Гормональные отклонения

Прошло несколько месяцев. Для Му Цина и Фэн Синя это время стало периодом обретения нового, устойчивого ритма. Их отношения перестали быть чем-то трепетным и скрываемым, став естественной частью повседневности, прочной и надёжной, как земля под ногами. Утро. Му Цин просыпался не от будильника, а от того, что Фэн Синь воровал всё одеяло. Раньше это вызывало у него раздражение и немую борьбу. Теперь же он просто тыкал того в бок, и Фэн Синь, ворча во сне, автоматически притягивал его к себе, делясь теплом. Иногда Му Цин позволял себе полежать так несколько лишних минут, слушая ровное дыхание альфы и чувствуя, как его собственное сердце бьётся в унисон. Завтрак тоже изменился. Если раньше Му Цин хватался на бегу за онигири, теперь на столе часто стояли две тарелки с чем-то простым, но приготовленным вместе. Фэн Синь, к удивлению Му Цина, оказался неплохим поваром, если стоять над ним с палкой и указывать, что делать. Школа. Их поведение на людях почти не изменилось. Они всё так же спорили на уроках, обменивались колкостями на переменах, и Фэн Синь всё так же воровал у Му Цина кусочки его ланча. Но теперь, после особенно язвительной реплики Му Цина, Фэн Синь мог незаметно для других провести пальцем по его запястью под партой — мол, я тебя люблю, даже когда ты невыносим. А Му Цин, огрызаясь, мог позволить себе на секунду задержать на нём взгляд, в котором читалось не раздражение, а тёплая, спокойная уверенность. Се Лянь стал их молчаливым сторонником и главным союзником. Он был тем, с кем они могли обсуждать свои чувства без стеснения, кто мог дать мудрый совет или просто выслушать. Его присутствие сглаживало любые возможные шероховатости. Вечера. Больше всего изменились вечера. Теперь они реже оставались на ночь друг у друга — родители, хоть и приняли их отношения, установили негласное правило о «приличиях». Но те вечера, когда они были вместе, стали для Му Цина островком абсолютного покоя. Они могли делать что угодно. Готовить уроки, молча сидя рядом. Смотреть фильмы, причём Му Цин всегда критиковал сюжетные дыры, а Фэн Синь делал вид, что слушает, а на самом деле смотрел на него. Или просто говорить. Обо всём. О страхах Му Цина перед будущим, о давлении, которое Фэн Синь чувствовал как наследник семьи телохранителей, о их общих мечтах. Однажды вечером, сидя на полу в комнате Му Цина и разбирая старые учебники, Фэн Синь нашёл его старый дневник с пометками «беты». — Смотри-ка, — он протянул тетрадь Му Цину. — Ты ещё тогда всё выстраивал в таблички. Му Цин покраснел и потянулся, чтобы отобрать. —Отдай. Это глупости. Фэн Синь убрал тетрадь за спину. —Ничего подобного. Это ты. Организованный, умный, стремящийся всё контролировать. — Он улыбнулся. — Знаешь, я люблю в тебе и это тоже. Твоё упрямство. Твоё стремление всё делать идеально. Даже твои колкости. Му Цин перестал пытаться забрать дневник. Он смотрел на Фэн Синя, и в его груди что-то таяло. —Идиот, — сказал он беззлобно. — Твой идиот, — парировал Фэн Синь, откладывая тетрадь в сторону и притягивая его к себе. В такие моменты Му Цин понимал, что его жизнь разделилась на «до» и «после». «До» — это одиночество, попытки соответствовать чужим ожиданиям, страх быть собой. «После» — это тепло руки в его руке, это спокойный голос, говорящий «всё будет хорошо», это уверенность, что его любят не вопреки, а именно за то, кто он есть — колючего, упрямого, неидеального омегу с аналитическим складом ума. Они всё ещё спорили. Иногда ссорились. Фэн Синь мог быть невыносимо беспечным, а Му Цин — раздражающе педантичным. Но теперь любая ссора заканчивалась не холодной войной, а разговором. Потому что они оба знали — что бы ни случилось, они на одной стороне. Как-то раз, провожая Фэн Синя до двери, Му Цин сказал, глядя куда-то в сторону: —Спасибо. —За что? — удивился Фэн Синь. —За то, что остался. Тогда, в день течки. И после. Фэн Синь посмотрел на него серьёзно, без своей обычной ухмылки. —Мне некуда было уходить, — просто сказал он. — Ты — мой дом, Му Цин. И Му Цин понял, что это самое большое признание, которое он когда-либо слышал. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и наблюдал, как Фэн Синь уходит, пока его силуэт не растворился в вечерних сумерках. Затем он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и улыбнулся. Одиноко и счастливо. Его мир больше не был хрупким. Он был прочным, как камень, выдержавший напор шторма. И он знал, что каким бы ни было будущее, он встретит его не один. Рядом будет этот надоедливый, упрямый, бесконечно родной альфа, который однажды решил, что Му Цин — это его дом. И для Му Цина Фэн Синь тоже стал тем самым местом, где можно было, наконец, перестать бороться и просто быть собой.