Министерская тайна.

— Ах, Редгрейв, проходи. — Улыбка, воцарившаяся на лице Альберта, пугающе странным образом источала тепло и доброту, какие мало того, что были совершенно несвойственны этому человеку, но и ужасающе хорошо на нем смотрелись. Человеку, о чьей безжалостности и наклонностях было известно всем членам Ближнего круга, и чья персона всегда оставалась на нейтральных позициях в любого рода конфликтах. Но, что было куда более неожиданно и, в какой-то мере, странно, подобная улыбка внушала стойкое ощущение доверия и комфорта. В мире, где доверие ничего не стоит, а комфорт слишком растяжимое понятие, Калеб словно надел розовые очки, испытывая стойкое чувство того, что пришел не в кабинет к одному из самых жестоких людей министерства, а к своему старому другу, что готов был выслушать все его секреты, терзания и мучения, сохраняя те в тайне от общества. Впрочем, это было отчасти верным суждением, ведь сколько они уже знакомы? Пять лет? Десять? А может все пятнадцать? И главное — не просто знакомы, а по-настоящему близки. Близки во взглядах, в политике, даже в некоторых суждениях. Однако различий во всем выше перечисленном у них было ещё больше, чем схожестей. Смогли бы они назвать в таком случае друг друга друзьями? Возможно. Ведь различия — это не порок. Это первая ступень к крепким взаимоотношениям, какие общество строит веками. И все же… Его внешний вид, элегантный и расслабленный, как у настоящего джентльмена или же, что менее приятно, хозяина положения, словно располагал к себе, не давая даже допустить мысли о чем-то выходящем за рамки нормального. За те невидимые барьеры, устанавливаемые мозгом в целях обезопасить психику от нежелательного влияния. — Альберт. — Слегка кивнув в приветствие, произнес мужчина и незамедлительно ступил вперёд, будто время, отведенное на их встречу, было строго ограничено. Тяжёлая дубовая дверь за его спиной обнадеживающе щёлкнула, замок встал на место, а от людей и хоть какого-то спасения Калеба теперь отделял кусок древесины, покрытый множеством разного рода химических веществ, дабы оно не впитывало запахи и не гнило. — Позволь спросить… Ты ведь в своем письме говорил о подвале? Вопрос в лоб, что было, к сожалению или к счастью, в натуре Редгрейва, не вызвал даже самого крохотного удивления у собеседника, что аккуратно, не делая лишних телодвижений, поправлял расписные чашки, от коих уже исходил клубами пар. Искусный фарфор из-за границы, привезенный специально по заказу, в купе с горячим чаем, налитым несколькими минутами ранее, стоило только получить уведомление о прибытии гостя на этаж, выглядели и впрямь потрясающе, не говоря уже о распространяющемся чудном аромате, медленно охватывающем весь кабинет, словно силясь сгладить углы всхлынувшего напряжения. — Мило, что ты догадался, Калеб. — Острый, буквально пронзающий насквозь взор серых глаз полоснул пришедшего по груди, заставляя недвусмысленно поёжиться, как ежатся от понижения температуры или боли. Однако даже это не спугнуло политика, не дало отступить назад, прочь из этого холодного, мрачного кабинета, где все внимание и почёт были отданы смерти и ее достижению. — Выходит… — Последний шаг, сделанный членом Ближнего круга, подвёл его почти впритык к чужому рабочему месту, подле какого стоял подготовленный заранее стул. Стул для него. — Ты возжелал поступить со мной так же, как с теми, кого отбирал для своих «экспериментов»? Тишина, неожиданно повисшая в пространстве, казалось, передавила Калебу трахею, а вместе с ней и доступ к необходимому для тела кислороду, пока сам он ждал. Ждал ответа и хоть какой-то реакции, будь то