Лотос в тени

Пот проступает через майку, ткань темнеет и тут же обдувается ветром — на мгновение становится чуть легче дышать. И Джин вдыхает — жадно цепляет призрак прохлады, набирает её полной грудью и нехотя отдаёт. Выдох. Поднявшаяся из земли влага застилает глаза золотистой дымкой. По шее стекают крупные капли обронённой кувшином воды. Джину кажется, что он готов никогда не покидать Койен. — Джин, — Хвэй окликает его — у Джина не дёргается ни один лишний мускул. Рядом с Хвэем больше не дёргается. Он оборачивается. — Скоро подадут обед. Присоединишься? Джин кивает и мягко похлопывает ладонью по месту рядом с собой. Раскалённая земля покалывает кожу — едва колышущаяся трава унылой обезвоженностью впивается в пальцы. Ему кажется, что он чувствует себя счастливым. Солнце лижет бледную кожу Хвэя, когда тот садится — золотистые блики отражаются в порозовевших глазах, и он морщится, отворачиваясь от колючих лучей. Свет отражается внутри Джина — где-то там, где ускоряется навязчивая пульсация. Где-то там, где неосязаемое и потаённое прорывается наружу дрогнувшим уголком губ. Поднявшийся ветер треплет волосы и высушивает ещё влажную ткань. Голова Хвэя ложится ему на плечо. В воздухе застывает мягкий аромат мыла. Джину кажется, что он готов часами говорить об искусстве. Часами смотреть на мелко дрожащие пальцы, на танцующую кисть и неумелый выбор цветов, сливающийся в голове в неутихающую симфонию. Хвэю до мастерства — как ему до раскаяния, но Джин замирает каждый раз, когда краска брызгает на чистое полотно, а плотный ворс скользит по рождающейся на его глазах честности. Восхитительно — то, как он видит мир, как видит мир Джин в отражении подёрнутых поволокой глаз. Его слепо тянет в приоткрывшуюся дверь — и он подчиняется, позволяя себе отпустить. Хвэй — нераскрывшийся бутон, нерасцветший лотос, утопленный волнами нереализованности и предрассудков. Он — незастывшая глина, незапятнанный холст и искусный творец, дремлющий в глубине водной глади. Джин замечает главное: Хвэй, дочиста отполированный наследник храма искусств, не знавший горя и не вкусивший плод истинной радости, в струящемся по плечам ионийском шёлке с позолоченным гребнем в спутавшихся на ветру волосах, — полная противоположность Юсана. Необузданного, вольного и испещрённого шрамами. Джин моргает чуть дольше обычного. Мысленно считает до четырёх и смотрит в лицо напротив. Хвэй хватает воздух бледным ртом и жадно освещает новую идею, вспыхнувшую в его — Джин должен признать — почти гениальной голове. Он улыбается, тычет пальцем в холст и не замечает опалившего кожу красочного пятна. Джин протягивает руку с уверенной осторожностью — как касался бы нового полотна. Кожа Хвэя — бархатная и нежная, Джин мягко ведёт большим пальцем по скуле, скользит к губам и надавливает на нижнюю — ненавязчиво, почти трепетно, почти не слыша стрекочущих за окном цикад за шелестом собственной крови в ушах. Ему не хочется надавить — четыре пальца ложатся на щёку с другой стороны невесомым поглаживанием. Хвэю щекотно, и Джин чувствует, как под рукой напрягаются мышцы. Слышит приглушённый смех. Расцветающие на бледности синюшные пятна остаются в его голове и не выходят за пределы разбушевавшегося безмыслия. Удивительно. Он больше не хочет ранить. И это не то же, что грубо хватать щетинистый подбородок Юсана, притягивать его, кусающегося и бунтующего, к себе и чувствовать на языке металлическую кислинку. Собственную — давно забытая ранка саднит, и Джин касается губ. Целовать Хвэя — не то же. Последний слог падает в сгустившуюся темноту — горевшая на столе свеча тухнет в порыве ветра. Хвэй целуется неумело и неожиданно