Гормональные отклонения

Вечер выдался на удивление спокойным. Се Лянь вернулся домой после долгого, но не утомительного дня — переговоры прошли успешно, и отец отпустил его пораньше с лёгкой, одобрительной улыбкой. Войдя в свою просторную, но уютную спальню, он застал там Хуа Чэна. Тот стоял у огромного панорамного окна, за которым простирался ночной город, словно россыпь драгоценных камней. Он был без пиджака, в расстёгнутой на несколько пуговиц чёрной рубашке, и его профиль в свете луны казался высеченным из мрамора. — Сань Лан, — тихо позвал Се Лянь, и его голос прозвучал как ласковое прикосновение. Хуа Чэн обернулся. Его единственный глаз, обычно скрывающий бездну мыслей, сейчас светился тёплым, безраздельным обожанием. Он молча протянул руку, и Се Лянь, как бабочка на свет, пошёл к нему навстречу. Их поцелуй начался с нежности. Это было не столкновение, а слияние. Губы Хуа Чэна мягко, но настойчиво исследовали губы Се Ляня, словно заново узнавая каждый изгиб. Его руки легли на талию Се Ляня, притягивая его ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра расстояния. — Гэгэ, — прошептал Хуа Чэн, отрываясь на мгновение, чтобы перевести дух. Его дыхание было тёплым на коже Се Ляня. — Сегодня ты позволишь мне любить тебя? Се Лянь в ответ лишь кивнул, его щёки покрылись лёгким румянцем. Он всегда немного стеснялся, и эта его скромность сводила Хуа Чэна с ума. Они медленно двинулись к кровати, не прерывая поцелуя. Руки Хуа Чэна были безжалостно методичны. Он расстёгивал пуговицы на безупречном костюме Се Ляня с таким благоговением, словно разворачивал самый дорогой подарок. Каждый слой одежды, падая на пол, открывал новую порцию безупречно гладкой, золотистой кожи. Когда Се Лянь остался полностью обнажённым, Хуа Чэн на мгновение замер, любуясь им. Его взгляд был тяжёлым, полным такого откровенного желания, что Се Ляню захотелось прикрыться. — Не надо, — тихо сказал Хуа Чэн, угадав его порыв. — Ты прекрасен. Я мог бы смотреть на тебя вечность. Он прислонился к его груди, прислушиваясь к бешеному стуку сердца, а затем начал свой путь вниз. Его губы и язык оставляли влажные, горячие следы на коже. Он ласкал каждую мышцу, каждый изгиб, словно поклоняясь божеству. Дойдя до сосков, он принялся нежно посасывать и покусывать их, заставляя Се Ляня выгибаться и тихо стонать. — Сань Лан… пожалуйста… — взмолился Се Лянь, когда терпение начало изменять ему. Его тело уже было охвачено дрожью, а член напряжённо пульсировал у него на животе. Хуа Чэн улыбнулся своей коварной лисьей улыбкой, но подчинился. Он достал из прикроватной тумбочки флакон с маслом — не с безликим лубрикантом, а с ароматным, цветочным, которое Се Лянь любил. Он щедро смазал свои длинные, ловкие пальцы и приступил к подготовке. Он был невероятно терпелив. Один палец вошёл легко, встречая лишь лёгкое сопротивление. Хуа Чэн двигал им медленно, растягивая, но не причиняя боли, постоянно следя за лицом Се Ляня. — Хорошо? — он спросил шёпотом, добавляя второй палец. — Д-да… — выдохнул Се Лянь, его глаза были закрыты, а губы приоткрыты в беззвучном стоне. Хуа Чэн наклонился и поймал его губы в поцелуе, в то время как его пальцы продолжали свою работу — растягивали, готовили, находили ту самую чувствительную точку внутри. Когда он нажал на неё, Се Лянь вздрогнул всем телом и вскрикнул прямо ему в рот. Убедившись, что он готов, Хуа Чэн убрал пальцы. Он смазал свой собственный, внушительный член и расположился между ног Се Ляня. — Я вхожу, — предупредил он, и его голос был хриплым от сдерживаемой страсти. Он вошёл медленно, давая телу Се Ляня привыкнуть к каждому сантиметру. Было тесно, но боли не было — лишь чувство невероятного наполнения, распирания. Когда он был полностью внутри, они оба замерли, тяжело дыша. — Гэгэ… — прошептал Хуа Чэн, и в его голосе слышалась почти что боль от переполнявших его чувств. Затем он начал двигаться. Его ритм был не таким, как у Фэн Синя — не яростным и животным. Он был глубоким, размеренным, почти молитвенным. Каждый толчок был выверен, чтобы доставить наслаждение. Он входил глубоко, почти до самого основания, и медленно отступал, заставляя Се Ляня скулить от нетерпения. Руки Хуа Чэна не были грубыми. Они ласкали бёдра Се Ляня, его живот, его грудь, словно пытаясь запечатлеть каждую частичку его существа. Он не сводил с него глаз, впитывая каждую эмоцию на его лице — блаженство, стыд, наслаждение, любовь. — Сань Лан… я скоро… — Се Лянь не мог больше сдерживаться. Его тело трепетало, приближаясь к кульминации. — Кончай, гэгэ, — мягко приказал Хуа Чэн, ускоряя ритм. — Кончай для меня. Его слова и очередной точный толчок стали последней каплей. Се Лянь закричал, его тело выгнулось, и он выпустил горячую струю между их животами. Судорожные сокращения его внутренних мышц свели с ума и Хуа Чэна. С низким, сдавленным стоном он достиг пика, заполняя его своим семенем. Он не рухнул на него сразу, а аккуратно опёрся на локти, продолжая смотреть ему в глаза. Затем он мягко поцеловал его в лоб, в нос, в губы. — Я люблю тебя, — прошептал Хуа Чэн. Это были не просто слова. Это был обет, произнесённый в тишине ночи. — Я тоже тебя люблю, Сань Лан, — ответил Се Лянь, его голос был слабым, но без тени сомнения. Хуа Чэн аккуратно вышел и исчез в ванной, вернувшись с тёплым влажным полотенцем. Он нежно вытер Се Ляня, а затем улёгся рядом, притянув его к себе так, чтобы голова Се Ляня лежала на его груди. За окном сиял город, но здесь, в их объятиях, был целый мир. Мир, построенный на безмолвном понимании, безграничном терпении и любви, которая была тихой, как ночь, и такой же бесконечной.