то другого; кого-то, кто будет принимать и не трогать, терпеть царапины и вовремя открывать дверь, ни о чём не жалея. артёму сашины игры и сквозные взаимодействия не нравятся. артём сам в своём роде кот: ревностный, шипящий, охраняющий свою территорию. ему хочется иногда только одного, по-человечески простого, — прижать сашу носом к полу и держать, пока тот не выдохнется; не расстелится покорно по земле. шипеть в ухо о том, что саша своими приколами, загонами, вниманием лишним ко всему миру, заебал; что нельзя так, саш, ни с людьми, ни с котами. но артём знает, что саша после такого не вернётся — обидчивый. а артёму нужно. артёму нужно быть центром сашиного внимания хотя бы иногда — пусть даже тогда, когда в голову лезут только ужасно глупые вопросы о настоящем и будущем; такие, которые задавать нельзя. артёму нужно ощущать чужую бедовую голову на плече и знать, что после случайно брошенных жалостливых взглядов во время съёмок саша нагло явится к порогу красновской квартиры. у артёма в стене из рационализма, отрешённости и столпов принятия бытия есть кошачий лаз — специально для определённой синющей пары глаз, специально в обход всех «почему» и «зачем», которыми он сам задаваться устал. артём иногда пишет стихи. знает, что саша тоже. и что-то в артёме умирает, когда его апрельская печаль сходится с сашиным непрожитым счастливым мартом. у саши всё одновременно проще и сложнее, надуманно там, где, по мнению артёма, и думать нечего, а шепс только смеётся заливисто, ложится звёздочкой на пол и рассказывает артёму сказки про усталых котов, синяки под глазами и творческую свободу. но иногда саша не приходит, не прижимается щекой к двери и не ждёт тихонько, постукивая хвостом, когда дверь откроется, принимая продрогшую тушку во временное тепло. иногда саша приходит к другим, а не к артёму, и артём смотрит на этих «других» и понимает, что так с сашей бы не смог: ни обманывать себя, как райдос, с её тающей холодностью, когда, вроде как, и не ждала, и признаться себе не могла, что ждала, и что без саши не то; ни как олег с владом, с их собачьей преданностью, компромиссами в важном и на грани с терпеливостью в поиске подходов. артём сам в своём роде кот; ему нужно всё здесь, сейчас и по первому требованию. но саша по первому требованию лишь зевает да моргает глазами поочерёдно — безмолвное «идите нахуй», безмолвное «ещё бы ваших советов я ни спрашивал, ага». в такие моменты что-то в краснове срывается и подвывает, ревнует блядски тогда, когда рациональность артёмовская спокойно выдаёт: «а чего ты ждал от кота?». артём не ждёт, не верит и не надеется. артём не понимает, что между ними с сашей происходит и всё никак не может спросить, пока в чужих глазах горят смешинки, за которыми чего-то глубоко личного дохрена и больше, но саша рассмотреть не даёт ни самому краснову, ни райдос, ни маячащим на фоне влегам. иногда артём ловит на себе задумчивые взгляды этой троицы; замечает жалость, которую игнорировать сложнее, чем любые другие чувства, а понимание того, что он такой — объект внимания манерных кошачьих жестов — не один, гробит сознание сильнее, чем все сашины ужимки. на одном из эфиров на очередной вопрос про сашу артём только жмёт плечами: «что с ним? не знаю. где он? не знаю. что между нами? дружба. очень крепкая». краснову самому смешно. чуть-чуть. он хочет всех с такими вопросами послать к самому шепсу, мол, спрашивайте у мэтра, спрашивайте у того, кто всё это сложное создал и играется, как с клубком ниток. но саша ведь не ответит: ни фанатам, ни артёму, ни себе. к концу сезона устают все (кроме, разве что, противно скалящегося котова — таким всё ни по чём). к концу сезона саша выглядит более заёбанным, чем обычно, облизывается как будто нехотя и даже зевает через раз. чаще пытается ластиться к артёму, а парню кажется, что самое сильное психологическое испытание для него в «сильнейших» — сашина полярность. в последний день съёмок общая гримёрка пустеет рано: ждать сашу некогда ни райдос с владом, которых ждут дети, ни олегу, которого ждёт недавно появившаяся девушка. артёма не ждёт никто — это он, неуютно устроившись в кресле, ждёт, пока саша со всеми нафоткается. а шепс не торопится — специально играется, проверяя чужие нервы на крепкость. влетает саша в гримёрку, звучно хлопая дверью, лыбится