напористо — Джин лелеет пробудившуюся страсть и впитывает её каждой клеточкой изнывающего тела. Как мучительно он скучал. По коже скользит холодок, мурашки пробегают по позвоночнику и вспыхивают в затылке, ненадолго окрашивая комнату в землисто-серый. Язык скользит в жаре чужого рта, зубы стучат о зубы. Исписанные краской полотна обретают ценность. Джин задыхается в осознании чужого искусства и чувствует его покалыванием кончиков пальцев. Единственное, чего ему не хватало в Койене, обрушивается на него потоком забарабанившего по подоконникам ливня. Он хочет остаться здесь навсегда. Шёлк плавно стекает с бледности острых плеч, падает к ногам и ласкает едва заметные синяки на точеных лодыжках. Хвэй всё делает плавно — Джину непривычно, неправильно, почти неуютно. Его последний опыт помнится грубым футоном в обшарпанных стенах дешевой гостиницы, колышущимся пламенем ароматической свечи — Джин морщится от приторного запаха локвы — и приглушенными голосами соседей. Руки Юсана, эти невозможные цепкие пальцы, сжимающие бедра и остервенело натягивающие его на член, дрожат — колючие ногти впиваются в кожу и оставляют на ней розовеющие полосы. Джин морщится от ползающего внизу жжения, он боится безобразных и унизительных шрамов и бежит от них, пяткой врезаясь в ребро — Юсан стремится оставить их как можно больше. Хвэй зовет его по имени — Джин не слышит, но ловит интонации, сорвавшиеся со влажных губ. В голове слышен топот погони — топот длиною в его лучшие годы. Никогда больше Джин не появлялся в подобных местах. Но храм искусств не похож на забытую богами гостиницу. Комната Хвэя, захламленная, пыльная, пропитавшаяся запахом краски и благовоний, не похожа тоже. Здесь чувствуется его стойкое присутствие — молчаливые голоса стен, сплетение ароматов и изувеченные холсты. И ничего — о Юсане. К лучшему, что ничего. Он нашел бы это место вслепую. От призраков рук на своих бедрах начинает тошнить. Черные силуэты кружат вокруг, сбивая дыхание. С Хвэем не будет гостиниц, ссадин и синяков. Хвэй ластится под руку, тянет за ворот и проявляет инициативу — Джина заводит открывшийся перед ним вид. Взрослый мужчина, совсем не похожий на едва перескочившего пубертат — совсем не похожий на невыносимого и ненавистного Юсана. Страсть и желание, новые, неизведанные, скрываются под нежной тканью чужого белья и в оттенках расцветающих на бледной коже бутонов. С безжизненных губ почти срывается признание — Джин ловит его коротким поцелуем, не позволяя словам разрезать повисшую в воздухе тишину. Хвэй яркий, как цветные пятна, мелькающие под веками, когда Джин жмурится и тлеет в удовольствии скользящих по шее губ. Отпечатки зубов остаются на вздрагивающем кадыке, вздох тонет в жаре чужого дыхания — мочка уха горит и пощипывает прохладой. Блаженство. Как ему не хватало. Тонкие, почти паучьи пальцы развязывают пояс его штанов — настойчиво, неуверенно. Так, как рисуют в дешевых порно-книжках, пропитавших ионийские торговые лавки. Так, как у Джина не было никогда прежде. — Я не, — Джин кладет на чужие губы влажную ладонь. Он не хочет ничего слышать. Колени касаются пола со стуком. Шея мерзко хрустит под тяжестью запрокинутой головы. Рука путается в густых волосах и перебирает пряди. Язык неумело скользит внизу, вырывая из груди низкий полустон. Хвэй не был с мужчиной. У Юсана был Шен. У Джина — сожаления о том, что в их первую ночь Юсан не допускал оплошностей. За окном барабанит дождь. Серебристость тлеющего фитиля вновь поднимается в воздух — снова до тошноты пахнет локвой. Голову ведет, рука крошит ногти о мёрзлую стену. Теснота и жар обволакивают — Джин шипит, когда зубы касаются