На разных языках

В какой-то момент их отношения всё же достигли той точки, когда какой-то мелкий проступок со стороны другого заканчивался дракой, конфликтом или чем-то подобным.  Резкое чувство теплоты от знания, что рядом есть он, тот самый, к кому можно прийти и эмоционально умереть, растворившись в покое, ушло, заменившись на что-то более грубое. Раздражительность кипела в теле. Здоровая любовь — это же совсем другой диалект, они же не понимают его.  "Третья стадия в отношениях", "это пройдёт со временем" — пустые слова, отскакивающие от стенок в голове подобно эхо. Вся рефлексия давила на мозг сильнее конфликтов, от которых уже хотелось вывернуть все свои внутренности над унитазом. Только сильнее хотелось кричать. Громчегромчегромче. Усталость не столько физическая, сколько эмоциональная, давила всё сильнее, просила отдыха. Уходя в очередной раз в рефлексию, к Йоичи начали приходить мысли о том, что возможно, все эти отношения были ошибкой, а не чем-то, в чём можно было тонуть — в такой необходимой ласке. Исаги жил в глазах Михаэля. Михаэль искал смысл своего дыхания в словах Исаги. Разбивая очередную кружку, крича о том, что виновата другая сторона, вырабатывается привычка игнорировать друг друга. От обиды, от усталости, от злости, от тревоги. О последнем можно говорить более ярко, размашисто.  Они пили друг друга, подобно яду, в надежде, что собственная боль от этого стихнет. Кайзер делал вид, что ему всё равно на то, что они делают друг с другом. Исаги пытался поговорить, вывести на слова, решить всё долгой беседой, тянуть друг из друга слова полушёпотом, а не через кровь, оставляя на друг друге следы, далёкие от нежных поцелуев.  Они путали любовь с абстинентным синдромом, ласку — с желанием быть кому-то нужным. Это разъедало их обоих, но мысль уйти друг от друга ни разу даже не промелькнула.  Срываясь после плохого дня, когда нервы держатся на одном "ну пожалуйста, блядь". Когда хотелось притянуть, сказать, что заебался, когда хотелось прижаться в ответ и сказать: "Я знаю. Я тоже заебался. Давай перестанем творить какую-то хуйню". Наши души переплелись, но так и не смогли стать чем-то единым.  Но это сложно. В его детстве, в его подростковом периоде, Михаэля разговаривать никто не учил. Он не знает, каково это — открывать душу нараспашку, не боясь, что от и так потрескавшейся со всех сторон, не отгрызут кусок в очередной раз. Сейчас слова оставляют более сильный след, чем чужие руки, чем бабочка в бок.  Это тягучее чувство после того, как кто-то из них сорвался в очередной раз, будет с ними ещё долго. Созревать до следующего конфликта, до следующего "я заебался", до следующего "я тоже". В какой-то момент не хватит сил на то, чтобы припираться, чтобы говорить руками в лицо, чтобы не отравлять друг друга фразами на их языке. Руки будут казаться слишком тяжёлыми, чтобы замахнуться. Останется последним вариантом — лишь шептатьшептатьшептать.   Это займёт много времени, но эйфория, преследующее чувство наслаждения во время этого, затянет их надолго. Станет амфетамином, перерастёт в зависимость — хотеть друг друга постоянно, как в самом начале. Боль перестанет маскироваться под преданность, а зависимость — под заботу. Теперь только искренность. Злость, таившаяся так глубоко, развязалась сама под тяжестью груды усталости. В этой тишине они нашли дыхание.  Начнётся, как обычно: хватать друг друга за воротники одежды, слюна вылетает во время крика от злости. Но руки расслабятся, поменяют своё положение, притянут к себе, и лоб уткнётся в плечо, вдыхая носом чужой, но такой родной запах. Душа и руки будут ждать, пока расслабится чужое напряжённое тело, ждать, пока он прижмётся в ответ. Что-то промычит, слушая тихие вдохи-выдохи. Смотреть в глаза — они всегда говорили действиями, а не словами.  Покрывать чужие шрамы лёгкими поцелуями — без грубости, без пошлости. Они нежные, сладкие, шепчут что-то, что понятно только им двоим. Это их непонятный язык, на котором они говорят в совершенстве, хотя ни разу не практиковались. Михаэль позволит притянуть себя ближе, позволяя самому себе прижиматься в ответ — без ощущения возможной угрозы.  Йоичи начинает говорить первым. Михаэль слушает, бродит руками по спине, ощущая под фалангами пальцев мурашки, заползает ими в волосы, путает их. Подставляет своё ухо под чужие губы, чтобы услышать такой родной шёпот. Говорит в ответ, сильнее расслабляются в руках друг друга. Исаги заправляет голубую прядь за ухо, шепчет что-то прямо в губы, целует, оставляя поцелуи-улыбки — быстрые, короткие, нежные.  Слушать такой же шёпот, чужие извинения — что удивительно, оба не помнят, слышали ли когда-то от друг друга что-то подобное. Их чувства спутали сердца друг друга прочными нитями, которые резали мышцы, пускали кровь при каждой грубости. Но сейчас нити, подобно самому дорогому шёлку, ощущались чем-то ужасно близким. Анемоя пробежала по всем сосудам. У Михаэля никогда такого не было, но он по этому ужасно скучал. Снова растворяясь в чувствах к нему, смеясь над неумелыми попытками рассказать о своих чувствах — "я всё понимаю" — звучит тихо, почти на грани звуковых волн китов, летучих мышей. Кайзер не уверен. Он не то чтобы хорошо учился. Он не то чтобы учился вообще.  Он тоже понимает: чувства, мысли, действия. Говорить они о таком оба умеют плохо. Этот пока неизвестный им обоим язык, новый диалект, нуждался в практике. Они всё ещё владеют мастерски только ручным языком. Языком насилия, когда вбиваешь другого в стенку. Языком поцелуев, когда зацеловываешь чужие синяки и шрамы. Когда не извиняешься словами, но виновато опускаешь взгляд. Оба разговаривают на этих диалектах в совершенстве, отточили свои навыки вести разговор до апогея.  Учиться переходить на другую частоту, на которой желания выходят не через руки, не через прикосновения, не через взгляды и шипение от боли после удара. Она тихая. Даже крик на этой волне кажется лёгким и нежным, полным любви. Она укрывает их обоих нежным покрывалом. Она не оставляет на теле следов, но после неё они ещё долго будут ходить с удушающе приятным чувством. Будут носить его бережно, храня с особой аккуратностью.  На следующее "я заебался" следует следующее "я тоже", но на другом языке — непонятным для них обоих. Тихо-тихо, боясь ошибиться.