как не в себя и тут же лезет к артёму. на колени, в сердце, захватывая голову да пульсируя болезненно в висках. у артёма мигрени, а чужая вседозволенность в печёнках сидит. парень чуть толкает тактильного шепса в бок, но тот слазит недалеко — мостится на подлокотнике, упёршись коленями в колени артёма, и пялит надуто, голову к плечу наклонив. — александр, мы ведь взрослые люди давно, — краснов начинает медленно, смотреть в сашины глаза не может и морщится из-за головной боли. а шепс молчит. знает наверняка, о чём артём говорить собирается, однако лишь касается пальцами висков, осторожно так, поглаживает практически, а самому краснову дёрнуться хочется, отстоять личные границы, — но саша ведь кот; ему плевать. саша понимает, где болит, и саша лечит осторожными касаниями, пока по-настоящему и сильнее скребёт у артёма на душе. — что между нами происходит, саш? — артём пытается ещё раз, на выдохе, прикрыв глаза. а саша лишь тихо смеётся, обводя пальцами уже не столько виски, сколько просто лицо — изучает как будто, запоминает тактильностью. краснов мысленно больше надеется на то, что смех этот — насмешка, желательно грубая; что саша сейчас пальцами вопьётся в подставленную кожу и скажет, что артём глупый, наивный, бесполезный; продолжает верить в то, что ему не обещали. краснов надеется, что саша сможет заставить себя ненавидеть, сделать так, чтобы артёма от него воротило. чтобы артёма наконец отпустило. но саша — кот. ахуенно своенравный и гуляет по чужим мыслям только в том направлении, в котором хочется ему. назло всем. — а ты не понимаешь? — саше хватает чести звучать расстроенным. — за эти полгода ты мне только в ненависти и признавался. артём хмурится, глаза открывает, а саша, непривычно серьёзный, напротив оказывается. — тебе про вику, влада и олега напомнить? — тебе — про твоё прошлое одиночество? краснов скрипит зубами. раньше — пусть и одиноко, но проще было. намного. раньше не разрывало, не разносило и не острило — просто несло по течению к бездетной старости с парой котов под боком. иронично. — идите-ка нахуй, александр. артём вскипает и решает, что с людьми и котами только так — с глаз долой да из сердца вон. парень шепса за плечи хватает, стискивает неосторожно и от себя отодвигает. саша на подлокотнике-жёрдочке пошатывается, но устраивается самостоятельно, придвинув острые коленки к груди. смотрит снизу вверх как-то отчаянно, молчит, словно надеется, что краснов сам перегорит, успокоится. артём бы мог, — много раз бесился, злился и первым же возвращался для того, чтобы по чужим плечам и спине судорожно руками водить, пока не оттолкнут, — но сейчас не хочется. сейчас — последний день съёмок заканчивается и время для счастливого финального. такого, на которое саша не способен. парень с кресла встаёт, вещи свои забирает и хочет свалить по-английски: не прощаясь и не оглядываясь. но саша не даёт. останавливает чем-то до тупого ожидаемым и произнесённым блекло, неумело, абсолютно в противовес привычным интонациям: — я тебя люблю. артём залипает на собственное голубоглазое чудовище. пялит безотрывно так, не моргает и глотает безнадёжное «зачем?». затем, артём, что с тобой ещё не наигрались. – что? — краснов правила сашиной игры, может быть, и не понимает (даже не уверен, что сам саша их понимает, а не просто тычется, куда придётся, слепым котёнком), но он играл в разное и не единожды. светить между строк простым: «повтори, пожалуйста, я тебя не расслышал» — умеет прекрасно. саша не ведётся. саша не глупый, пусть и взгляд у него отчаянный до сих пор, а прижатые к подбородку коленки подрагивают из-за напряжения неудобной позы. переносить физическое проще, чем эмоциональное. — ты слышал, — шепс бурчит недовольно. — я повторять не буду. краснов кивает. хорошо, слышал; хорошо, не повторяй. но так и подмывает спросить, кто за кем бегает, и добавить, что если саша разбежался, то пусть не тормозит на половине, сбивая колени в кровь. артём на свои секундные желания не ведётся. а даже если и ведётся, то только на те, которые сейчас предлагают сашу обнять, расцепить пальцы, вжавшиеся в голени, раздвинуть ноги и прижать к себе крепче. не отпускать блудную душонку на встречу очередным приключениям. саша — кот одинокий, беспризорный. и, возможно, просто дал артёму услышать то, что тот хотел.