чувствительной плоти, и слышит сдавленное покашливание. — Не спеши. Юсан в ответ ухмыляется и довольно заглатывает глубже, сильнее царапая кожу зубами. Джин моргает. Хвэй выпускает член изо рта с характерным звуком. В голове щелкает. Обшарпанные стены, грубый футон и жжение в трущихся об него лопатках. Бугорок внизу собственного живота. Юсан считает до четырех. — Пять, Джин, — и делает особенно резкий толчок. Смотрит в глаза выжидающе, радужка сквозь темноту горит кроваво-красной луной. Ублюдок. Джин рывком втягивает воздух и надеется, что все не закончится слишком быстро. Хвэй падает спиной на кровать и тянет его за собой — тощие ноги разводятся, приглашая ближе. Джин гладит мягкую поросль волосков на острых коленях — сквозь мрак на него смотрит истерзанная надежда, прикрывающаяся вуалью стыда. Тело Хвэя под ним дрожит. Он целует лодыжки, звякает анклетом, проводит кончиком пальца по стопе и еще несколько секунд привыкает к отсутствию грубых мозолей. — Уверен? — спрашивает Джин. Потому что маска вежливости хорошо заменяет настоящую, потому что вежливость — вовсе не маска или потому, что когда-то не спросил. Потому что уверенные не сажают тебя за решетку, провалившись в десятке попыток убить. Уверенные не создают десяток возможностей поймать. Джин кусает губу и открывает давно зажившую рану. Хвэй кивает и притягивает его ближе к себе. Масло тонким слоем ложится на пальцы. Хвэй выгибается в спине и комкает простыни. Пока не больно — Джин знает — но пальца достаточно, чтобы замереть и упустить вдох. Двух — чтобы во вдохе захлебнуться и слепым котенком затрепетать в поисках опоры и сухих губ. Без лирики. В желании скрыться от боли. В конце концов, губы Хвэя мягкие и желанные, а то, что он пережил к Юсану, никогда не называлось- Хвэй двигается навстречу, насаживаясь на пальцы, и Джин не может не улыбнуться этой очаровательной угловатости, этому контрасту по-детски вылепленной фигурки и выточенных Койеном манер. Он целует молочную шею, ключицы и плечи — он готов забыть про оставленный у входа Шепот, про четвертый патрон и изящно выкроенную на чужом лбу мишень. Джин готов, но не может забыть, как проклятый Юсан превратил его жизнь в кошмар, как грязный мальчишка, кочующий по дешевым ночлежкам, обсмеял и опорочил искусство, обернув его ничего не стоящим фарсом. Джин помнит ухмыляющееся лицо, необузданные, едкие интонации голоса, стучащие по голове и режущие слух — он сжимает и трет виски, комната перед глазами плывет и кружится, приобретая куцые очертания тюремной камеры. Он входит так плавно, как может себе позволить, целует приоткрывшийся в сдавленном вздохе рот и успокаивающе поглаживает напрягшееся бедро. Джин никогда не занимается с Юсаном любовью — он втрахивает его в кровать, кусает белесые шрамы, тянет взлохмаченные волосы и царапает взмокшие виски. Юсан под ним молчаливо дрожит, дыхание срывается с потрескавшихся губ полустонами и кружит в воздухе отзвуками несбывшегося. Ноги у Юсана — почти безволосые, мускулистые и крепкие. Их ужасно неудобно держать на плечах, кости ломит, но, трахая его до одури и остервенения, Джин никогда не думает об удобстве. Он думает о том, как причинить больше боли, как болью насладиться и как впитать ее в себя без остатка. Юсан — он знает — думает о том же, и с каждым толчком он ненавидит его все сильнее. Ублюдок. Проклятый ублюдок. Проклятый Юсан и его полоумное сборище. Джин не ускоряется — толкается глубже и резче, цедя сквозь зубы то наболевшее и надломленное, что льется прямиком из преданного искусству сердца. Если бы он только знал, что Юсан мертв, что он отправился постигать вечные муки и больше никогда не шагнет