гнев, обида, печаль или даже смех. Он ждал чего угодно, лишь бы только не безразличия, с каким начальник двенадцатого этажа взирал на всех: будь то члены Ближнего круга, собственные подчинённые с секретаршей и даже совершенно незнакомые люди. Тому было совершено всё равно на них, пока дело не касалось его самого, и лишь один человек никогда не получал это в отношении себя. Этим человеком, как не сложно догадаться, был сам Редгрейв, что так и застыл, внимательным взором ни то выжидая, ни то наблюдая за хозяином этой обители перед собой, пока сам Альберт наконец не отвлёкся от чашек, окончательно выпрямляясь и устремляя свой взор прямо в глаза собеседнику. Взор, полный чего-то тяжёлого, но совершенно непонятного, будто его владелец пытался скрыть что-то рвущееся наружу или же… Нет. Альберт не был зол, он… Он его оценивал. Открыто, с интересом, свойственным ребёнку, но в то же время не давя, как делает тот же Фергюсон, желая утвердиться в глазах оппонента. — Знаешь… — Начал Де Сальво, плавно двинувшись в сторону и медленно обогнув собственный рабочий стол, за каким проводил большую часть времени. — Когда я писал ответ на твое письмо, — Ему понадобилось всего несколько шагов, чтобы поравняться с Редгрейвом, а после и вовсе уйти ему за спину, останавливаясь вплотную к чужой персоне. — Я думал, что ты испугаешься, осознав, о чём идёт речь, и залезешь обратно в свою норку. — Изящные пальцы, словно заигрывая, коснулись чужого плеча, вызывая непреднамеренное и еле различимое вздрагивание, пока лёгкие самого Редгрейва, словно тот возжелал пробежать небольшую дистанцию, принялись сокращаться чуть активнее, вместе с сердцебиением, что пусть и не слишком заметно, но все же участилось. — Залезешь так глубоко и надолго, что я больше не увижу от тебя этой чуши. Но ты… — Горячее дыхание опалило еле прикрытую воротником рубашки шею, вынуждая Калеба и вовсе замереть, уподобляясь искусно выточенной статуе. — Ты сам пришел в логово хищника. — Сильные руки, будто опасаясь, что добыча может сбежать, окончательно легли на предплечья, закрытые лишь тканью сшитого на заказ пиджака, пока кончик носа мягко провёл вдоль всей шеи, зарываясь в короткие волосы на загривке и открыто вдыхая полной грудью чужой аромат. — Беззащитный, отчаянный. Я бы мог задушить тебя прямо сейчас. — Ладони скользнули вверх, почти неосязаемо плывя над поверхностью одежды, пока не добрались до одной из самых хрупких частей человеческого тела. Части тела, сломать какую можно было одним простым движением, что совершенно не утешало. Калеб тяжело сглотнул, кадык дёрнулся, и длинные пальцы сомкнулись вокруг горла, угрожающе стискивая то лёгкой хваткой, что лишь слегка перекрывала доступ к такому живительному кислороду. — Мог бы растягивать удовольствие, доводя тебя до исступления, заставляя каждый раз оказываться на грани обморока, а после отпускать и давать продышаться. — Внутренний хищник, что тихо дремал большую часть времени, сейчас жадно скалил внутри Альберта свои острые клыки, изнывая от желания вцепиться в эту привлекательную шейку, что так манила стиснуть на ней челюсти, вырывая кусок плоти, или прокусывая лишь верхний слой, чтобы с наслаждением слизать алую кровь. И только холодный расчёт с выработанным за годы самообладанием сдерживали его от этого ужасного и в то же время желанного действа. — Но я ведь не изверг. Стоило только словам слететь с уст Де Сальво, как руки в тот же момент исчезли, давая Калебу жадно вдохнуть полной грудью и прийти в себя, пока ноги его ещё держали. Казалось, сознание Редгрейва попросту покинуло светлый мозг, ведь иначе объяснить его покорность было невозможно. Он ничего, абсолютно ничего не делал. Ни противостоял, ни брыкался, просто подчинялся, подобно змее, изворачивающейся под дудку заклинателя. Но Альберт не владел гипнозом и, что ещё важнее, вроде бы не использовал никакие наркотики, чтобы сделать из мужчины куклу. Тогда что же это было? Ответ лежал на поверхности. На самом, черт бы его побрал, видном месте, но признавать его было бы равносильно признанию, что Де Сальво и впрямь мог повлиять на любого. А всё дело в его обаянии. В его природном умении правильно расположить к себе либо же сделать так, чтобы жертва не ощущала себя дискомфортно. Его тон, манера речи, паузы, касания – всё это набор невербальных ключей, какими Альберт Де Сальво орудовал настолько изящно, что любая, даже самая сложная дверь могла подчиниться ему, позволяя войти внутрь. — Прошу, садись. — Начальник двенадцатого этажа, словно мгновение назад не смыкая свои руки на чужой глотке, уверенной поступью прошел обратно за стол и опустился в кресло, не сводя взгляда с гостя. — Выпьем чаю, обсудим Министерство, дела. А если захочешь, поговорим о погоде или, не знаю, семье. — На устах истязателя невинных душ, что предстал пред Калебом в своем непроницаемом, ангельском обличье, вновь расцвела мягкая, доброжелательная улыбка, не сулящая ничего плохого. И Редгрейв поддался. Пошел навстречу, плавно садясь на уготовленный заранее стул, пока глаза его, полные смешанных эмоций, уставились на чужое лицо. — А если у тебя ещё останется желание, поговорим и об моих экспериментах. Рука, полная сокрытой силы и умеющая подчинить своей воле, мягко коснулась ушка чашки, обхватывая то и плавно поднимая к губам в желании отпить ещё горячий напиток. Калеб, последовавший примеру хозяина кабинета, тоже взялся за чашку, но остановился на полпути спустя всего несколько секунд, застыв с изящным фарфором в руке и внимательно всматриваясь в человека напротив. — Калеб, подмешивать что-то в напиток крайне банально и совершенно мне не по вкусу. — С лукавым разочарованием ответил на пытливый взор Де Сальво, ставя чашку тончайшей работы обратно на стол и наблюдая, как Редгрейв, словно все ещё не доверяя, опять потянул разгорячённый фарфор к своим губам. — Я больше предпочитаю пропитанную нейротоксином тряпку. Быстро, эффективно и нетрудозатратно. — Пока Альберт всё это говорил, мужчина напротив уже успел сделать глоток, позволяя прелестному букету ягод расцвести у себя на языке. — Хотя знаешь... Банальность тоже имеет свою прелесть, не правда ли? Чай, находившийся на полпути к желудку, вместе со словами Альберта заставил политика весьма сильно поперхнуться, так, что горло ещё долго будет саднить, и с гневом обратить собственный взор на коллегу. Коллегу, что был чрезмерно доволен своим поступком и, казалось, через силу сдерживал ехидную улыбку. — Извини, просто твоя подозрительность до ужаса умилительна. — Откинувшись в кресле, произнес де Сальво. — Альберт, твое чувство юмора, как и психика, явно выходит за грани понятия нормальности. — Сухо бросил Редгрейв, убирая руки от чашки, словно все ещё опасаясь, что в ней что-то есть. — Не находишь говорить подобное мне в лицо опасным? — Лик мужчины, до этого источавший расслабление, неожиданно приобрел ещё и нечто отдалённо напоминающее мелкое разочарование. Не то насыщенное и шуточное, каким только недавно одарил коллегу Альберт, а настоящее, но пока хорошо скрываемое и почти незаметное. — Я нахожу лишь то, что ты опасен для министерства и людей в частности. — Резковато выпалил Калеб. — Я просил тебя в письме, попрошу и сейчас: пожалуйста, Альберт, одумайся и остановись. Это чудовищно!