по Исконной земле. Если бы Юсана не было. Если Юсана нет- Джин рычит сквозь плотно сжатые зубы — челюсти сводит, гнев обжигает грудь, заставляя сердце судорожно клокотать о торопливо вздымающиеся ребра. Что-то внутри взрывается, распускаясь кровавыми лепестками лотосов. Он ненавидит Юсана, ненавидит их никчемный и бесполезный трах и ненавидит отправляться после него в тюрьму, когда ублюдок беззаботно льнёт под крыло своего глупого брата. Если бы Юсан гнил в одиночной камере, скованный кандалами, если бы плясал под чужую дудку, лишенный единственного смысла — Джин бы неизменно находился рядом. Он готов был прилюдно снять маску, чтобы ничто не смущало ухмылки и проступившей на губе капельки крови. Если бы Юсан мог ответить, если бы- Хвэй под ним вскрикивает и впивается ногтями в плечо — член Джина сжимается так сильно, что кончить и взвыть хочется одновременно и с одинаковой силой. Хвэй шепчет его имя, будто в бреду. Джин смотрит вниз и не видит перед собой красной луны — только зажмуренные глаза и загнанное дыхание. Размазанные по члену темнеющие разводы алого. — Прости, — он выходит из замершего в напряжении тела и слышит облегченный выдох — такой долгий, что кажется, будто всё это время Хвэй и вовсе не пытался дышать. — Мой лотос, прости. Мне жаль. Джин даже не врет, спускаясь поцелуями от макушки к искусанным губам. У него падает — падает от вида чужой крови на собственном члене, от того, как Хвэй поджимает ноги к животу и едва слышно мычит, и от того, как долго он смотрит в этом на самого себя. Измученный, жалкий и сломленный Хада Джин — еще далекий от виртуоза, гения и мастера. Джин гладит влажные волосы и жадно покрывает поцелуями бледную кожу. Впервые он чувствует вину — она ползает под кожей, вызывая невыносимый зуд. Джин прижимается к плавно вздымающейся груди — под ухом торопливо стучит, холодная рука колко обнимает его за плечи. Дыхание Хвэя выравнивается, и он расслабляется в переливах едва слышной мелодии — Джин напевает её, каждой клеточкой тела чувствуя облегчение чужого прощения. Солнце плавно поднимается над Койеном — розовые лучи разрезают облака и скользят по полу, пробиваясь в приоткрытые окна. Джин просыпается у Хвэя на плече — в воздухе едва ощутимо пахнет мускусом, влажной землей и тускнеющими нотками благовоний. Он смахивает с уголка губ выступившую слюну и оставляет на взлохмаченной макушке невесомый поцелуй — Хвэй морщит нос, взмахивает рукой и переворачивается на бок, кутаясь в одеяло. Джин накидывает ткань на выглянувшую стопу. Без лирики. По полу тянет прохладой. На улице посыльный передаёт ему письмо. Под пальцами Джин чувствует шершавость бумаги и почти боязливо вскрывает конверт. В воздухе зависает приторный аромат локвы.

«Праздник цветения. Старые счёты.»

Сердце Джина колотится в бреду — он упирается в грудь плотно сжатым кулаком и хватает ртом духоту жаркого дня. Джин узнает почерк спустя десятки молчаливых страниц и минувших дней — сухой текст звучит в голове надломленной хрипотцой, глаза скользят по торопливо выведенной небрежной строке. Этим же вечером Джин заваривает крепкий до пьянящей горечи чай, перезаряжает Шепот и четырежды складывает письмо. Потертый лист теряется в складках одежды — Джин чувствует на поясе неловкое прикосновение дрожащих пальцев. Металлический вкус расцветает на языке. Спустя несколько лет письмо вновь найдет своего адресата — в маленькой деревушке близ Ионии оно встретится с побледневшим взглядом странствующего художника. Но сейчас Джин делает выбор — и покидает золотой Койен. Кроваво-красное солнце опаляет влажную кожу. Джину кажется, что облака обрамляют его увядшими лепестками лотоса.